Read the book: «Злодейка в огне своих чувст»

Глава 1

Солнце едва пробивалось сквозь высокие витражные окна Академии Ардвейл, рассыпаясь разноцветными бликами по каменному полу тренировочного зала. Элиза Ваннтерре стояла в самом центре арены, и даже пыль, кружившаяся в воздухе после её последнего заклинания, казалось, замирала благоговейно у её ног.

— Ещё раз, — произнесла она, не глядя на профессора Гриввальда, а разглядывая собственные ногти. — В этот раз постарайтесь не отставать.

Огненная плеть взметнулась из её ладони с такой лёгкостью, будто она думала о чём-то совершенно другом — например, о том, какое платье наденет на осенний бал. Столб пламени прошёл в сантиметре от манекена, оставив на камне выжженный узор идеальной спирали.

Аплодисментов не последовало — их и не требовалось. Все и так знали: Элиза Ваннтерре была сильнейшей студенткой курса, единственной наследницей огромного состояния герцогов Ваннтерре, и, разумеется, первой красавицей Академии. Платиновые волосы, заплетённые в небрежную, но безупречную косу, обрамляли лицо с идеально очерченными скулами; глаза — ледяного голубого оттенка, контрастирующего с огненной магией, которой она владела, — смотрели на мир с привычным превосходством. Полные губы, почти красного оттенка, изгибались в усмешке чаще, чем в улыбке. Триединство силы, богатства и красоты она носила с такой естественностью, будто иначе и быть не могло.

— Превосходно, леди Ваннтерре, — выдавил профессор, промакивая лоб платком. — Пожалуй, на сегодня довольно.

— Довольно я решу сама, когда мне будет довольно, — бросила она через плечо, уже направляясь к выходу.

У дверей зала её поджидала Ровена Мэйфилд — тонкая, неприметная девушка в форме с заштопанным рукавом, единственная, кто мог находиться в присутствии Элизы без страха быть испепелённой словом или заклинанием.

— Ты опять довела Гриввальда до нервного тика, — заметила Ровена, протягивая подруге флягу с водой.

— Профессора существуют для того, чтобы их доводили. Иначе зачем они вообще нужны? — Элиза сделала глоток, поморщилась. — Это что, из колодца?

— Из кухни. Не у всех есть личный источник родниковой воды, Элиза.

— Как это, должно быть, ужасно — быть не всеми, — вздохнула Элиза с наигранным сочувствием, но в уголках губ уже пряталась улыбка, настоящая, без яда. С Ровеной она позволяла себе это — крошечные окна, через которые проглядывало что-то более человеческое, чем её обычная маска превосходства.

Они шли по коридору, и студенты расступались перед Элизой, как трава под ветром — кто-то из почтения, кто-то из страха, а кто-то, как первокурсница Лея Хартвуд, просто не успела вовремя увернуться и получила локтем в плечо.

— Смотри, куда идёшь, — процедила Элиза, даже не притормозив.

— Прости… — пролепетала Лея, вжимаясь в стену.

— Не мне это говори. Профессору Ортенс, полагаю, будет интересно узнать, кто испортил её ингредиенты для зельеварения на прошлой неделе, — Элиза приподняла бровь. — Или мне кажется, что запах пригоревшего корня валгары исходил именно от твоей парты?

Лея побледнела так сильно, что даже веснушки на её лице, казалось, потускнели.

— Это была случайность…

— Случайности имеют последствия, дорогая, — Элиза улыбнулась одними губами и двинулась дальше, оставив девушку почти в слезах.

Ровена дождалась, пока они отойдут подальше, и тихо произнесла: — Это было лишнее.

— Это было заслуженно, — Элиза пожала плечами. — Она сама виновата, что попалась под руку в плохой момент.

— У тебя все моменты плохие, если кто-то стоит слишком близко к твоей орбите.

— А это, — Элиза остановилась и с деланной серьёзностью посмотрела на подругу, — комплимент моей неотразимости или жалоба?

Ровена закатила глаза, но не сдержала смешок. Именно за это — за способность не бояться её, не подлизываться, не раболепствовать — Элиза и держала Ровену рядом с собой вот уже десять лет, с тех самых пор, как они встретились детьми на приёме в поместье Ваннтерре, и маленькая дочь простого лавочника осмелилась сказать пятилетней Элизе, что её платье «слишком много о себе думает».

Они свернули в главный холл — и Элиза замерла на середине шага, как всегда бывало, стоило ей увидеть определённую фигуру у окна.

Кассиан Дреар стоял, облокотившись на подоконник, с книгой в руках, и утренний свет очерчивал его профиль с почти оскорбительной идеальностью. Высокий — на голову выше большинства студентов, — с фигурой, в которой даже свободный покрой форменного сюртука не мог скрыть рельеф тренированных мышц, он производил впечатление ещё до того, как открывал рот. Волосы цвета вороного крыла падали на лоб небрежной, но идеально уложенной прядью, а глаза — пронзительно-голубые, холодные, как лёд, которым он владел, — казались единственной живой деталью в его подчёркнуто сдержанном облике. Черты лица были настолько правильными, что напоминали скорее статую, чем живого человека — ровно до того момента, пока на его губах не появлялась ироничная усмешка. Ледяной маг, наследник герцогства Дреар, был единственным человеком в Академии, чьё имя произносили с тем же почтением, что и имя Элизы — и, что раздражало её больше всего, единственным, кого не впечатляло абсолютно ничего из того, чем она обычно впечатляла остальных.

— О, смотри-ка, — промурлыкала она, уже направляясь к нему, — сама Снежная Статуя решила почтить нас своим присутствием вне библиотеки.

Кассиан не поднял глаз от книги.

— Ваннтерре. Не знал, что ты умеешь читать выражения лиц. Я был уверен, что ты видишь только своё отражение.

— Завидное умение, к слову, — она облокотилась на подоконник рядом с ним, слишком близко, чтобы это было случайностью. — Хотя бы у меня есть на что смотреть. Что скажешь о своём отражении? Наверное, скучаешь по нему — оно единственное, кто выдерживает твою компанию больше пяти минут.

— Удивительно, как ты нашла время подойти и оскорбить меня между тем, как сжигаешь манекены и запугиваешь первокурсниц. Насыщенное утро.

Она вскинула бровь — он видел. Конечно, он видел. Он всегда всё видел, просто предпочитал делать вид, что ему всё равно.

— Не запугиваю, а воспитываю. Кто-то же должен учить эту академию манерам, раз уж профессора с этим не справляются.

— Манерам, — Кассиан наконец закрыл книгу и посмотрел на неё — прямо, холодно, с той сдержанностью, что бесила её больше любого оскорбления. — Забавное слово в твоих устах.

— Я прекрасно воспитана, Дреар.

— Ты прекрасно избалована. Это разные вещи.

Она шагнула ближе — на волос ближе, чем позволяли приличия, — и на мгновение уловила, как что-то дрогнуло в его взгляде, прежде чем он снова спрятался за привычной ледяной невозмутимостью.

— Ты слишком много думаешь обо мне для человека, которому, по его словам, всё равно, — прошептала она почти нежно, с торжествующей улыбкой.

— Я думаю о том, как избежать головной боли. Ты, к несчастью, главный источник моих мигреней.

— Значит, я хотя бы что-то значу в твоей унылой жизни.

Он отступил на шаг — ровно настолько, чтобы восстановить дистанцию, которую она так старательно нарушала, — и его голос стал ещё холоднее:

— Меньше, чем ты думаешь, Ваннтерре.

И, не дожидаясь ответа, направился прочь по коридору.

Элиза смотрела ему вслед с тем выражением, которое появлялось у неё только в такие моменты — секундной вспышкой чего-то настоящего под маской превосходства, — прежде чем она вспомнила, что за ней наблюдают, и вновь надела привычную самоуверенную улыбку.

— Он когда-нибудь ответит тебе взаимностью на эти… как ты это называешь — «беседы»? — спросила Ровена, подходя ближе.

— Он уже отвечает, — Элиза поправила выбившуюся прядь волос с непоколебимой уверенностью. — Просто пока не готов себе в этом признаться.

Ровена ничего не сказала, но взгляд, которым она проводила удаляющуюся спину Кассиана, был куда менее уверенным, чем у подруги.

Ни одна из них ещё не знала, что этим утром, среди коридоров и колких слов, в Академию Ардвейл впервые ступила девушка по имени Мила Эйвери — и что вместе с ней в их жизнь войдёт нечто, способное разрушить весь привычный порядок вещей.

Глава 2

День осеннего бала начался с занятия по теории стихийных конфликтов — предмета, который Элиза считала откровенно скучным, поскольку весь он сводился к банальному «огонь и лёд несовместимы», а это она и без профессора Хэлворта знала лучше кого бы то ни было.

— Леди Ваннтерре, — обратился к ней профессор, — не могли бы вы всё же оторваться от своего блокнота и назвать три известных примера стихийного резонанса?

Блокнот, разумеется, был вовсе не конспектом, а списком возможных фасонов причёсок на вечер, но Элиза захлопнула его с невозмутимостью человека, который знает ответ на любой вопрос ещё до того, как он задан.

— Резонанс близнецов Аврелии, Падение маяка Норт-Хейвен и… — она сделала театральную паузу, скользнув взглядом по аудитории, где на третьем ряду сидел Кассиан, старательно избегающий на неё смотреть, — случай, когда лёд настолько боится растаять, что притворяется, будто его это вовсе не касается.

По аудитории пробежали смешки, а Кассиан, не поднимая головы от конспекта, произнёс достаточно громко, чтобы услышала половина курса:

— Третий пример — не из учебника, а из личных наблюдений леди Ваннтерре за собственным отражением.

— Моё отражение хотя бы отвечает мне взаимностью, — парировала она под новую волну смеха, и профессор Хэлворт, вздохнув, поспешил вернуться к теме занятия, явно решив, что сегодня достойного урока уже не выйдет.

После обеда была ещё пара часов зельеварения — Элиза справилась с заданием за половину отведённого времени и провела остаток, придирчиво критикуя зелье Леи Хартвуд («слишком мутное, дорогая, будто ты варила его в спешке, а не в панике, — хотя, полагаю, для тебя это одно и то же»), — а затем занятия закончились, и вся Академия погрузилась в лихорадочные приготовления к вечеру.

Комната Элизы к пяти часам напоминала поле боя: платья всех оттенков — от винного до глубокого изумрудного — были разложены по кровати, кресло было погребено под шкатулками с украшениями, а сама она сидела перед зеркалом, пока горничная колдовала над её причёской.

— Рубиновое, — наконец постановила Элиза, придирчиво оглядев себя в зеркало. — Оно подчёркивает мою кожу и убивает всех, кто посмеет надеть что-то похожее.

— Ты уверена, что не перебарщиваешь? — Ровена, уже готовая, в своём скромном платье цвета полыни, устроилась на краю единственного свободного клочка кровати. — Это ведь всего лишь бал в честь начала семестра, а не твоя коронация.

— Для меня это одно и то же, — Элиза повернулась, чтобы горничная могла застегнуть последний крючок на спине. — К тому же, определённому герцогу пора напомнить, ради кого он должен наряжаться на подобные мероприятия.

— Он наряжается ради себя, Элиза. Как и всегда.

— Значит, моя задача — сделать так, чтобы сегодня он думал не только о себе, — она в последний раз придирчиво изучила отражение, осталась довольна и повернулась к подруге с торжествующей улыбкой. — Идём. Академия не будет ослеплена сама по себе.

Большой зал Академии Ардвейл преобразился к вечеру: тысячи зачарованных свечей парили под потолком, отбрасывая тёплый золотистый свет на мраморные колонны, а воздух был напоён ароматом поздних роз и лёгкой магией иллюзий, отчего казалось, будто снег кружится в воздухе, не долетая до пола.

Элиза появилась на пороге зала так, как появлялась всегда — будто вход был выстроен специально для того, чтобы она через него прошла. Платье глубокого рубинового оттенка облегало фигуру с безупречностью, на которую явно ушли часы работы личной портнихи; платиновые волосы были уложены в высокую причёску, оставлявшую шею открытой, а на губах — та самая полуулыбка, что предвещала неприятности для любого, кто встанет на пути.

— Ты специально надела красное в тон каминам, чтобы слиться с интерьером, или чтобы он тебя точно заметил? — спросила Ровена, поправляя куда более скромное платье цвета полыни.

— И то, и другое, дорогая. Хорошая стратегия работает на нескольких уровнях, — Элиза окинула зал внимательным взглядом хищника, выбирающего добычу, и почти сразу нашла его.

Кассиан стоял у дальней колонны, в тёмно-синем камзоле, подчёркивающем ширину плеч, и разговаривал с кем-то из профессоров с той же вежливой отстранённостью, с которой обычно разговаривал со всеми. Чёрные волосы, обычно небрежно уложенные, сегодня были зачёсаны назад, открывая лицо целиком — и это, призналась себе Элиза, было почти нечестно с его стороны.

— Иду добывать свой приз, — произнесла она, поправляя декольте с точностью хирурга.

— Элиза, — Ровена поймала её за запястье, понизив голос, — может, в этот раз не при всех?

— А в чём тогда смысл? — Элиза высвободила руку с лёгкой улыбкой и уже двинулась через зал, рассекая толпу, как корабль рассекает волны.

Она подошла к нему сзади и, не дожидаясь приглашения, положила ладонь на его локоть.

— Дреар. Как удачно, что ты ещё не занят. Хотя, зная тебя, свободен ты весь вечер — учитывая твоё обаяние.

Профессор, с которым он разговаривал, поспешил ретироваться, пробормотав что-то про освежающие напитки. Кассиан обернулся, и его голубые глаза на мгновение задержались на её платье, прежде чем вернуться к лицу — задержка едва заметная, но Элиза заметила её мгновенно, как заметила бы дрожь пламени на ветру.

— Ваннтерре. Ты решила почтить меня разговором до того, как перейти к главному пункту программы?

— А ты уже знаешь мою программу?

— Твоя программа неизменна с первого курса. Ты подойдёшь, скажешь что-то, что должно звучать остроумно, а закончится всё требованием танца.

— Как невыносимо предсказуемо с моей стороны, — она склонила голову, изучая его с наигранной обидой. — Раз ты так хорошо всё продумал за меня, может, избавишь нас обоих от лишних слов и сразу пригласишь?

— Я не собирался тебя приглашать.

— Забавно, — она протянула ему руку, не дожидаясь ответа, — потому что я уже слышу, как начинается вальс.

Музыка действительно заиграла — по совершенно случайному стечению обстоятельств, в которое никто из присутствующих, разумеется, не поверил бы, знай они, что Элиза заплатила дирижёру за то, чтобы тот сменил мелодию именно в этот момент.

Несколько долгих секунд Кассиан не двигался, глядя на протянутую руку так, будто в ней таилась ловушка — что, по сути, было чистой правдой. Весь зал, казалось, замер в ожидании: отказать ей публично было бы скандалом, а согласиться — уступкой, которую он ненавидел даже саму мысль о ней.

Он взял её руку.

Зал выдохнул почти слышимо, а Элиза внутренне торжествовала, хотя её лицо оставалось воплощением невозмутимого спокойствия — искусство, которому она училась дольше, чем боевой магии.

Они вышли на середину зала, и с первым же движением вальса стало ясно, что оба танцуют слишком хорошо для того, чтобы это выглядело просто формальностью. Его рука легла ей на талию с уверенностью, которая противоречила его словам минуту назад; её ладонь на его плече ощущала твёрдость мышц под тканью камзола отчётливее, чем позволяли приличия думать об этом на людях.

— Ты специально держишь дистанцию до неприличия официальной, — заметила она, приподняв бровь, — или боишься, что если подпустишь меня ближе, растаешь?

— Я не таю, Ваннтерре. Я замораживаю всё, что подходит слишком близко.

— И часто это срабатывает?

— С тобой — ни разу. Что меня, признаться, удивляет больше, чем следовало бы.

Что-то в его голосе — крошечная трещина в привычной ледяной броне — заставило её сердце пропустить удар, но она тут же спрятала это за очередной колкостью:

— Может, дело не в том, что я особенная. Может, дело в том, что твой лёд просто недостаточно холоден.

Его пальцы на её талии на мгновение сжались чуть сильнее, прежде чем он произнёс, тихо, почти у самого её уха:

— Не испытывай эту теорию, Элиза. Тебе не понравится результат.

От того, как он произнёс её имя — не фамилию, а имя, впервые за весь разговор, — по коже пробежали мурашки, и на этот раз спрятать реакцию оказалось куда труднее.

— Уже угрожаешь? — прошептала она, но голос предательски дрогнул.

— Предупреждаю, — поправил он, и в его глазах, обычно непроницаемых, как замёрзшее озеро, промелькнуло что-то тёмное и голодное, прежде чем он взял себя в руки и снова отстранился — не физически, они всё ещё кружились в танце, — а внутренне, будто захлопнул дверь, которую на секунду позволил приоткрыть.

Танец закончился слишком быстро и слишком медленно одновременно. Он отпустил её руку с почти оскорбительной поспешностью, коротко склонил голову и произнёс, вновь ледяным, официальным тоном:

— Благодарю за танец, леди Ваннтерре.

Она ожидала, что он тут же развернётся и уйдёт, как делал это всегда — но на этот раз он остался стоять в паре шагов, будто сам не до конца понимал, почему не двигается с места, и лишь отступил ближе к колонне, откуда мог наблюдать за залом, не привлекая внимания.

Элиза не успела даже толком отойти от того, что только что произошло, как перед ней возник лорд Себастьян Кроу — наследник северных соляных рудников, известный не меньше своим богатством, чем легкомысленным обаянием.

— Леди Ваннтерре, — он склонился в изящном поклоне, — было бы преступлением позволить такому танцу остаться единственным сегодня вечером. Окажете мне честь?

Не успела она ответить, заиграла следующая мелодия — весёлая, стремительная, — и не успела она закончиться, как уже другой кавалер, сын посла Восточных островов, увлёк её в следующий танец, а за ним — ещё один, и ещё, в вихре смеха, комплиментов и стремительно сменяющихся партнёров, каждый из которых, казалось, соревновался за право оказаться следующим в её карточке.

Элиза, разумеется, расцветала от внимания, как расцветала всегда — смеялась, отпускала острые ремарки, кружилась в вальсах с такой лёгкостью, будто была создана исключительно для того, чтобы её приглашали. Но краем глаза, между поворотами и поклонами, она то и дело замечала неподвижную фигуру у колонны — Кассиана, который так и не ушёл, хотя явно должен был.

Ближе к полуночи, когда музыканты объявили короткий перерыв, к ней подошёл ещё один — Эдриан Валейн, юный виконт с побережья, чьё семейство славилось не столько богатством, сколько безупречным вкусом. В руках у него была одна-единственная белая роза.

— Леди Ваннтерре, — произнёс он с почти торжественной серьёзностью, — позвольте выразить восхищение единственным доступным мне языком.

Он аккуратно прикрепил цветок к её причёске, у виска, и на мгновение его пальцы задержались чуть дольше, чем требовал этикет. Зал вокруг одобрительно зашептался — белая роза от Валейнов считалась знаком нешуточного интереса, и не заметить этого не мог никто.

Кроме, разве что, самой Элизы, которая в этот момент искала взглядом вовсе не Эдриана, а тёмный силуэт у колонны.

Кассиан наблюдал за этим — за розой, за шёпотом, за тем, как непринуждённо она принимает знаки внимания одного мужчины за другим, — и что-то внутри него медленно, неотвратимо холодело совсем не той температурой, к которой он привык. Он всегда считал её вниманием, направленным исключительно на себя — назойливым, неизбежным, как погода. Ему никогда не приходило в голову, что оно может быть направлено куда-то ещё.

Что кто-то другой может протянуть руку — и она её примет.

Он и сам не заметил, как его челюсть сжалась, а пальцы на бокале с пуншем, который он так и не выпил, чуть похолодели настолько, что стекло начало покрываться инеем.

— Любуешься видом? — Ровена возникла рядом с ним столь тихо, что он вздрогнул — редкая для себя реакция. Она проследила за его взглядом, задержавшимся на белой розе в волосах подруги, и на её губах появилась понимающая, чуть насмешливая улыбка. — Или считаешь, сколько у неё сегодня кавалеров?

— Я не считаю, — отрезал Кассиан, слишком быстро для человека, которому действительно всё равно.

— Конечно, нет, — Ровена пожала плечами с деланым безразличием и, пригубив свой пунш, добавила, будто невзначай: — Хотя виконт Валейн весьма настойчив. Говорят, его семья уже присматривает невесту для наследника.

Стекло в руке Кассиана треснуло.

Он поставил бокал на ближайший поднос с преувеличенной аккуратностью, коротко кивнул Ровене и, не сказав больше ни слова, направился прочь из зала — но на этот раз не потому, что хотел уйти от Элизы, а потому, что впервые в жизни не был уверен, что сумеет сохранить лицо, если задержится ещё хоть на минуту.