Read the book: «Чужая невеста для телохранителя»

Глава 1

Я сидела на полу гостиной, наблюдая за тем, как моя маленькая сестра пытается построить башню из конструктора. Ей всего пять, и она ещё не понимает, что именно произошло. Рядом на диване сидит мой брат-подросток, спрятав глаза в экран телефона, бездумно листает ленту.

Ещё недавно наш мир казался крепким и надёжным. Незыблемым. Благополучным. Еще недавно наш отец сидел в своем любимом кресле, а теперь там пустота.

Дверь скрипнула, и я подняла голову.

В проёме появилась мать. Она опиралась на руку мужчины, который помогал ей идти.

Я знала его с детства. Отец называл его другом, советчиком, человеком слова. Именно он стал опорой для нас в эти ужасные дни.

— Детям лучше выйти, — тихо сказал мужчина, и мать кивнула.

— Мария, уведи их наверх, — бросила она няне.

Дверь за ними закрылась, и я осталась наедине с матерью и этим человеком.

— Аврора… Ты должна знать, что, — начала мать хрипло. — Твой отец… он не просто ушёл от нас. Он оставил нам тяжёлое наследство.

— Твой отец ушёл из жизни, потому что сильно задолжал... — продолжил мужчина.

Задолжал? Но мы же богаты! Черт возьми, мы всегда были богаты. Сколько я себя помню.

— Этого не может быть! Он… он бы сказал нам.

— Он не хотел, чтобы вы знали.

— И сколько же мы должны? Каков размер долга?

— Мы должны будем продать дом... — обречённо сказала мать. — Всё это… всё, что ты видишь вокруг себя — исчезнет. Твоему брату придётся уйти из лицея, ты тоже не сможешь продолжить учиться… София… я даже не знаю, как я буду её растить одна. Но самое страшное... Нам уже угрожают, Аврора! Люди, которым твой отец задолжал… они не отступят. Я боюсь, что однажды кто-то придёт за нами и заберёт последнее, что у нас еще есть — нашу жизнь...

— Что же нам делать? — в отчаянии от услышанного крикнула я.

— Тебе… Тебе нужно будет кое-что сделать, дочка…

Она замолчала, взгляд её скользнул в сторону, на мужчину рядом.

— После смерти твоего отца только он… Он один остался рядом. Только благодаря ему кредиторы не выгнали нас на улицу еще вчера. И… он готов сделать больше. Он готов взять на себя все долги.

Она медлила, словно надеялась, что кто-то другой скажет это вместо неё. Но мужчина рядом всё ещё молчал, позволяя ей самой произнести то, что навсегда изменит мою жизнь.

— Он… — мать сглотнула. — Он хочет, чтобы ты стала его женой.

Мужчина смотрел прямо на меня — взгляд твёрдый, тяжёлый, такой, от которого хотелось отвернуться.

— Ты должна будешь выйти за меня замуж, — произнёс он ровно, словно говорил о чём-то самом обыденном. — Долги будут закрыты. И твоя семья будет в безопасности.

— Что за чушь? Вы мне в отцы годитесь! Как вам не стыдно?

— Аврора! — одёрнула меня мать. — Как ты разговариваешь!

Но я продолжала, в надежде воззвать к его совести:

— Вы — друг моего отца! Что бы он сделал, если бы узнал, что вы предлагаете такое его дочери? Той, которую вы знали с детства!

— Твой отец сказал бы, что я лучший выбор для тебя…

— Это ложь! Если бы мой отец был жив, он бы вышвырнул вас за дверь за один только грязный намек!

— Если бы он был жив… — процедил старик сквозь зубы. — Однако он мертв. И я — единственный, кто способен защитить тебя и всю твою семью. Единственный, кто сможет решить ваши проблемы.

— Я ни за что не соглашусь. Я лучше умру!

— Что ж... Это мне нравится даже больше, — хмыкнул старик. — Огонь в глазах. Главное — вовремя его укротить. Осторожнее, девочка. Я пока терплю твои капризы... Но потом…

И тут я впервые по-настоящему почувствовала исходящую от него опасность.

— Мама… — я обратилась к ней, надеясь на поддержку. — Скажи ему! Ты ведь понимаешь, что это безумие! Папа бы никогда…

— Твой отец сделал свой выбор. Он бросил нас. А ты слишком молода и упряма, чтобы понять какую милость оказывает нам друг нашей семьи. Однажды ты поблагодаришь его.

— Но я не могу быть его женой, мама! Я никогда его не полюблю…

— Любовь, — мать горько усмехнулась. — Я любила твоего отца, Аврора, всей душой. И что вышло? Я осталась одна — с детьми, с долгами, с кредиторами, готовыми растерзать нас на куски. Любовь — это красивая сказка, в которую приятно верить. Но сказки не платят за дом, не кормят твоих брата и сестру, не дают охрану, когда тебе угрожают.

Её пальцы дрожали, но голос звучал твердо, будто закаленный разочарованием.

— У тебя есть шанс на лучшее, Аврора. За этим мужчиной ты будешь как за каменной стеной. Да, он старше. Но он… Будет рядом. Нас до сих пор не выкинули на улицу только лишь потому, что он протянул нам руку помощи…!

— Достаточно, — внезапно раздался низкий голос старика. — Ты упомянула об отце, Аврора... У твоего отца остались враги, которые не оставят вас в покое. Поэтому я приставлю к вам охрану. Того, кому доверяю больше, чем себе самому. Шах! — позвал он. — Подойди сюда!

В комнату вошёл молодой мужчина. Высокий, широкоплечий, в чёрной кожаной куртке. Татуировки уходили под воротник и спускались по кистям. Красивое лицо казалось совершенно непроницаемым, в холодных серых глаза — ни намёка на хоть какие-то эмоции.

— Отныне он будет рядом с тобой. Всегда.

— Спасибо вам, — сказала мать тихо. — Теперь я спокойна!

— Нет! — вырвалось у меня. — Не смейте приставлять ко мне своего цепного пса! Ты думаешь, он будет защищать нас, мама? Да никакой он не охранник, он мой надсмотрщик! Он будет следить за каждым моим шагом, докладывать ему обо всём! От кого он меня защитит? От каких-то воображаемых врагов? Нет! Он нужен, чтобы держать меня на цепи, как собаку!

— Аврора! — мать резко встала. — Замолчи!

Я вдруг ясно ощутила, что кричу в пустоту, что мои слова — всего лишь удар о каменную стену, которая даже не дрогнет. Они ничего не изменят в моей судьбе, которую уже решили за меня.

Я рванула к двери, но тут — мой надсмоторщик. Стоит, перекрыв мне проход. Скрещенные на груди руки, холодное лицо, на котором нет ни удивления, ни злости, ни жалости.

— Отойди! — я толкнула его изо всех сил обеими руками. С отчаянием, со всей яростью, что во мне копилась.

Но он не двинулся. Словно я ударила не человека, а каменную глыбу.

Но тут он сам сделал шаг в сторону, разрешая мне пройти. Я пулей выскочила из комнаты.

Но за моей спиной тут же раздались шаги. Этот человек действительно собирался следовать за мной повсюду...

Глава 2

Я захлопнула дверь своей комнаты и сползла на пол, не включая свет. Обхватила голову руками, чувствуя, как виски пульсируют, как тошнит от злости и обиды.

Старик с его предложением. Мать, которая, вместо того чтобы встать за меня горой, давит, уговаривает, пугает. И этот… Шах. Мой надзиратель.

Я взяла в руки телефон, чтобы выдернуть себя из этого водоворота мыслей, и увидела сообщение от друзей:

«Сегодня собираемся у Лизы, приезжай, нам очень хочется тебя поддержать».

Я на автомате набрала:

«Ребят, у меня сейчас, мягко говоря, нет настроения».

И уже хотела убрать телефон, но в ту же секунду вспыхнуло новое сообщение.

«Вот поэтому и нужно прийти. Ты хочешь с ума сойти, сидя одна в своей комнате? Приходи, хоть немного отвлечься».

Как будто от этого можно отвлечься! Как будто разговоры, музыка и вино способны стереть из памяти каменное лицо Шаха, тяжёлый взгляд старика и материнские слёзы.

Я хотела написать резкое «нет», но пальцы дрогнули и замерли над клавиатурой. Может, действительно… выбраться хотя бы на пару часов? Конечно же, не веселья ради, а ради того, чтобы на миг снова почувствовать себя живой, а не пленницей, погребенной в собственном доме.

Я кусала губы, глядя на экран. Сердце стучало глухо и тревожно, словно знало, что ничего хорошего мое решение не принесёт.

«Ладно. Я подумаю».

Тут же посыпались радостные реакции, а Вадим, мой близкий друг, написал: «Я за тобой сейчас приеду!».

Я накинула куртку, схватила сумку и вышла в коридор. Там стоял, прислонившись к стене, тот самый «цепной пёс», которого приставили ко мне, будто я опасный преступник.

Впервые я услышала его голос. Низкий, спокойный, но по коже от него пробежал холодок:

— Ты никуда не пойдёшь.

Эти слова были словно стальная решётка, которую он только что захлопнул у меня перед лицом.

— Не тебе решать! — выдохнула я.

— Ошибаешься. Решать именно мне.

Я схватилась за ручку двери, рванула ее на себя, но тут же почувствовала, как его ладонь легла сверху — тяжёлая, теплая, и с силой сжала.

— Ты что творишь? — вскрикнула я, отдергивая руку. Эта неожиданная вспышка боли меня шокировала. Никто не смел причинять мне боль! За всю мою жизнь меня никто и пальцем не тронул!

— Спасаю тебя от глупостей, — сухо ответил он.

Я толкнула его ладонью в грудь — резко, всем телом, так, что сама чуть не упала назад. Он не шелохнулся. Ещё толчок — сильнее. Ноль реакции. Будто я пыталась подвинуть гранитную глыбу. От этого бессилия у меня защипало в глазах.

И тогда я сорвалась — стала бить его кулаками в грудь, в плечо, куда придётся.

— Ты чудовище! — выкрикнула я. — Тюремщик!

Удары мои стали слабеть, силы уходили вместе с отчаянием. Я вдруг поймала себя на том, что стою, прижавшись лбом к его груди, и тяжело дышу. Руки всё ещё судорожно сжаты в кулаки, но они бессильно повисли, не в силах подняться снова.

— Полегчало? — тихо спросил он.

Я резко отшатнулась. Слёзы жгли глаза, но я не хотела, чтобы он их видел.

— Ты… ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу! — сказала я глухо.

— Ненавидь сколько влезет. Но ты не переступишь этот порог.

— Ладно... Ты победил.

Я вернулась в свою комнату. Пусть думает, что я смирилась. Но я не сдамся. Никогда.

Окно оставалось моим шансом.

В детстве я так спасалась от отцовских наказаний: стоило ему запереть меня, как я вылезала наружу, цепляясь за выступы и карниз, и неслась по двору к подружке. Ни разу не падала. Ни разу не попадалась.

Я стояла у окна, не отрывая глаз от темноты за стеклом. Наконец, её рассеял свет фар подъезжающей к дому машины.

Я забралась на подоконник, осторожно высунулась наружу. Подо мной — козырёк, узкий, скользкий, но знакомый до боли. Мысль о том, что я сейчас снова сделаю шаг в пустоту, как когда-то в детстве, подстёгивала, а не пугала.

Тело ухнуло вниз, но падения как будто не произошло. Я рухнула в чьи-то крепкие объятия, и удар об землю оказался мягче, чем ожидала.

— Ну что, птичка, — раздался его низкий, спокойный голос. — Вздумала полетать?

Шах смотрел на меня сверху вниз, и в глазах его нет ни тени удивления. Он заранее знал, что я попытаюсь выбраться?!

— Пусти! — я дёрнулась, но он крепко держал меня.

Его губы тронула едва заметная усмешка.

— После того, как ты едва не свернула себе шею? Нет, Аврора. Я тебя никуда не пущу.

Я дернулась снова. И в этом отчаянном рывке были накопленные за все эти страшные дни злость и отчаяние — и они сделали меня сильнее на одну-единственную секунду. Его пальцы на моей талии разжались, и я, не дожидаясь, пока он снова сомкнёт хватку, рванула в сторону.

Я почти не чувствовала тела — только отчаянный порыв: успеть, вырваться, сбежать.

Запрыгнула в распахнутую дверцу машины.

— Жми на газ! — выкрикнула я. — Быстро!

Ошарашенный Вадим вжал педаль. Машина дёрнулась вперёд, колёса взвизгнули по гравию.

Я вжалась в сиденье. Я всё ещё чувствовала на себе его взгляд, прожигающий кожу, который обещал: черт с два, я позволю тебе сбежать...

— Что это сейчас было? Что это за тип у твоего дома? — спросил у меня Вадим.

Я открыла рот, но не успела произнести ни слова — резкий удар сотряс машину, нас швырнуло вперёд. Я вскрикнула, вцепившись в сиденье.

— Чёрт! — выругался Вадим, удерживая руль. — Что за… У меня новая тачка! Только что из салона!

Я обернулась. Позади нас, в потоке темноты и редких фонарей, нёсся силуэт мотоциклиста. Казалось, что он вот-вот врежется в нас снова, вытеснит с дороги.

— Кто это? — крикнул Вадим, вцепившись в руль. — Что, черт возьми, происходит?

Он снова врезался — удар, скрежет, машину качнуло. Я вскрикнула, а Вадим едва не потерял управление.

— Он нас убьёт!

Но я знала: Шах не собирается нас убивать. Он всего лишь хочет остановить нас. Он не даст мне уйти, даже если для этого ему придётся разбить чужую машину.

— Что за псих! — заорал Вадим, когда Шах врезался боком с такой силой, что машину качнуло и едва не вынесло с дороги. — Он нас угробит к чёртовой матери!

Мотоцикл вырвался вперёд, обогнал нас и оказался прямо перед нами.

Вадим ударил по тормозам, а Шах прибавил скорость, развернул мотоцикл и пошёл на таран.

В следующую секунду железо ударило в железо. Авто дёрнуло вбок, и я ударилась о панель. Мир вокруг взорвался ослепительной болью.

Я подняла глаза — и увидела его. Шах приближался. Его мотоцикл завалился набок, но он сам двигался уверенно и спокойно, будто и не было этой бешеной гонки.

Дверь машины распахнулась. Он наклонился, и, прежде чем я успела что-то предпринять, я снова оказалась в его объятиях.

— Пусти! — я ударила его кулаком в грудь. — Ты не имеешь права!

И вдруг он и правда меня отпустил... Просто разжал хватку.

Потому что его телефон зазвонил, и он должен был ответить. Я осталась стоять на том месте, куда он меня поставил, пытаясь услышать хоть что-то из обрывков его коротких, глухих ответов по телефону.

Потом он убрал телефон, посмотрел на меня и бросил небрежно:.

— Можешь идти.

— Что...?

— Можешь валить… Куда ты там так хотела.

Тяжелая тень его взгляда скользнула по мне на прощание, после чего он сел на мотоцикл и уехал, оставив меня в полнейшей растерянности.

Что это только что было?!

Глава 3

Музыка гремела так, что казалось — стены дрожат. Свет мигал, резал глаза, а я пила, пила, пила, надеясь, что алкоголь смоет всю ту невыносимую смесь злости, отчаяния и пустоты.

Вадим оживленно рассказывал нашим общим друзьям, как мы попали в аварию из-за того, что какой-то псих, которого я назвала своим охранником, гнался за нами. Он пытался преподнести это как забавный эпизод, несмотря на то, что ему пришлось смывать кровь с лица и застирывать рубашку. Я тоже старалась поддерживать всеобщую атмосферу веселья, но на самом деле мне было совсем не до него.

Я приехала в клуб не для того, чтобы веселиться. Мне нужно было заглушить шум в голове, заглушить воспоминание о том, как его ладонь впивалась в мою руку, как он выволок меня из машины. О том, как его глаза смотрели на меня, пронзая до самого сердца.

Я жестом подозвала официанта. Тело отказывалось напиваться, сознание оставалось чересчур ясным, хотя я уже чувствовала, как качается под ногами пол.

— Аврора, ты тормозни, — шепнул Вадим мне на ухо. — Тебе уже хватит. А то придется тебя на руках нести…

— Пошли танцевать! — я потащила его в самую гущу людей.

Я хотела раствориться в этом ритме, в чужих прикосновениях, в чужих лицах, но ничего не получалось. Я повсюду видела его. Его руки, сжимающие меня. Его глаза.

Видела его даже там, где его быть не могло. В отблеске огней на зеркальной стене, в силуэте у входа, в татуированных руках какого-то парня, мелькнувшего рядом.

Я вернулась к столику.

— Эй, красотка, ты слишком хороша, чтобы сидеть одна, — бросил мне незнакомец и поставил передо мной коктейль. Я была только рада — теперь, когда у меня совсем нет собственных денег, когда все мои карточки заблокированы, мне остается только гулять за чужой счет.

Я схватила бокал и почти залпом его осушила.

— Ты, кажется, перебарщиваешь, — Вадим тронул меня за руку. Я увидела, что у него нос распух от удара об руль. Мне стало жаль его. Он так пострадал из-за меня... И его новая машина.

— Я в порядке. Просто хочу… развеяться.

Он нахмурился, хотел что-то еще сказать, но я уже встала и снова пошла на танцпол.

Но на этот раз ноги вели себя странно — не слушались, как будто мигом стали ватными. Перед глазами все поплыло гораздо сильнее. Я осела на пол, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось слишком быстро, дыхание сбивалось, а мысли путались.

"Со мной что-то не так…" — пронеслось в голове.

Но я отмахнулась. Наверное, наконец подействовал алкоголь.

Я оглянулась по сторонам — люди смеялись, танцевали, касались друг друга. Никто не смотрел на меня. Но у меня было отчётливое ощущение, что за мной следят.

Что он где-то здесь.

Шах.

Я даже на секунду поверила, что вот сейчас увижу его в толпе.

Как только я встала, клуб закружил меня в своей бешеной воронке. И стало ясно как день: я уже ничего не контролирую.

Тело не слушалось. Кожа горела, как в лихорадке, волосы липли к вискам. Реальность вокруг сыпалась, как песок сквозь пальцы.

Мне нужно было срочно выбраться из толпы, в которой я начинала задыхаться.

— Аврора! — донесся до меня крик Вадима, и я оглянулась. Он пробирался за мной.

Я почти добралась до выхода, я уже чувствовала впереди прохладу ночи, но тут на меня что-то налетело, сбило с ног.

Меня прижали к земле, так, что грудь сдавило. Руки грубо выворачивали назад. Я кричала, но сама не слышала своего голоса, он растворился в общем шуме, в панике, в чьих-то выкриках.

— Лежать! Руки за голову!

Перед глазами замелькали тени в черных куртках, вспышки фонарей, чужие лица в полумраке клуба. Музыка оборвалась, будто кто-то выключил рубильник.

— Вы че творите…! — успел крикнуть Вадим прежде, чем его тоже уронили на пол рядом со мной.

Я видела, как его прижимают ногами к полу, бьют тяжёлым ботинком в бок. Его лицо оказалось прямо напротив моего — перекошенное от боли, глаза полные ужаса.

В следующую секунду холодный металл сомкнулся на моих запястьях — наручники.

— Это какая-то ошибка! — услышала я крик Вадима, которого волокли к выходу. — Вы за это ответите!

Голос его сорвался, захрипел, когда кто-то ударил его, чтобы он заткнулся.

Меня тоже подняли и толкнули вперед, заставляя идти. В голове вспыхнула запоздалая мысль: «Коктейль… мне туда что-то подмешали…»

Глава 4

Меня запихнули в машину с решетками на окнах.

— Я ничего не делала! — закричала я, но в ответ лишь услышала:

— В отделении объяснишь.

Всё происходящее казалось каким-то дурным сном. Но сны не бывают такими реальными — с металлом, который режет кожу на запястьях.

Когда меня посадили на металлический стул в кабинете следователя, я чуть не завалилась на бок — настолько ватным и ослабленным было тело.

Они что-то записывали, щёлкали ручками, переговаривались. Я не понимала, что вообще происходит.

— Вам вменяется хранение, сбыт и распространение запрещенных веществ, — произнёс мужчина в форме.

— Что? — я вскинулась, но тут же почувствовала, как наручники болезненно дернули запястья. — Нет! Это ошибка! Я… я не… Я даже не знаю, о чем вы говорите!

— Мы обнаружили следы запрещенных веществ у вас в организме, — холодно отрезал другой. — Где брали? Кто передавал вам вещества?

Я вспомнила тот последний коктейль — как он сладко обжег горло, когда я почти залпом выпила его. Ухмыляющееся лицо незнакомого парня, когда он протянул мне бокал…

— Я жертва, понимаете?— попыталась объяснить я. — Мне что-то добавили в коктейль!

Мне не верили — это было ясно даже по взгляду, который полицейский бросил на меня. Для них я была просто очередной "дилеркой", богатенькой девчонкой, которая решила подзаработать на таблетках. Меня слушали ровно столько, сколько нужно было, чтобы создать видимость.

Потом в комнату завели Вадима. Он выглядел уже не таким дерзким и уверенным, каким всегда любил казаться, а испуганным и растерянным. Он тоже пытался оправдываться, но его почти не слушали, как и меня.

Я смотрела на свои колени, ободранные об асфальт, и не могла поверить, что это всё действительно происходит со мной. Я знала только одно: всё происходящее — ловушка. И выбраться из неё будет куда сложнее, чем из отчего дома этой ночью.

— Сейчас проведём обыск, — услышала я голос.

У меня не было сил сопротивляться, но сама мысль о том, что меня будут обыскивать, вызывала тошноту.

Они схватили мою сумочку, которая лежала на столе, достали оттуда помаду, зеркальце, пачку жвачки и… Маленький прозрачный зип-пакет, в котором лежали таблетки.

– Это… это не мое! – выдохнула я испуганно. – Мне подбросили!

Они переглянулись между собой с такой снисходительной улыбкой, словно слышали эту фразу тысячу раз.

В этот момент Вадим дернулся вперед.

– Это мое! – выкрикнул он. – Это всё мое, ясно? Она тут вообще ни при чем!

Один из офицеров криво усмехнулся:

– Значит, барыжил ты, а она помогала? Значит вместе и будете отвечать.

Я не понимала, что страшнее – перспектива, что они действительно поверят в эту абсурдную версию или то, что Вадим и правда каким-то образом замешан.

Одно я знала точно: он увяз вместе со мной. Неважно, виноват он или нет, для них мы уже были одним целым.

– Нет! – крикнула я. – Вадим тут не при чем, так же, как и я! Вы не имеете права… Мне нужно позвонить матери! Немедленно!

Мне неожиданно безропотно принесли телефон. Когда мама сняла трубку, я заговорила торопливо, сбивчиво: всё вывалила разом — про клуб, про коктейль, про задержание, про таблетки, про Вадима. Я ждала от нее криков, истерики, слез, чего угодно… но только не этого.

— Успокойся, — только и сказала она. Она не удивилась. Будто ждала чего-то подобного.

— Мама, — я задыхалась, слова путались, — ты не понимаешь, они нашли у меня таблетки, я не знаю откуда, они думают, что я… что я с Вадимом… что я тоже… — я не могла договорить. Горло сдавило, в глазах поплыли слёзы. — Я прошу тебя, сделай что-нибудь!

— Аврора, я предупреждала тебя, что это всё плохо закончится.

— Мама… пожалуйста… я не знала, я не виновата, я…

— Я поняла, — перебила она. — Сейчас пришлю человека. Он знает, что делать. Тебе нужно слушаться его во всем.

— Какого человека? Кто он? Что он будет делать?

— Жди, Аврора. Он скоро придет.

И после этих слов она бросила трубку.

Глава 5

Следователи еще пытались задавать мне какие-то вопросы, но лениво, словно сами понимали бессмысленность этих диалогов.

Навязчивое, тяжёлое ощущение, что мать всё знала заранее, не оставляло меня.

Почему-то мне казалось, что за мной приедет именно Шах. Внутри поднималось странное чувство — смесь тревоги, страха, ожидания и какого-то болезненного предвкушения. Я почти слышала его шаги.

Наконец дверь распахнулась, и я на секунду задержала дыхание.

Но это был не он. На пороге появился старик с холодным взглядом. Надо же, Виктор Аркадьевич лично заявился в участок, чтобы забрать меня.

Самое странное началось в тот же миг: словно по невидимому сигналу, полицейские один за другим встали, и, не говоря ни слова, просто ушли, будто им здесь больше нечего было делать. Словно их работа уже закончена. Вадима тоже вывели из кабинета.

Меня оставили один на один с этим человеком. Его тяжёлый взгляд прожигал меня, а улыбка, в которой не было ни капли тепла, заставила кожу покрыться мурашками.

— Ну что, Аврора, — произнёс он, — крепко же ты встряла... И подставила заодно своего дружка. А ведь я предупреждал, что враги твоего отца не дремлют. Но ты меня не послушала. Вот и доигралась.

И меня вдруг осенило — это он. Не какие-то там мифические враги отца, о которых он и мать все время твердили, а именно он — тот, кто всё это устроил.

— Ты хоть понимаешь, во что вляпалась? — он продолжал давить на меня. — Это серьезная статья. Тебе светит срок, реальный срок. А твой дружок? Ему тоже не позавидуешь. Сядете оба. Впаяют вам самую вышку.

Я начинала задыхаться от ужаса и бессилия. Слёзы обожгли глаза, но я упрямо моргала, не желая давать ему того, чего он добивался.

Он наклонился ближе, коснулся моих волос, ласково погладил.

Я резко дернулась. Мне ужасно захотелось его ударить, но руки у меня все еще были скованы.

Он отстранился и с лёгким вздохом, как будто подытоживая, сказал:

— Но я могу помочь.

Я замерла, всхлипывая. Что для меня страшнее: тюрьма или его "помощь"?

— Ты выйдешь отсюда сегодня же. Но цена… Ты ее знаешь.

Не предложение — приговор. Ловушка, в которую меня загнали.

В этот момент я подумала о матери и, наконец-то, всё поняла. Они заодно. Он и моя мама.

Я была совершенно одна — одна против всех.

Вместе с отчаянием пришла ярость.

— Это всё вы устроили! Всё это ваша работа!

Улыбка дрогнула на его губах. Он даже не думал отрицать.

— У полиции достаточно улик, чтобы отправить твоего дружка за решётку лет на десять, а то и пятнадцать. Готова, что из-за тебя пострадает невиновный? Его вина лишь в том, что он влюблен в тебя, Аврора.

Я почувствовала, как на спине выступил холодный пот.

— Есть только один выход...

— Никогда! — сорвалось с моих губ. — Слышите? Никогда!

Его улыбка дрогнула, но не исчезла. Он смотрел на меня с любопытством, словно изучал загнанное в угол животное, которое вдруг попыталось оскалиться.

— Ты — глупая девчонка. Сегодня же тебя увезут в СИЗО, и твой друг окажется там же. Тогда посмотрим, как ты запоёшь...

Меня посадили в одиночку. Каморка была совсем крошечной: бетонные стены, жесткая кровать и решётчатое окно под потолком, куда почти не проникал дневной свет.

Я не знала, сколько времени прошло. Неделя? Больше?

Мне снились кошмары, и я уже не понимала, где сон, а где явь. Я просыпалась в холодном поту, думая, что кто-то стоит у двери. Иногда мне казалось, что я слышу голос отца.

Мыслями я снова и снова возвращалась к нему. Он мог быть строгим, даже суровым, но я всегда знала, что он хочет для меня самого лучшего. Что он просто меня обожает. Я — его первенец, его маленькая избалованная принцесса.

Я помнила, как он говорил, что со мной никогда ничего не случится, пока он рядом.

Но его больше не было рядом. Его вообще больше не было.

Однажды мне вдруг привиделось его лицо — слишком явственно, слишком живо.

— Папа… — прошептала я, и слёзы сами потекли по щекам. — Как ты мог меня оставить? Как ты мог вот так бросить меня одну?

— Я бы никогда не оставил тебя, дочка. Не верь им. Ищи правду...

Видение растаяло в воздухе камеры.

Тут же отворилась тяжелая дверь. Свет из коридора хлынул в камеру, растворяя темноту, в которой я жила все эти дни, и ко мне в камеру зашла моя мама.

— Аврора, — произнесла она хрипло, — упрямая девчонка… Сколько ты еще будешь упираться?

Я молчала.

— Если тебе не жаль сестру и брата, если тебе плевать на мать, — она приблизилась ко мне, — то хотя бы себя пожалей. Тебе что, нравится сидеть в этой дыре, где день за днем ты теряешь рассудок? Ты хочешь, чтобы я похоронила не только твоего отца, но и тебя?

Она подошла вплотную, заглянула мне в глаза.

— И подумай в конце концов о нас. О брате и сестре, которые пострадают из-за твоего эгоизма. Они ничего плохого не сделали, но они будут расплачиваться за твоё упрямство. Им перекроют все дороги, все возможности... Ты готова похоронить их будущее ради своей гордыни?

Мать ударила именно туда, где больно. Я не хотела, чтобы пострадали близкие мне люди. Сестра, брат, мать, Вадим...

— Здесь тебя будут держать столько, сколько сочтут нужным, — мама резко наклонилась ко мне. — Неделя? Месяц? Год? Сколько ты ещё выдержишь? Они доведут тебя до того, что ты сама будешь умолять об их условиях.

И вдруг я поняла, что единственное, чего я жду — это чтобы она хоть на секундочку прижала меня к себе, как когда-то в детстве, когда я болела или плакала. Я ждала этого прикосновения, слов утешения, хоть крохи любви.

Но мать только выпрямилась и сухо сказала:

— Я сделала все, что могла. Дальше решай сама.

Дверь захлопнулась, и невыносимая тишина накрыла меня с новой силой.

И в ту же секунду во мне что-то сломалось. Я соскользнула вниз, к стене, осела на грязный пол, прижалась лбом к холодному бетону.

Я плакала и клялась, что однажды отомщу тому, кто разрушил мою жизнь. Я жила этой мыслью, дышала ей, и только она придавала мне сил.

Глава 6

Мать стояла за моей спиной и расчесывала мои длинные волосы.

— Как они испортились! — проворчала она. — В тюрьме вода совсем жесткая. И ты так похудела... Смотри на себя: кожа да кости! И перестань плакать, наконец! Из-за слёз у тебя лицо распухло, и красоты твоей как не бывало!

— А для кого мне нужно быть красивой? Для старика?

Мать нахмурилась, но ничего не сказала. Провела гребнем чуть резче, распутывая пряди.

А я едва слышно, почти шёпотом, спросила:

— Ты можешь рассказать мне, как именно умер отец?

Она сделала вид, что не слышит.

— Мам, пожалуйста! Скажи мне, как это произошло? Как он… это сделал?

Она резко дёрнула расчёску.

— Перестань, Аврора. Ты не понимаешь...

— Я понимаю, что здесь что-то не так! Папа мне сам сказал, что он не делал этого! И ты… ты точно знаешь больше, чем говоришь!

— Аврора! — мама испуганно уставилась на меня. — Ты, кажется, сходишь с ума!

Вдруг дверь распахнулась.

— Что ты здесь делаешь? — вырвалось у меня, когда я увидела на пороге Шаха. — Это моя спальня! Ты не имеете права сюда входить! Мама, скажи ему!

Но она швырнула расчёску на столик так, что та с грохотом ударилась о зеркало, и сразу же вышла.

И я поняла, что Шах имеет право делать вообще всё.

Он прошёл мимо, поставил у стены ящик с инструментами, достал молоток и длинные металлические полоски.

Я растерянно наблюдала за тем, как он отодвигает занавеску, распахивает створку окна, точно собирается его чинить. Но через секунду до меня дошло: он вовсе не чинить его собирается!

— Что ты делаешь? Остановитесь! Немедленно остановись!

Он заколачивал окно, из которого я однажды уже выбралась.

Я сорвалась с места, не выдержав этого глухого звона молотка, этого спокойного и обречённого ритма, с которым он загонял гвозди в дерево, лишая меня воздуха, лишая хоть какой-то надежды. Я кинулась к нему, вцепилась в его руку.

Он повернул голову, встретился со мной взглядом. Ни ярости, ни злости, ни даже раздражения. И в ту же секунду его рука, сильная, неумолимая, сжала мое запястье и мягко, но безоговорочно отодвинула меня от себя.

Я бессильно рухнула на кровать.

Молоток снова стукнул по дереву, и я закрыла уши ладонями, чтобы не слышать этого звука.

— Что же с тобой случилось, что ты стал… Сторожевым псом для мерзавца? — тихо спросила я

Я помолчала немного, ожидая ответа, но его, конечно, же не последовало.

— Ты же не родился таким! Ты, наверняка, был хорошим маленьким мальчиком, — продолжила я говорить больше сама с собой. — У тебя была мать, отец… Что же с тобой произошло? Неужели в тебе не осталось ничего человеческого? Ни чувств, ни жалости, ни… души?

Я понимала, что это бесполезно, что ему всё равно. Что он останется глух к моим словам.

Ну а что еще от него можно ожидать? Сторожевым псам не положено разговаривать...

— Мои родители погибли, — вдруг неожиданно раздался его голос.

— Что...? — я приподняла голову.

Он замер. Так и стоял несколько секунд, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, будто решая стоит ли говорить дальше.

— Мои родители погибли, — повторил он так же отрешённо. — Когда я был совсем маленьким. И тот, кого ты только что назвала мерзавцем, взял меня на воспитание.

— Взял на воспитание… — глухо повторила я. — То есть заменил тебе семью?

— Он и есть моя семья, — отрезал Шах.

Я внимательно смотрела на его лицо, пытаясь уловить в нем хоть какой-то намёк на застарелую боль, на сожаление, на злость за украденное детство. Но оно оставалось непроницаемым, как будто он рассказывал не свою, а чью-то чужую трагическую историю.

— А если бы твои родители были живы? — выпалила я. — Кем бы ты стал тогда?

Я заметила, как по его лицу пробежала едва заметная тень.

— Не знаю, — ответил он после паузы. — Никогда не думал об этом.

— Конечно, тебе же не позволено думать. Он вырастил тебя таким, каким хотел…

— Я обязан ему жизнью, — произнёс он глухо. — Он заменил мне отца.

— Нет, — покачала я головой. — Ты обязан жизнью тем, кто её тебе подарил. Твоим настоящим отцу и матери. А он… просто забрал тебя, чтобы сделать своим оружием.

Я видела, как его пальцы чуть сильнее сжали молоток.

— Ты хоть помнишь их? Лица? Голоса? Хоть что-нибудь? Или он стер из твоей памяти всё, что могло напоминать тебе, что когда-то у тебя была нормальная жизнь?

На этот раз он не ответил. Отвернулся и молча забил последний гвоздь.

Но я уже нащупала то самое место в его сердце, где он все ещё был живым человеком. Но тронуть это место было всё равно что сунуть руку в пожар.

— Как они умерли? — тихо спросила я. — Ты сказал — «погибли». Что это значит? Авария?

— Их убили. И не смей, — хрипло сказал он. — Не смей туда лезть.

— Значит, мы с тобой оба заложники одного и того же человека. Только разница в том, что я ещё борюсь. А ты давным-давно сдался.

Он шагнул ко мне, и мне показалось, что сейчас он меня ударит, сожмёт в своих железных тисках, заставит замолчать. Но он лишь навис надо мной, тяжело дыша, и тихо сказал:

— Ты ни черта не понимаешь… Наглая, избалованная кукла. Не понимаешь, что он для меня сделал!

— Нет, — прошептала я, не отводя взгляда. — Это ты не понимаешь, что он сделал с тобой!

Он выпрямился, уже собираясь выйти, но на секунду задержался на пороге.

— Учти, что я останусь здесь, — хрипло сказал он. — В соседней комнате.

— Какого черта?

— Чтобы ты снова не натворила глупостей.

— Может, тогда сразу на моей кровати устроишься? Или на коврике у моих ног? — процедила я сквозь зубы.

Не дожидаясь новых колючих слов от меня, он отвернулся и вышел. Дверь закрылась, шаги его удалились всего на пару метров — и стихли.

Я не могла видеть его, но я чувствовала: он там, за этой тонкой перегородкой, всего в нескольких шагах от моей постели.

От осознания этой близости мне стало еще больше не по себе. С одной стороны — нахлынула злость: меня посадили в клетку и приставили сторожевого пса, лишили права даже дышать свободно. А с другой — смутное, тревожное чувство, которое я пока еще не могла разгадать.

Глава 7

Я пыталась его игнорировать, даже не смотреть в его сторону. Злилась, огрызалась, язвила, но с каждым днём привыкала к нему всё сильней. Эта тень, которую я ненавидела, постепенно перестала казаться мне тенью. Она обретала форму, голос, свои особые черты.

И в какой-то момент я просто смирилась с тем, что ничего не могу с этим поделать.

Мы начали разговаривать — нам приходилось обсуждать какие-то бытовые моменты. Иногда я задавала ему вопросы. Иногда он отвечал. А я ловила себя на том, что жду его ответов, хочу слышать его мысли, узнавать больше о нем.

Он ничего не спрашивал у меня, старался держаться отстраненно, но я замечала, как меняется его лицо в моём присутствии: суровые черты смягчаются, в глазах тают вековые льды.

Мы проводили всё время вместе. Не потому, что хотели этого — а потому, что нам приказали. Тогда почему это стало чем-то большим, чем принуждение? Его шаги рядом… Его руки, которых я могла коснуться только в одном случае — когда он помогал мне выйти из машины. Его молчание, в котором я находила странное успокоение.

По ночам мне казалось, что я слышу его дыхание за стеной. Ловила звуки его шагов, запах сигаретного дыма, когда он выходил на балкон. Все это было якорем, который спасал меня от ночных кошмаров.

А между тем, подготовка к свадьбе шла полным ходом.

Шах сопровождал меня всюду, куда бы я ни пошла — таков был приказ моего будущего владельца. Даже на встречу с подругами я не могла пойти одна.

Он, разумеется, не сел рядом, а выбрал столик чуть поодаль — но его появление всё равно произвело настоящий фурор среди моих подруг.

— Ого! — Лена присвистнула, глядя на него. — Это кто такой?

— Мой охранник, — бросила я, погружаясь в изучение меню.

— Я бы с удовольствием прокатилась на таком жеребце...

— Даже два круга! — добавила Мила, и все засмеялись.

Я почувствовала, как у меня вспыхнули щеки:

— Хватит, перестаньте…

— Признайся честно… У вас уже было?

— Ты с ним переспала? — Даша спросила прямо в лоб.

— Или хотя бы целовалась? — подхватила Мила, подталкивая меня локтем.

Я уткнулась взглядом в чашку с кофе, пытаясь скрыть смущение. Сказать правду? Что у меня ещё не было этого никогда и ни с кем? Это означало бы стать объектом насмешек.

— Это не ваше дело, — выдавила я наконец.

Подруги переглянулись, и их смех стал ещё громче.

В этот момент Шах поднялся из-за своего стола. Не было никаких сомнений в том, что он услышал каждое слово и сразу понял, какое именно впечатление произвел. Он сказал мне, проходя мимо столика:

— Я отойду ненадолго…

Стыдно признаться, но я впервые взглянула на него глазами моих подруг… И поняла, почему они так на него реагируют.

Это правда — он был красив. Высокий, сильный, молодой, с уверенной осанкой.

— Ну раз у вас ничего не было, — Лена хитро сощурилась, вытаскивая из сумки телефон. — Дай мне его номер! Я скажу, что мне тоже требуется охрана…

— Так, а мне тоже нужно!

— Хватит! — я резко оборвала неприятные мне разговоры. — Никакого номера я не собираюсь вам давать.

Подруги с недоумением уставились на меня, а потом разразились смехом.

— Смотри-ка, — хмыкнула Мила. — Говорит, что ей всё равно… А не желает делиться!

Щеки у меня горели. Мне хотелось сказать им: «Мне действительно на него всё равно, если хотите взять — берите», но язык не поворачивался.

Потому что на самом деле мне не было всё равно.

Быстренько свернув девичьи посиделки, я вышла на улицу. Шах стоял у двери и курил, опираясь на стену.

— Пойдем? — я кивнула в сторону машины, и он сразу же отбросил сигарету щелчком.

Я шла рядом, стараясь даже на него не смотреть — слова подруг никак не выходили из головы.

— Знаешь, — сказала я как будто между прочим, — а они на тебя запали… Хочешь, дам им твой номер?

— Не стоит, — коротко бросил он.

— Боишься, что подерутся из-за тебя? — я хмыкнула и, не получив никакого ответа, спросила осторожно: — Или у тебя уже есть кто-то, кто будет против? Девушка…? Жена…?

— Зачем тебе это знать?

— Просто хочу убедиться, что мои подруги не зря строят на тебя планы…

— Скажи им, чтобы никаких планов на меня не строили.

— Значит, у тебя кто-то есть…

Даже я уловила в своем голосе явное разочарование.

Конечно же, его заметил и Шах.

— У меня никого нет, но… — сказал он, бросив на меня взгляд. — Для них я — занят.

Я выдохнула, едва не выпалив следующий вопрос — а есть ли кто-то, для кого ты свободен?

Но я сумела вовремя сдержаться, прикусила язык. Может, потому что уже тогда догадывалась, каким может быть его ответ?

Глава 8

День свадьбы приближался неумолимо — эта чёрная дата в календаре.

Каждое утро я просыпалась с одной мыслью: должен быть способ. Я должна что-то сделать.

Убежать? Но Шах следовал за мной, словно тень. Попросить помощи? Но кому я нужна? И кто сможет тягаться с могуществом старика?

Днём я ещё как-то пыталась держаться. Днём легче обманывать себя: отвлекаться на мелкие дела, на бесконечные приготовления к свадьбе, на слова матери, на пустые разговоры, на выбор ткани, нарядов, украшений. Я покорно примеряла свадебные платья, позволяла матери ухаживать за моими волосами, и казалось, что всё это можно вынести, если я и вправду превращусь в послушную куклу.

Но ночи... ночи были адом. Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и плакала, стараясь не всхлипывать слишком громко, чтобы никто не услышал. Я не могла уснуть. Бессонница крепко держала меня за горло.

В те редкие ночи, когда заснуть мне все-таки удавалось, приходили сны. Вернее, кошмары. Отец снова являлся мне. Его родное и любимое лицо было мрачным, искажённым страданием.

— Я бы никогда тебя не оставил... Ты должна это знать... — твердил он.

Потом тьма затягивала его, и он исчезал. Я звала его, рвалась к нему, а потом просыпалась с криками отчаяния.

И в этот раз я тоже очнулась от собственного крика. Грудь сжимала такая боль, что я почти не могла дышать. Я рыдала, захлёбывалась слезами, била руками по подушке, будто так могла прогнать кошмар, что душил меня изнутри.

Дверь распахнулась, и в комнату вбежал Шах. Я не увидела этого, но почувствовала — как чьи-то сильные руки подхватили меня, прижали к себе. Я узнала его тепло, его силу, его запах. А потом и его голос.

— Аврора... тише... это сон, всего лишь сон, — в его голосе было странное, непривычное тепло. — Это всего лишь сон, тебе просто нужно проснуться…

Ах, если бы все было так просто! Но в моем случае я, проснувшись, просто переходила в другой кошмар — моя жизнь наяву и была кошмаром.

Я уткнулась лицом в его грудь, теперь уже мокрую от моих слёз.

— Его... убили... — прошептала я, захлёбываясь слезами. — Папу... он сам сказал мне... сам сказал...

Шах замер, крепче сжал меня в объятиях. Его рука неуверенно скользнула по моим волосам. Очевидно, что он не знал, как правильно утешать, но, кажется, очень старался.

— Это был сон, — повторил он мягче, — просто сон.

— Нет, не сон, но вы мне не верите, — всхлипнула я. — Никто не верит!

— Я тебе верю, — сказал вдруг Шах неожиданно серьезно.

Я подняла на него глаза, распухшие, красные от слёз, и увидела в его взгляде то, чего никогда прежде не замечала. Там было сочувствие. Там была теплота. Там была… Нежность?

Он не отталкивал меня. Не пытался уйти. Просто был рядом и готов был быть столько, сколько понадобится. Именно тот, кого я считала своим надзирателем, тюремщиком, врагом, тем, кто запирал мои окна и дышал мне в спину — вдруг становился единственным, кто удерживал меня от окончательного падения.

Вдруг мне в голову пришла неожиданная мысль, от которой по коже побежали мурашки. Может быть, именно он сможет мне помочь? Не мать, готовая продать меня ради своей выгоды. Не друзья и подруги, которые даже не понимают, что моя жизнь превратилась в ад. А Шах…

Да, он служит тому, кто уничтожает меня, он — орудие в руках мерзавца. Но с другой стороны… Его ладонь сейчас гладит меня по волосам, руки прижимают к груди, а глаза… Глаза полны сочувствия.

— Как тебя зовут? — еле слышно произнесла я.

— Что?

— Как тебя зовут? Имя? — я оторвалась от его груди, подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза. — Скажи мне свое имя. Не могли же родители назвать тебя «Шах»?

Он молчал так долго, что я уже потеряла всякую надежду на то, что мне удастся услышать ответ.

— Артур, — наконец тихо произнёс он. — Артур Шахов… Уже очень давно никто не спрашивал моего настоящего имени...

— Красиво, — прошептала я, прикрывая глаза. — Подругам понравится…

Он чуть усмехнулся и неожиданно крепче прижал меня к себе. Эти объятия… В них уже не было никакой необходимости. Я давно успокоилась, не рыдала, не кричала. Он легко мог бы встать и уйти к себе в комнату, убедившись, что я пришла в себя.

Но он остался. Продолжил гладить меня по волосам.

А я лежала, закрыв глаза, на его груди, и представляла, как могла бы попросить его. Как могла бы сказать: «Артур, помоги мне… я не выдержу». И как бы он молча поднялся, взял меня за руку и вывел из этого дома, вывез далеко, туда, где никто и никогда нас не найдет. Я уже видела эту картину слишком отчётливо, будто это были не просто мои мечты, а реальность, которая действительно могла случиться.

И с этой мыслью, что именно он — мой единственный шанс на спасение, я и уснула, зажатая в его руках, с мокрым от слёз лицом.