Read the book: «Цепи»

Гравийная крошка зашуршала под колесами, и Штефан выставил ноги, удерживая тяжелый байк. Дорога расходилась надвое. Двигатель, разгоряченный крутым подъемом, тяжело и сыто тарахтел на холостых, отдавая вибрацией в подошвы ботинок.

Штефан щелкнул вверх стеклом шлема. Левое ответвление уходило в поля, петляя вдоль опушки. Там, километрах в пяти, из-за холма уже виднелась ровная серая полоса шоссе. Идеальный, предсказуемый асфальт до самого дома.

Справа дорогу преграждала ржавая цепь. На среднем звене покачивался погнутый жестяной прямоугольник: «Проезд запрещен. Вход на свой страх и риск». За цепью высились глубокие колеи, нарытые тяжелой техникой, жидкая грязь успела засохнуть и превратилась в бугристый лабиринт.

Штефан заглушил мотор. В наступившей тишине отчетливо затрещали кузнечики. Он подошел к цепи, прикинул на глаз глубину протектора на колесах своего эндуро и ухмыльнулся. Усиленная подвеска создавалась как раз для такого дерьма. Раздолбанный проселок уходил по прямой метров на тридцать, а затем круто забирал в чащу.

Достав из кармана измятую бумажную карту, он повел пальцем по едва заметному пунктиру. Так и есть, крюк в пару километров, который все равно выведет к трассе. Штефан взглянул на часы. Половина шестого. Солнце еще высоко.

— Успею, — вслух пообещал он тишине.

Натянув цепь, он приподнял ее до уровня плеча — байк должен пройти. Вернувшись к мотоциклу, Штефан дернул ремни багажной сумки, проверяя крепления, перекинул ногу через седло и резко нажал на стартер. Мотор отозвался яростным ревом, выплевывая из-под заднего колеса комья сухой глины.

Праздник непослушания длился ровно минуту, пока в лицо не врезалось плотное облако гнуса. Штефан резко затормозил, чертыхаясь и протирая слезящийся левый глаз. Весь кураж моментально смыло раздражением. Очистив лицо, он с досадой захлопнул визор и снова крутанул ручку газа.

Минут через десять пейзаж вокруг заставил его сбросить скорость, а затем и вовсе остановиться.

По обе стороны просеки громоздились штабеля бревен. Торцы мертвых стволов были исчерчены ядовито-синей краской — цифры, буквы, клейма лесничества. Штефан помнил этот лес другим: мрачным, вековым, где кроны смыкались так плотно, что внизу всегда царил прохладный полумрак. Теперь солнце палило открытую пустошь насквозь. Кругом, куда ни глянь, торчали серые остовы. Голые, источенные жуком ветки упрямо тянулись к небу, напоминая застывшие в немом крике руки мертвецов. Земля была завалена гниющими трупами деревьев, рухнувшими друг на друга. Лес не просто вырубали, его хоронили.

Пацаном он часами бродил здесь с отцом, уткнувшись в шуршащую топографическую карту, учился ловить рельеф и ориентироваться по компасу. Штефан заглушил мотор возле огромных валунов, густо облепленных мхом. Когда-то влажный и зеленый, сейчас этот мох превратился в бурую, потрескавшуюся от жары корку.

Он стащил тяжелый шлем, бросил перчатки на сиденье и зажмурился, подставляя лицо сухому воздуху. Хотелось тишины. Настоящей, беззвучной, как в детстве. Штефан потянулся к карману куртки, чтобы вырубить телефон, но гаджет опередил его, требовательно и резко зажужжал в ладони. На заблокированном экране вспыхнуло уведомление: «Лаура: Позвони мне, дочка постоянно спрашивает, где ты...»

Штефан досадливо поморщился. Желчь подступила к горлу. Опять. Стоит на секунду сбежать, как реальность дергает за поводок. Со злостью вдавив кнопку блокировки, он швырнул телефон на дно багажной сумки и застегнул молнию.

Он отошел в глубь сухих деревьев. Вспомнился сонный городок в тридцати километрах позади и бронзовый памятник на площади: рысь размером с хорошую овчарку.

«В прошлом году у ручья кошка напала на грибника, еле отбили, — хмуро рассказывал местный старик на заправке, отсчитывая сдачу. — Изголодались они в больном лесу. Так и ходит где-то здесь».

Штефан застегнул ширинку, всматриваясь в серую чащу. Там, дальше к ручью, среди бесконечного серого сухостоя еще чудом держался зеленый островок, клочок густого ельника, куда вредитель почему-то не добрался. Последнее живое убежище в этом мертвом краю. Увидеть бы её оттуда хоть мельком, с безопасного расстояния.

Вдруг среди частокола сухих стволов мелькнул прямой угол. Штефан прищурился, сделал пару шагов в сторону и среди завалов разглядел приземистый деревянный сруб. Заброшка. Перекошенная дверь была сорвана с петель и приглашающе зияла чернотой, осколки разбитых окон тускло поблескивали в траве.