Read the book: «Нормальное и патологическое»

Georges Canguilhem

Le normal et le pathologique

© Presses Universitaires de France/Humensis, 1966

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

© HylePress, 2026

От переводчика

Жорж Кангилем представляет собой сочетание целого ряда философских традиций, сложным образом переплетающихся в книге, которую читатель держит в руках. Философ медицины. Исторический эпистемолог и своего рода прото-Фуко. Виталист. «Ницшеанец без удостоверения». Убежденный сторонник «пацифизма» Алена. Один из немногочисленных философов техники во Франции наряду с Симондоном, Рюйе и Леруа-Гураном. Задаваясь вопросом о том, что предшествовало La Pensée de 68, поколению Лакана, Делёза, Альтюссера и Фуко, часто вспоминают о могучих HHH (Hegel, Heidegger, Husserl), влияние которых пронизывает весь промежуток, длившийся с 1930-х по 1960-е годы. Противостояние антропологической и неантропологической версии Гегеля на основе двух различных прочтений Хайдеггера (Кожев и Ипполит), спор о гуманизме (Сартр и Хайдеггер), постепенное открытие работ Фрейда и первые реакции на них, споры об Истории и Советском Союзе (Сартр и Реймон Арон; Сартр и Камю) – ряд дискуссий, которые более или менее часто вспоминаются при обсуждении континентальной философии первой половины XX века. С куда меньшей вероятностью в череде перечисленных имен можно встретить упоминание Жоржа Кангилема и проблематики его диссертационной работы.

Кангилем (1904–1995) окончил Высшую нормальную школу в 1924 году и принадлежал к выпуску, куда входили Жан-Поль Сартр, Поль Низан, Реймон Арон и Даниель Лагаш. В 1926-м он защищает диплом на тему «Теория порядка и прогресса у Огюста Конта» под научным руководством Селестена Бугле. С 1927-го – и на протяжении последующего десятилетия – Кангилем принимает активное участие в деятельности журнале Libres Propos под псевдонимом Ж. К. Бернар (буквы кодируют имя и фамилию Кангилема, Бернар – имя мыслителя, вокруг которого вращается весь сюжет его будущей диссертации) и публикует в нем порядка тридцати статей, многие из которых связаны с политической обстановкой тех лет. В конце 1920-х – начале 1930-х Кангилем стоит на радикально пацифистских позициях и критикует любые инициативы, связанные с привлечением интеллектуалов к пропаганде войны, в том числе во имя интересов Франции (в этом, вероятно, находил свое выражение общеевропейский ужас от Великой войны 1914–1918 годов). Первая широко известная работа Кангилема, Трактат о логике и нравственности (1939), написанная в соавторстве с художником и композитором Камийем Плане, не лишена связи с политическим активизмом (в частности темой восстания): «Проблема – выбрать между подчинением обстоятельствам, выражены ли они исторической случайностью или необходимостью, которые можно считать метафизически и физически обоснованными, и сопротивлением».

Эссе о нескольких проблемах в связи с понятиями «нормального» и «патологического» было написано в 1943 году и может произвести впечатление работы, которая не просто стоит особняком от вышеперечисленных дискуссий и интеллектуальной траектории самого автора (сам Кангилем утверждает, что помимо книжных знаний по философии ему захотелось приобрести знания более практического характера), но и от событий, через которые контекстуализируются многие философские дискуссии периода Второй мировой войны. При этом стоит отметить, что Кангилем был участником французского Résistance и оказывал медицинскую помощь другим партизанам, о чем скромно умалчивал во время своих немногочисленных интервью. Несомненно, сопротивление и партизанство проскользнули и в его диссертацию: идея о нормативности жизни, итоговые выкладки о понятии здоровья, нормах и нормальном входили в резонанс с повседневной жизнью Франции тех лет и могут приобретать особое этическое звучание. Тем не менее этот резонанс еще необходимо уловить. Диссертация Кангилема предваряется критическим рассмотрением «тезиса о нормальном и патологическом», восходящим к трудам Огюста Конта и Клода Бернара. Во введении к работе этот тезис обнаруживается в следующем виде: «Речь идет о положении, согласно которому патологические явления тождественны соответствующим нормальным явлениям во всём за исключением количественного аспекта»¹. На этом этапе текст Кангилема кажется простым кабинетным исследованием по истории науки. Читателю предстоит столкнуться не с захватывающими протофукианскими размышлениями о скрытых механизмах «институциализации медицинских норм», но с историей становления конкретной позитивистской доктрины, изложение которой переполнено медицинскими подробностями, иногда требующими отложить книгу и разобраться в отдельных понятиях физиологии. Тем не менее это едва ли должно пугать, ведь философия, как хочет донести до нас Кангилем, «это дисциплина, для которой хорош любой чужеродный материал»². Постепенно за позитивистскими понятиями «нормального» и «патологического» удастся усмотреть целый ряд метафизических допущений, которые связаны с такими вопросами, как «существуют ли идеальные типы?», «как соотносятся законы природы и индивид?», «как следует интерпретировать отклонения от видового типа?», «можно ли говорить о своеобразии жизни на фоне прочих онтических регионов?». Раскапывание этого метафизического бэкграунда отчасти и составляет родовую черту «исторической эпистемологии», философской традиции, к которой и относят Жоржа Кангилема. Однако главный твист настоящей работы связан вовсе не с тем, что за конкретными позитивистскими идеями относительно нормального и патологического скрывается платонизм, и даже не с тем, что позитивистская доктрина (элементы которой перекочевали и в современную медицину) превращает в патологию саму жизнь в ее своеобразии. Текст по-настоящему удивит читателя, когда его автор перестанет ограничивать свою работу эпистемологией и историей медицины, но перенесет размышление о нормальном и патологическом в плоскость онтологии.

Можно ли усмотреть в категориях «нормального», «патологического» и «здоровья» отзвуки доиндивидуальной Жизни, выносящей оценку своему состоянию? В явном или скрытом виде этот вопрос, имеющий виталистски-ницшеанское звучание, будет повторяться на протяжении всей книги, а последующий на него ответ полностью упразднит ранее упомянутое ощущение изолированности «Нормального и патологического»: эта книга, написанная в сороковые годы, не оторвана ни от философских дискуссий тех лет (она просто образует одно из их подводных течений), ни от политической обстановки, тревог и повседневных тягот, которыми было проникнуто то тяжелое и страшное время, ни от биографии самого автора.

Но пришло время остановиться и позволить читателю вынести о книге свое собственное суждение.

Никита Архипов

К читателю

Труд, представляемый вниманию читателя, – это объединение двух исследовательских очерков на одну и ту же тему, один из которых публикуется впервые. Прежде всего это переиздание моей докторской диссертации по медицине, которое не состоялось бы без Издательской коллегии факультета гуманитарных наук Страсбургского университета, согласившейся участвовать в проекте издательства Presses Universitaire de France. Я выражаю искреннюю признательность всем тем, кто вдохновил этот проект и поспособствовал его воплощению в жизнь.

Не мне судить, существовала ли острая необходимость в переиздании этой работы. Я не совру, если скажу, что моя диссертация спровоцировала определенный интерес как в медицинской среде, так и среди философов. На текущий момент мне остается надеяться, что ее не сочтут устаревшей и отжившей свое.

Добавляя к тексту моего Эссе ранее не публиковавшиеся размышления, я просто стремлюсь засвидетельствовать если не мой успех, то как минимум мои усилия сохранить проблему, которую я нахожу фундаментальной и не теряющей своей актуальности, несмотря на постоянно меняющиеся факты.

Ж. К.

1966

* * *

Второе издание содержит ряд мелких исправлений и дополнительных примечаний, помеченных звездочкой.

Ж. К.

1972

I
Эссе о нескольких проблемах в связи с понятиями «нормального» и «патологического»
(1943)

Предисловие ко второму изданию (1950)

Второе издание моей докторской диссертации, представленное ниже, в точности воспроизводит ее более раннюю версию, датированную 1943 годом. Я оставил текст в неизменном виде, но вовсе не потому, что был полностью доволен собой. С одной стороны, дела обстоят подобным образом, поскольку Издательская коллегия факультета гуманитарных наук Страсбургского университета, которую я от всего сердца благодарю, не имела возможности выделить бюджет, требующийся для редакции этой работы. С другой стороны, исправления или дополнения к тому первому эссе можно будет найти в моих Новых размышлениях о нормальном и патологическом, носящих более общий характер. В этом предисловии я хотел бы только обозначить те новые библиографические источники, критические замечания и личные размышления, которые я бы мог и должен был использовать в изначальной версии моего эссе.

Уже в 1943 году я мог подкрепить основные идеи моей работы такими трудами, как Трактат по общей психологии под авторством Мориса Прадина и Структура поведения под авторством Мориса Мерло-Понти. Второй текст был обнаружен в тот момент, когда моя рукопись уже была передана в печать. Что же до первой работы, то на тот момент я просто не читал ее. Достаточно вспомнить условия распространения книг в 1943 году, чтобы понять трудности, связанные с поиском нужных источников в то время. Впрочем, я должен признать, что не испытываю особых сожалений по этому поводу: простое согласие с другими людьми, пускай и абсолютно искреннее, куда менее ценно, нежели совпадение во мнениях, стихийно-случайный характер которого куда лучше демонстрирует неизбежность определенных идей.

Столкнувшись с необходимостью вновь написать это эссе, я бы уделил куда больше внимания работам Ганса Селье и его теории «органической тревоги». Изложение его идей могло бы стать промежуточным звеном между позициями – на первый взгляд крайне различными – Лериша и Гольдштейна, двух врачей, чьи интеллектуальные достижения имеют для меня огромную ценность. Селье установил, что сбои или нарушения в поведении, такие как волнение и вызванная им усталость, при частом повторении вызывают структурное изменение коры надпочечников, аналогичное тому, которое происходит при введении в организм дозы гормонов (в составе препаратов или в чистом виде, но в повышенной дозировке) или токсичного вещества. Всякое органическое состояние, вызванное высоким напряжением, всякий стресс или сигнал тревоги провоцируют реакцию надпочечников. Учитывая, что такая реакция вызвана естественным выделением кортикостерона, ее можно счесть «нормальной». Кроме того, эти структурные реакции, которые Селье называет реакцией адаптации и реакцией тревоги, затрагивают как щитовидную железу и гипофиз, так и надпочечники. Но эти нормальные (то есть биологически полезные) реакции в итоге приводят к износу организма в случае ненормально частых повторений ситуаций, вызывающих реакцию тревоги. Вследствие этого у некоторых людей возникают различные болезни адаптации. Постоянные выбросы кортикостерона провоцируют функциональные расстройства, среди которых могут быть спазмы сосудов, гипертензия и такие морфологические поражения [lésions], как язва желудка. Повышение числа страдающих язвой желудка в английских городах, подвергавшихся бомбежкам в ходе последней войны, объясняется именно этим.

Если мы проинтерпретируем эти факты с точки зрения Гольдштейна, то увидим болезнь в сáмом катастрофическом поведении, а если будем отправляться от идей Лериша, то – в гистологической аномалии, обусловленной физиологическим. Две эти точки зрения совсем не исключают друг друга.

Кроме того, при обсуждении проблем тератогенеза я бы часто ссылался на такие работы Этьена Вольффа, как Изменения пола [Les Changements de sexe] и Наука об уродствах [La Science des monstres]. В частности, я бы настаивал на возможности и даже необходимости прояснить, как познание различных морфологических уродств [formations monstrueuses] способствует изучению нормального. Кроме того, еще более рьяно я бы отстаивал тезис о том, что не существует априорного онтологического различия между удачной и неудачной жизненной формой. Впрочем, можно ли в принципе говорить о неудачных жизненных формах? Покуда мы не сумели четко прояснить обязательства этого существа, то о каких его неудачах или нарушениях обязательств может идти речь?

Даже в большей степени, чем одобрительные отзывы, полученные от врачей и психологов, например моего друга Лагаша из университета Сорбонны или биологов в лице Симона Сабиани и Реймона Келя, преподавателей медицинского факультета Алжира, мне следовало бы учесть вдумчивую и решительную критику Луи Бунура с факультета естественных наук Страсбургского университета. В тексте Автономия живого существа Луи Бунур остроумно и добродушно упрекает меня в том, что я поддался «эволюционистскому наваждению», и проницательно замечает, что моя идея о нормативности живого, если я могу так выразиться, выступает проекцией человеческого стремления к преодолению на живую природу в целом. Озвученное в самом деле представляется сложной проблемой как для философии, так и для биологии: законно ли привносить Историю в Жизнь (в первую очередь я думаю о Гегеле и проблеме его рецепции). Увы, я не могу рассмотреть этот вопрос в предисловии, но он находится в поле моего внимания, и я выражаю надежду, что смогу рассмотреть его позднее. Я говорю отдельное спасибо Луи Бунуру, ведь именно он помог мне его поставить.

Наконец, следует сказать, что, излагая концепцию Клода Бернара сегодня, я бы не мог пройти мимо издания Введения в изучение опытной медицины, вышедшего в 1947 году под редакцией д-ра Дельума. В этом тексте Клод Бернар с большой тщательностью разбирает проблему индивидуальной относительности патологических фактов. Однако я не думаю, что существование этого текста в 1943 году серьезно изменило бы мой взгляд на идеи Бернара.

В заключение я добавлю, что некоторые читатели выразили удивление в отношении краткости моих выводов к основной работе и того, что они оставили рассмотренную философскую проблему открытой. Я должен сказать, что сделал это намеренно. Целью ее написания было подступиться к будущей диссертации по философии. Однако в ходе написания Эссе, своей диссертации по медицине, я понял, что пожертвовал слишком многим философскому демону. Ровно поэтому я придал моим заключениям вид простых и сдержанных методологических предложений.

Введение

Проблема патологических структур и патологического поведения человека необъятна. Врожденная деформация ступни, сексуальная инверсия, диабет и шизофрения ставят бесчисленное число вопросов, отсылающих к исследованиям в области анатомии, эмбриологии, физиологии и психологии. Мы полагаем, что эта проблема должна рассматриваться системно, а шансы прояснить ее повышаются, если мы не будем дробить ее на множество отдельных вопросов. Однако в настоящий момент мы не способны подкрепить это мнение, представив достаточно задокументированное обобщение, хотя и надеемся, что однажды оно увидит свет. Публикация лишь некоторых из наших исследований выражает не только подобную невозможность, но и намерение обозначить возможные этапы этого исследования.

Философия – это размышление, для которого хорош любой чужеродный материал, и мы сознательно заявляем, что любой хороший философский материал должен быть отмечен чужеродностью. Тот факт, что мы занялись изучением медицины через несколько лет после окончания философского факультета, требует прояснения наших намерений. Преподаватель философии может интересоваться медициной не только с целью лучше осмыслить душевные заболевания или заняться научной дисциплиной. Строго говоря, ожидалось, что медицина поможет осмыслить конкретные человеческие проблемы. Медицина казалась и всё еще кажется нам скорее техникой или искусством, лежащим на пересечении множества наук, нежели наукой в собственном смысле этого слова. Представляется, что две занимающие нас проблемы (связь науки и техники, норм и нормального) только выиграют, если будут поставлены непосредственно в рамках медицинской культуры. Относясь к медицине «беспристрастно», мы полагаем, что ее сутью остается клиническая работа и терапия, другими словами, техника, которую нельзя целиком свести исключительно к процессу познания, хотя ранее и предпринималось множество похвальных попыток ее научной рационализации.

Таким образом, настоящая работа стремится внедрить в философию некоторые достижения и методы медицины. Следует уточнить, что мы не пытаемся поучать врачей или выносить нормативные суждения в отношении медицинской практики. Мы не настолько самоуверенны, чтобы претендовать на обновление медицины путем внедрения в нее метафизики. Если медицина и должна быть обновлена, то подобный риск и подобную честь должны взять на себя именно медики. Тем не менее наша амбиция состоит в обновлении конкретных методологических понятий, которые будут скорректированы на основе медицины. Эта книга не должна стать предметом завышенных ожиданий. Медицина часто оказывается жертвой определенной псевдофилософской литературы, к созданию которой бывают причастны сами медики, однако ни философия, ни медицина не находят в ней никакой выгоды для себя. Мы устраняемся из любых споров касательно такого рода литературы. Впрочем, эта книга не претендует и на то, чтобы быть работой по истории медицины. Если в первой части текста проблема и ставится в исторической перспективе, то это делается исключительно для упрощения ее понимания. Автор не претендует на обладание библиографической эрудицией, необходимой для осуществления этой цели.

Несколько слов для уточнения нашей темы. С медицинской точки зрения общая проблема нормального и патологического подразделяется на тератологическую проблему и нозологическую проблему, а последняя – на проблему соматической нозологии (патофизиологии) и психической нозологии (психопатологии). Сужая наше исследование, мы хотим ограничиться проблемой соматической нозологии (или физиологической патологии), всё же пользуясь данными или понятиями из области тератологии или психопатологии, если они будут полезны, чтобы пролить свет на наше исследование или подтвердить его результаты.

Мы стремились изложить нашу концепцию в связи с критическим рассмотрением тезиса о нормальном и патологическом, который был повсеместно распространен в ХIX веке. Речь идет о положении, согласно которому патологические явления тождественны соответствующим нормальным явлениям во всём за исключением количественного аспекта. Тем самым мы подчинили наше исследование одному из главных требований философского мышления: вновь открывать проблемы, а не считать их закрытыми. Однажды Леон Брюнсвиг сказал, что философия – наука разрешенных проблем. Пусть же это глубокое и простое определение философии станет нашим.

Первая часть

Патологическое состояние – количественное преобразование нормального состояния?

I. Введение в проблему

Чтобы действовать, по меньшей мере следует определить, где именно локализуется проблема и в чем ее суть. Однако, даже поняв это, мы едва ли сумеем повлиять на землетрясение или ураган. Не желая мириться с подобным отчаянным положением, всякая онтологическая теория заболевания, определяя природу недуга, направляется нуждами терапии. Видеть во всякой болезни прибавку [augmenté] к существу человека или вычитание [diminué] из него – значит найти утешение. Утраченное может быть возвращено человеку, а вошедшее – выйти. Даже если болезнь – продукт колдовства, порчи, одержимости, мы можем надеяться победить ее. Достаточно подумать, что болезнь привносится в человека извне, чтобы не утратить надежду. Магия – с ее снадобьями [droque] и ритуалами – обладает множеством средств усилить эту надежду и вызвать в больном сильное желание исцелиться. Сигерист отмечал, что египетская медицина обобщила восточный опыт заражения паразитами, опираясь на идею одержимости. Извергнуть червей – возвратить здоровье [107, 120] [1]. Болезнь входит и выходит из человека будто через дверь. Сегодня всё еще существует вульгарная иерархия болезней, основанная на более или менее нехитром методе локализации их симптомов. Именно поэтому болезнь Паркинсона выступает болезнью в большей степени, чем опоясывающий лишай, тогда как последний выступает таковым в большей степени, чем фурункул. Не покушаясь на величие пастеровских догм, следует заметить, что микробная теория инфекционных заболеваний обязана значительной частью своего успеха онтологической теории болезни. Даже если для этого требуются манипуляции с микроскопом, мы можем увидеть микроб, в то время как это невозможно с миазмом. Видеть некое существо – значит предвидеть его воздействие на нас. Никто не будет спорить с оптимистическим характером инфекционной теории в силу ее способности стать основой терапии. Тем не менее открытие токсинов и признание видовой и индивидуальной предрасположенности [terrain] к отдельным заболеваниям разрушили эту простодушную доктрину, которая за своим научным фасадом скрывала [и тем самым препятствовала ее выявлению] устойчивую реакцию организма на силы зла – столь же древнего ответа на болезнь, что и сам человек³.

Однако мы испытываем потребность утешить себя, поскольку тревога неотступно преследует наше мышление; мы поручаем технике – магической или позитивной – задачу привести в норму организм, пораженный заболеванием, поскольку не ожидаем ничего хорошего от природы самой по себе.

Греческая медицина, напротив, предлагает нам взять на вооружение не онтологическую, но динамическую концепцию болезни, находящую свои истоки в сочинениях и практике Гиппократа. Эта концепция стремится не локализовать болезнь на отдельном участке организма, но, напротив, осмысляет ее как производную от организма в целом. Природа (physis), как внутри человека, так и вне его, – это гармония и равновесие. Расстройство этого равновесия или гармонии – это болезнь. В этом случае болезнь не имеет локализации, но охватывает всё существо человека. В такой перспективе внешние обстоятельства – это не первопричина заболевания, а лишь сопутствующий фактор. Равновесие, нарушение которого порождает болезнь, – это равновесие четырех гуморов, или жидкостей, чья текучесть может спровоцировать изменения в самочувствии, тогда как их качества группируются в контрастные пары (горячее и влажное, горячее и сухое, холодное и влажное, холодное и сухое), тем самым порождая различные характеры. Болезнь не просто тождественна неравновесию или дисгармонии, ведь прежде всего она представляет собой усилие природы вновь обрести равновесие. Таким образом, болезнь – это генерализованная реакция, направленная на выздоровление. Организм порождает болезнь, чтобы исцелиться. Для начала врач должен допустить и при необходимости усилить самопроизвольные реакции, вызывающие терапевтический или компенсаторный эффект. Медицинская техника имитирует целебную силу природы (vis medicatrix naturae). Подражать – значит не просто копировать внешнее, но подражать самому стремлению, значит продолжить внутреннее движение. Разумеется, эта концепция тоже весьма оптимистична, но в данном контексте оптимизм касается понимания природы, а не воздействия человеческой техники.

На протяжении всей истории медицины врачи метались между двумя описанными представлениями о болезни и соответствующими им формами оптимизма, находя прочное основание для какой-то из этих концепций в недавно обнаруженных заболеваниях. Дефицитные состояния, а также инфекционно-паразитарные заболевания позволяют записать очко в пользу онтологической теории, тогда как эндокринные заболевания вместе со всеми заболеваниями, имеющими приставку «dys–», – очко в пользу динамической теории. Тем не менее оба представления совпадают в следующем: они трактуют болезнь – или, точнее, претерпевание этой болезни – как полемику, либо сводя ее к борьбе организма с чужеродным элементом, либо к борьбе, в которой друг другу противостоят различные внутренние силы, присущие самому организму. Болезнь отличается от здоровья, а патологическое – от нормального точно так же, как одно качество отличается от другого: либо наличием или отсутствием определенного компонента, либо перестройкой организма как целого. Это представление о разнородности нормального и патологического состояний наследуется натуралистской концепцией, которая не сулит больших надежд относительно возможностей человека по восстановлению нормального: природа сама найдет путь к исцелению. Однако в рамках концепции, которая допускает, что человек может повлиять на природу и заставить ее покориться человеческим представлениям о норме, было сложно обосновать, что нормальное и патологическое отличны с качественной точки зрения. Разве со времен Бэкона не стало общим местом, что человек побеждает природу, только подчиняясь ей? Победить болезнь – значит понять, как она относится к нормальному состоянию, к которому хочет вернуться человек, любящий жизнь. Именно так когда-то возникла теоретическая потребность основать науку о патологическом, связав ее с физиологией (однако техническая реализация этой задачи станет возможной только в будущем). Томас Сиденхэм считает, что помощь больному предполагает определение заболевания и установление его границ. Подобно тому как существуют растительные и животные виды, существуют виды болезней. Согласно Сиденхэму, в заболеваниях имеется некий порядок, точно так же, как, по мнению Изидора Жоффруа Сент-Илера, в аномалиях присутствуют закономерности. Пинель пытался обосновать такие упражнения в нозографической классификации, доведя этот жанр до совершенства в Философской нозографии (1797), которую Дарамбер охарактеризовал скорее как натуралистское произведение, нежели как работу клинициста [29, 1201].

Между тем Морганьи, создав патологическую анатомию, позволил связать устойчивую симптоматику с поражениями определенных органов. Таким образом, нозографическая классификация нашла свое основание в анализе анатомии. Но со времен Гарвея и Галлера анатомия перешла в фазу активного развития, чтобы стать физиологией, тогда как патология стала естественным продолжением физиологии. Краткое и мастерское изложение эволюции этих медицинских идей можно найти у Сигериста [107, 117–142]. Их развитие вылилось в теорию отношений между нормальным и патологическим, согласно которой патологические явления представляют собой не что иное, как количественные вариации – будь это дефицит или профицит – соответствующих физиологических явлений. Такой подход предполагает, что, отправляясь от понятия нормального, мы покажем семантическую разницу между различными заболеваниями не столько приставками «a–» или «dys–», сколько их альтернативой в виде «hyper–» или «hypo–». Количественный подход заимствует у онтологической концепции ее оптимистичный настрой по поводу технической возможности победить болезнь, но он не защищает положение, будто здоровье и болезнь – это качественные противоположности или противостоящие друг другу силы. Чтобы лучше изучить болезнь и избрать должную врачебную меру, необходимо установить преемственность между нормальным и патологическим состояниями, что в итоге приводит к исчезновению понятия болезни. Верить, что научными методами можно восстановить нормальное, – значит устранить патологическое. Теперь болезнь не предмет беспокойства здорового человека, ибо она стала предметом интереса для теоретиков здоровья. Именно по написанной широкими мазками картине патологического мы воссоздаем учение о здоровье, подобно тому как Платон стремился разглядеть в государственных институтах расширенную и более удобочитаемую версию пороков и добродетелей индивидуальной души.

* * *

Идея о тождестве нормальных и патологических жизненных явлений, столь различных на первый взгляд и на этом основании подталкивающих человека оценивать их по-разному, стала для XIX века своего рода научной догмой, которая получила распространение в философии и психологии благодаря авторитету, признанному как биологами, так и медиками. Во Франции эта догма транслировалась Огюстом Контом и Клодом Бернаром. Находясь в различных обстоятельствах, каждый из них стремился обосновать ее, преследуя свои собственные цели. Конт открыто и с большим почтением признает, что обязан этой идеей Бруссе. В свою очередь Клод Бернар пришел к ней в результате длительных биологических экспериментов, которые были методично кодифицированы в знаменитом Введении в изучение экспериментальной медицины. Мышление Конта движется от патологического к нормальному, чтобы умозрительно определить законы нормального. В этой перспективе именно болезнь заслуживала систематического изучения: она служила заменой биологических экспериментов, зачастую невозможных, в особенности применительно к человеку. Таким образом тождество нормального и патологического утверждается во имя знания о нормальном. В то же время Бернар движется от нормального к патологическому, чтобы иметь возможность разумно воздействовать на патологическое: будучи основой для лечения, не имеющего ничего общего с методом тыка⁴, движущимся вслепую, познание болезни происходит при помощи и на основе физиологии. Тождество нормального и патологического утверждается во имя исправления патологии. И наконец, упомянутое тождество остается у Конта исключительно на понятийном уровне, тогда как Клод Бернар стремится более четко указать на него, прибегая к количественному сопоставлению нормального и патологического.

Характеризуя идею о качественном тождестве нормального и патологического как догму, мы не стремимся обесценить ее, но лишь желаем выявить повсеместный характер и значимость этого положения. Мы не случайно решили обратиться к текстам Конта и Клода Бернара, в которых и был определен смысл этой догмы. Их влияние на философию, науку и, вероятно даже в большей степени, на литературу XIX века сложно переоценить. Тем не менее не секрет, что врачи с куда большей охотой ищут философские основания своего искусства именно в литературе, а не медицине или, скажем, философии. Чтение Литтре, Ренана и Тэна вдохновило большее число медиков, нежели чтение Ришерана или Труссо; очень важно понимать, что мы приходим в медицину, пребывая в полном неведении относительно медицинских теорий, но не без предварительного представления о значении тех или иных медицинских понятий. Распространение идей Конта в медицинской, научной и литературной средах было заслугой Литтре и Шарля Робена – первого заведующего кафедрой гистологии при медицинском факультете Парижского университета [2]. Отзвук идей Конта особо отчетливо слышится в области психологии. Мы слышим его, когда читаем Ренана: «Сон, безумие, бред, лунатизм, галлюцинации образуют набор явлений, которые приносят индивидуальной психологии гораздо больше пользы, чем нормальное состояние. Ведь явления, которые слабо выражены в нормальном состоянии в силу слабой интенсивности, более ощутимо проявляются в моменты припадков за счет возрастания последней. Физик не изучает гальванизм на примере тех низких количественных показателей, которые могут быть зафиксированы при наблюдении за природой, но в ходе эксперимента увеличивает их значение, чтобы упростить изучение этого феномена, при этом имея в виду, что законы в таком усиленном проявлении тождественны их естественному эквиваленту. Точно так же человеческая психология должна основываться на изучении безумия, сновидений и галлюцинаций, которые сопутствуют человеческому духу на протяжении всей его истории» [99, 184]. В своем исследовании, посвященном Теодюлю Рибо, Людвиг Дюга убедительно показал родственную связь между его методологическими воззрениями и идеями Конта и Ренана, друга и покровителя Рибо [37, 21 et 68]: «Физиология и патология <..>, имеющие дело как с телом, так и с духом, противопоставляются друг другу не как две противоположности, а как две части целого. <..> Патология как дисциплина основывает свой метод одновременно на наблюдении и экспериментировании. Это мощный исследовательский инструмент, плодотворный в плане результатов. Болезнь – это изящный эксперимент, поставленный самой природой в конкретных обстоятельствах при помощи методов, недоступных человеку. Тем самым природа достигает недостижимого» [100].