Read the book: «Экзамен по человечности»

Глава 1. Дорога в туман

«Пазик» выл на серпантине, как раненый зверь. Каждая выбоина отдавалась в позвоночнике Тёмы глухим ударом. В салоне пахло соляркой, разогретым дерматином и сушеным чабрецом — бабка с переднего сиденья везла мешок, перевязанный бечевкой. Тёма в сотый раз ткнул в экран телефона. Сеть безнадежно отсутствовала, четыре полоски LTE, еще час назад горевшие веселым зеленым, сдохли за поворотом с указателем «Верхние Ключи». Цифровой мир, в котором он жил, схлопнулся и это навязывало чувство пустоты и неопределенности. Автобус чихнул дымом и замер у покосившегося навеса.

— Конечная, — прокричал водитель, выдергивая ключ зажигания и сплюнул. — Дальше пешком или на четырехногом транспорте.

Тёма вывалился наружу с рюкзаком и тут его накрыло. Это была тишина, совсем не такая, что бывает дома, когда выключают телевизор, а плотная, настоящая. Она давила на уши и сквозь нее пробивались звуки: гул реки внизу, треск кузнечиков, глухой стук косы за огородами. Воздух был тонким и холодным, он обжигал горло хвоей и влажным камнем.

Он побрел по улочке, выложенной речным булыжником. Село будто спало. Дома из бруса и дикого камня, за низкими плетнями сушилось белье, подсолнухи тянули мохнатые головы к солнцу. Никаких тебе «ВКонтакте», никаких уведомлений. Пальцы в кармане сами сжимались в кулак и искали гладкий корпус телефона. Мозг, привыкший переваривать сотни картинок в минуту, задыхался от медлительности этого мира.

Улочка уперлась в обрыв. За последним двором зиял овраг, а за ним, будто зубы исполина, уходили в небо серо-зеленые хребты. Здесь стоял дом бабушки Анны — старый, осевший на левый бок, с резными наличниками. Бабушка уже стояла на крыльце, сухая и прямая в ситцевом фартуке. Артем, увидев её, бросился к ней в объятия, они не виделись целый год.

— Доехал, — сказала она, обнимая внука. — Взмок весь, запыхался. Ну заходи, заходи. Я уж заждалась.

В избе пахло печным чадом, топленым молоком и старой сосной. В углу мерно стучали ходики: так-тик, так-тик. Этот звук не торопил, а наоборот, удерживал время в стенах. Артём бросил лимонно-желтый рюкзак у порога и пошел к знакомому ему рукомойнику. Вода была обжигающе холодной и в то же время приятной, освежающей. Бабушка усадила его за стол, молча накормила его гуляшом. Он ел, а рука по инерции тянулась к карману, в котором лежал телефон. Она усмехалась в усы, но промолчала.

Сумерки в горах не наступают, они падают. Солнце провалилось за гребень и через каких-то десять минут ущелье наполнилось густой синевой. Анна Степановна зажгла керосиновую лампу вместо электрической, в селе уже третий день не было света. Стекло звякнуло, пламя разожглось и по бревенчатым стенам заиграли тени. Она налила Артему и себе крепкого чаю с чабрецом и села за стол, напротив него.

— Ну, каково тебе без аппарата? — спросила она с улыбкой. — Не чешутся руки?

— Странно, — буркнул Тёма. — Будто я кому-то мешаю своим телефоном.

— Никому ты не мешаешь, — отрезала бабушка. — Но здесь иногда кое-что поинтереснее кино из твоего телефона случается.

— Ба, ну что тут может интересного быть, в глуши? — почти со смехом сказал Тёма.

— Дед твой, в семьдесят втором, вернулся с покоса, сам не свой. Ружье бросил, долго молчал. Потом говорит: «Звезды падали, Аня. Да не вниз, а вдоль хребта. И не горели, а светили каким-то холодным светом».

— Ну так это метеориты, — снова усмехнулся Артём.

— Метеориты падают и гаснут. А про эти дед говорил, что зависали над хребтом и обратно в туман уходили, причем тихо, без звука. Собака наша в ту ночь забилась под крыльцо и до утра не вылазила.

Она помолчала, глядя в темное окно.

— За яблоневым садом, у оврага, ночью иногда что-то гудит, будто шмель в кувшине. Ты туда ночью не ходи, а то мало ли.

— А что там? — спросил Тёма.

— Ночь там. Давай спать.

Она ушла, Тёма остался один. Лампа потрескивала, а за окнами начиналась горная ночь — черная и плотная.

Он лежал на скрипучей койке, глядя в потолок. Собственный пульс казался чужим звуком. Он достал телефон — 00:42, никаких уведомлений, заряд 27%. Что делать, сунул обратно. Сон не шел совсем. Он встал, натянул ветровку и вышел в сени. Дверь вздохнула, впуская прохладный ветерок. Артем стоял на крыльце. Небо над селом было жутковатым: звезды кишели, прессовались в белые туманные скопления, нависали над зубцами гор так низко, что казалось их можно было задеть палкой. Млечный Путь прорезал зенит фосфорической трещиной.

Ступив с настила, он промочил кеды — роса уже лежала густая и холодная. Он пошел в сад, туда, где старые яблони сплетались корявыми лапами. Пахло прелой листвой и сырой землей. За садом начинался овраг — черная пасть, уходящая к Синему Утесу. Тёма остановился у развесистой антоновки, чтобы завязать шнурок и в этот миг мир дернулся, сверчки умолкли разом, будто кто-то щелкнул тумблером. А потом Тёма ощутил гул, похожий даже не на звук, а скорее на вибрацию. Она отдавалась в зубах, в затылке, в кончиках пальцев. Воздух стал плотным, как перед грозой, когда молния вот-вот расколет небо. Он выпрямился, волосы на затылке встали дыбом, по коже прошел холодок и легкая дрожь. За кустами крыжовника, у старой поленницы, разгорался свет. Это был не свет огня, а ровный, геометрически идеальный купол небесно-голубого свечения. Он висел над травой и внутри него воздух казался застывшим, как в банке с формалином. Тёма шагнул вперед, под ногой хрустнула ветка и Артем вздрогнул. Свет внутри сгустился, пошел молочно-синими волнами, и Тёма разглядел в центре темный силуэт. Свечение втянулось в себя, осело на росу искрящейся пылью и растаяло. Запахло озоном и горелой травой.