Read the book: «Первокурсник из будущего. Том 3»

ГЛАВА 1. Каротидный реверс

Запах озона, подогретого физраствора и свежего пластика коаксиальных кабелей стоял в седьмом операционном блоке Международного Института Нейропластичности. Декабрьское солнце едва пробивалось сквозь матовые стеклоблоки вентиляционного шлюза, оставляя на кафеле длинные полосы. На столе под бестеневыми лампами «Chromophare» лежал сорокапятилетний мужчина с гигантской мешотчатой аневризмой супраклиноидного отдела левой внутренней сонной артерии. Стенка сосуда в месте выпячивания истончилась до предела — любой скачок давления, и кровь разорвет этот барьер, устроив тотальное субарахноидальное кровоизлияние.

Марк Саламонович Вознесенский сидел на высоком винтовом стуле в трёх метрах от стола, скрытый за прозрачной поликарбонатной ширмой. Хирургический костюм глубокого синего цвета сидел на девятнадцатилетнем теле Евгения Климова. Внешне — главный директор Института, неприкасаемый кавалер ордена Мужества. Внутри биологического сосуда шла глухая катастрофа.

«Синусовый ритм — девяносто два. Давление — сто сорок на девяносто пять». Вознесенский попытался прижать подушечки пальцев правой руки к лучевой артерии на левом запястье. Левая рука не слушалась. Пальцы согнулись в неподвижный замок — «птичья лапа», а по тыльной стороне кисти пробегала фасцикуляция. Вегетативный признак гибели клеток моторной коры.

В левом ухе больше не зуммерило. Там стояла плотная, ватная тишина, прерываемая короткими вспышками шума в такт сокращениям миокарда. Левое полушарие стремительно склерозировалось. Плотность когнитивного потока семидесятилетнего академика выжигала незрелую кору вчерашнего мажора.

У операционного стола, прильнув к окулярам центрального микроскопа «Olympus Kinevo 900», стоял Никита Соколов. Движения парня стали скупыми, прецизионными. Рядом, на первом микроретракторе, дежурил академик Шестаков — послушно выполняющий функции рядового ассистента. Старик полностью капитулировал перед Вознесенским и теперь хватал каждое слово девятнадцатилетнего парня как истину в последней инстанции.

— Никита, — негромко произнес Женя в микрофон. Прокуренный юношеский баритон на долю секунды прервался — язык едва заметно запнулся на звуке «л». — Выходи в латеральную щель. Работать строго по сильвиевой линии. Рассекай арахноидальную оболочку микроножницами только после визуализации поверхностной средней мозговой вены. Не коагулируй мостиковые вены, иначе получим венозный инфаркт височной доли еще до клипирования.

— Вижу вену, Евгений Владимирович, — ответил Соколов, совершив микронное движение швейцарским биполярным пинцетом. — Провожу гидропрепаровку. Ввожу три кубика физраствора в субарахноидальное пространство. Очищаю поле от ликвора.

— Контролируй подачу, — чеканил Женя, сжимая правой рукой титановый пинцет в кармане халата. — Теперь выходи на передний наклоненный отросток. Нам нужен доступ к проксимальному контролю внутренней сонной. Шестаков, держите аспиратор строго под углом тридцать градусов к зрительному нерву. Не качать наконечником. Если заденете хиазму — пациент ослепнет на оба глаза до того, как очнется от наркоза.

Академик Шестаков вздрогнул, его седые усы под маской дернулись, но он зафиксировал руку с отсосом в указанной точке.

В окулярах микроскопа, транслирующего картинку на огромный 4K-монитор над столом, показалась пульсирующая стенка внутренней сонной артерии. Она была неестественно раздута, истончена, напоминала багровый пузырь. Сквозь её стенку просвечивал турбулентный ток крови, завихрения которого создавали критическое напряжение на адвентицию сосуда.

В этот момент внутри черепной коробки произошло то, чего Вознесенский панически боялся.

Яркая вспышка фотопсии разрезала сетчатку левого глаза, оставив после себя темное пятно скотомы. Пространство операционной перекосилось, левая нога потеряла чувствительность, став тяжелой, словно налитой чугуном. Вознесенский качнулся на стуле, едва не соскользнув на кафельный пол. Он попытался открыть рот, чтобы скомандовать «Стоп», но из горла вырвалось лишь глухое мычание. Мысли оставались четкими, структура операции стояла перед глазами в виде трехмерной схемы, но моторный центр речи — зона Брока в левой лобной доле — отключился под ударом ишемического апоптоза.

Тотальная моторная афазия.

Он стал заложником в собственном засыпающем теле.

На мониторе над столом Никита Соколов уже заносил окончатый клипс «Yasargil» над шейкой аневризмы. Его бранши были открыты. Одно неверное движение — и жесткий металл перекусит истонченную адвентицию артерии, устраивая в ране профузный фонтан под давлением в сто сорок миллиметров ртутного столба.

Никита в наушнике слышал только тяжелое, хриплое дыхание, сменяющееся свистом.

— Евгений Владимирович? — Соколов замер, его пинцет завис в миллиметре от блуждающего нерва. — Накладывать клипс? Угол правильный? Я не вижу проксимальный край шейки из-за нависания зрительного тракта. Евгений Владимирович, ответьте. Ситуация критическая, стенка истончена.

Женя сидел каменный, капли холодного пота катились по его бледному лицу. Он понимал: если Никита нажмет на рукоятку клипса прямо сейчас, вслепую, он неизбежно захватит в замок перфорирующие артерии задней соединительной ветви. Пациент получит тотальный ишемический инсульт ствола мозга прямо на столе.

Нужно было сказать одно слово: «Реверс». Повернуть ось микроскопа латерально на десять градусов, чтобы открыть слепую зону. Но речевой центр был заблокирован.

Используя уцелевшую правую руку, преодолевая сопротивление засыпающего подкоркового центра, Вознесенский выхватил из кармана смарт-терминал, соединенный через локальный Wi-Fi-канал с операционной системой микроскопа «Kinevo». Экран телефона двоился перед глазами, левый глаз видел лишь размытые контуры. Но пальцы правой руки, подчиняясь глубоким мануальным рефлексам, за секунду открыли инженерный терминал софта. Скользящий удар по сенсору, ввод резервного кода администратора.

Массивный металлический штатив робот-микроскопа над головой Шестакова плавно, с тихим гидравлическим свистом сместил оптическую ось ровно на двенадцать градусов латерально и на четыре градуса кзади.

Картинка на мониторе сместилась. В коаксиальном свете обнажился скрытый до этого слепой карман артерии. Никита Соколов отшатнулся от окуляров микроскопа, но тут же снова прильнул к ним. Прямо под браншами его титанового клипса лежала крошечная передняя ворсинчатая артерия, уходящая к внутренней капсуле мозга. Если бы он нажал на поршень рукоятки секундой раньше — сосуд был бы перебит, и пациент остался бы парализованным на всю жизнь.

— Боже… — прошептал Никита, вытирая плечом пот со лба. — Извините, Евгений Владимирович. Я понял. Вижу перфорант. Выделяю шейку аневризмы субмиллиметровым диссектором. Увожу ворсинчатую артерию из зоны зажима.

Соколов точным движением отвел микроскопический сосуд в сторону, завел клипс на истинную горловину пузыря и плавно разжал бранши. Металл защелкнулся с тихим, сухим звуком. Пульсация аневризмы прекратилась. Багровый пузырь опал, посинел и превратился в пустой кожный лоскут. Стенка внутренней сонной артерии восстановила свою анатомическую форму.

— Давление сто двадцать на восемьдесят. Ритм синусовый, стабильный, — голос врача-анестезиолога за ширмой разорвал тишину операционного блока. — Кровопотеря ноль. Коллеги, это победа.

Женя в своем кресле сделал глубокий, судорожный выдох. Блок в лобной доле медленно поддавался под напором пробивающегося кровотока по анастомозам правого полушария. Чувствительность в губах возвращалась со вкусом меди и игольчатого покалывания.

— Никита, — хрипло, едва разжимая челюсть, произнес Женя в микрофон. — Проведи контрольную допплерографию по ходу средней мозговой артерии. Убедись, что индекс пульсации не ниже нуля целых шести десятых. Шестаков, зашивайте твердую мозговую оболочку непрерывным швом нитью пролен четыре нуля. Без натяжения. И герметизацию — тахокомб на стыках, чтобы избежать ликвореи.

Шестаков кивнул, беря в руки иглодержатель и склоняясь над раной. Старый академик даже не посмотрел в сторону директора — он был увлечен финалом операции.

Женя медленно поднялся с винтового стула, опираясь правой рукой на спинку. Левая нога по-прежнему волочилась, превращая его походку в тяжелый, асимметричный шаг хромого. Он подошел к выходу из операционной, толкнув локтем герметичную дверь шлюза.

В предоперационном блоке он сорвал с себя маску. Лицо в зеркале над раковиной пугало бледностью и глубокими тенями под глазами. Операция была выиграна, но Марк Вознесенский знал: его личный хронометр запустил обратный отсчет. Четыре месяца сузились до нескольких недель. Тело Климова выгорало с геометрической прогрессией. Плотность взрослого разума уничтожала юный мозг, и если в ближайшие дни они не развернут подпольные контуры проекта «Второй сосуд», третий том его жизни завершится в патологоанатомическом отделении его собственного Института.

Выйдя в панорамный коридор административного крыла Сколково, Женя направился к своему кабинету. Каждый шаг давался с трудом, левая туфля шаркала по матовому керамограниту. Возле дверей кабинета уже ждала Кристина Шестакова. В строгом черном брючном костюме, с папкой документов в руках, она выглядела сосредоточенной. Теперь, когда она возглавляла международный юридический департамент фонда, её аналитический ум работал на полную мощность.

— Евгений Владимирович, у нас проблемы, — тихо сказала она, оглядываясь по сторонам. — Из Мэрии пришел неофициальный запрос. Шахов-старший инициировал внутреннюю проверку целевого использования бюджетных средств Института. Он поднимает архивы по закупкам криогенного оборудования и квантовых инжекторов. Напрямую закрыть нас из-за президентского иммунитета он не может, но бьет по логистике. Поставки жидкого азота для блока Б-3 заблокированы на таможенном терминале.

Женя остановился, тяжело опершись здоровой правой рукой на дверной косяк.

— Под каким предлогом?

— Формальная проверка безопасности, — Кристина чуть понизила голос. — После инцидента с его сыном Денисом. Шахов пошел ва-банк, используя смерть мальчика как таран.

Женя медленно выдохнул. Без жидкого азота и криогенных контуров запуск проекта «Второй сосуд» станет невозможным — квантовая матрица переноса сознания просто сгорит от теплового взрыва в первые три секунды работы.

— Кристина, зайди, — хрипло выговорил он, открывая дверь электронным ключом-картой. — Запри дверь.

Он сел в глубокое кожаное кресло, стараясь спрятать неподвижную левую руку под стол. За панорамным окном коридора Сколково медленно кружили хлопья снега. Паутина интриг вокруг Института начинала затягиваться, а его собственный мозг — превращаться в соединительную ткань.

Он посмотрел на свои руки. Правая — послушная, живая. Левая — чужая, с едва заметным синюшным оттенком у основания ногтей. Большой палец периодически совершал короткие, непроизвольные приведения к ладони.

Игра наперегонки со смертью началась. И он уже проигрывал первый раунд.

ГЛАВА 2. Номенклатурный щит

Кабинет директора Международного Института Нейропластичности в Сколково проектировался по канонам скандинавской архитектуры: панорамное остекление в пол, матовый серый керамогранит с подогревом, мебель из мореного дуба и ни одного прямого угла. Интерьер транслировал одну мысль — здесь живёт будущее.

Сейчас это будущее сидело в глубоком кожаном кресле и с трудом удерживало равновесие.

Марк Саламонович Вознесенский смотрел на свои руки. Правая ладонь — тёплая, послушная. Левая — бледная, прохладная, с синюшным оттенком у основания ногтей. Большой палец совершал короткие, непроизвольные приведения к ладони.

— Евгений Владимирович, машина Владимира Сергеевича прошла первый пост охраны, — тихий голос Кристины Шестаковой из селектора интеркома заставил Женю вздрогнуть. — Генерал Полуянов выделил три машины сопровождения. Отец едет к нам напрямую из Белого дома. Без прессы и помощников.

— Принял, Кристина. Проводи его сразу ко мне.

Сказать фразу удалось со второй попытки — речевой аппарат Климова буксовал. За левой височной костью медленно раздувалась тупая пульсирующая боль.

Через семь минут двойные дубовые двери кабинета плавно разошлись.

Владимир Сергеевич Климов, исполняющий обязанности министра здравоохранения Российской Федерации, вошёл размашистым тяжёлым шагом. Тёмно-серый костюм-тройка, галстук, зафиксированный золотым зажимом, в руке — тяжёлый кожаный портфель с тиснёным гербом министерства. За последние недели Климов-старший словно помолодел — развернул плечи и приобрёл ту самую номенклатурную монолитность, которая отличает чиновников высшего эшелона. Он больше не был напуганным бизнесменом. Он стал государственной фигурой.

— Женя. — Владимир Сергеевич бросил портфель на стол и внимательно посмотрел на сына. В его взгляде смешались гордость и тревога. — Ты понимаешь, что устроил твой фонд? Шахов-старший сегодня трижды выходил на трибуну во время закрытого селекторного совещания Правительства. Он утверждает, что твой институт в Сколково — это бесконтрольная биологическая угроза, прикрытая липовыми указами.

Женя попытался подняться, чтобы поприветствовать отца, но левая нога предательски подогнулась в колене. Пришлось опереться правой рукой о подлокотник кресла, чтобы не рухнуть обратно. Это движение не укрылось от взгляда министра. Владимир Сергеевич прищурился.

— Садись, не вставай. — Климов-старший опустился в кресло напротив, положив руки на стол. — Что у тебя с ногой? Кристина сказала, что ты переутомился на демонстрационной операции. Но я вижу асимметрию плечевого пояса. Ты хромаешь, Женя. И цвет лица… Ты сдал назад. Нанофильтры и вакцина выжали из тебя все соки?

— Ерунда, — хрипло бросил Женя, стараясь говорить быстрее, чтобы скрыть парез. — Обычный поствакцинальный синдром. Высокий титр антител даёт перекрёстную реакцию. Пройдёт через неделю. Сейчас не об этом. Шахов перекрыл таможню.

Владимир Сергеевич вздохнул, открыл портфель и достал плотную распечатку с красным штампом «Для служебного пользования».

— Он действует юридически грамотно. — Тихий голос министра стал суше. — Формально Мэрия не имеет права вмешиваться в работу Сколково. Но Шахов задействовал Центральную акцизную таможню и Ростехнадзор. Твой груз — двенадцать тонн сжиженного медицинского азота и три комплекта квантовых инжекторов немецкого производства — задержан на СВХ «Гусар» под Одинцово.

— На каком основании?

— На основании статьи 249 Таможенного кодекса ЕАЭС. — Отец отчеканил формулировку, как приговор. — Несоответствие кодов ТН ВЭД. Твои логисты заявили инжекторы как гражданское лабораторное оборудование. А Ростехнадзор по указке Шахова выдал экспертное заключение, что эти приборы могут быть использованы для создания криогенного оружия или генетических модификаций первого класса опасности. Груз заблокирован до полной государственной экспертизы. А это — от шести месяцев до года.

Женя замер. Полгода. У него не было этих шести месяцев.

Он попытался сформулировать ответ, построить сложную юридическую контратаку, задействовать указы Президента об особом статусе Сколково. Но слова начали рассыпаться прямо в сознании.

Марк Саламонович с ужасом понял, что видит буквы и смыслы, но не может собрать их в синтаксическую цепь. В лобной доле словно лопнула невидимая плотина.

— Шахов должен… — выговорил Женя, но вместо слова «понимать» из его рта вырвалось рваное: — По-ни-ма… по-ни-ма-то соображать. Азот… это… холодный субстрат для… для…

Он замолчал, судорожно глотая воздух. Правая рука начала мелко подрагивать. Он хотел сказать «для охлаждения квантовой матрицы контура переноса», но вместо этого возникла пугающая пустота. Слова «матрица», «контур», «охлаждение» исчезли из его активного лексикона, превратившись в блёклые, недоступные тени.

Владимир Сергеевич Климов медленно подался вперёд. Его номенклатурное лицо растеряло строгость. Как опытный управленец и человек, который сам едва не погиб от инсульта, он мгновенно распознал симптоматику. Перед ним сидел человек с классическими признаками острого очагового поражения головного мозга.

— Женя… — тихо, с придыханием произнёс министр, всматриваясь в зрачки сына. Левый зрачок Жени был расширен — умеренный мидриаз, признак раздражения глазодвигательного нерва. — Что с тобой происходит? Ну-ка, посмотри на мою руку. Посмотри на палец.

Владимир Сергеевич поднял указательный палец правой руки и медленно повёл им из стороны в сторону, проверяя конвергенцию. Глаза Жени следили за пальцем, но левое яблоко двигалось с явным осциллирующим опозданием.

— Ты умираешь? — голос министра дрогнул. В нём сейчас говорил отец, который совсем недавно обрёл заново переродившегося, гениального сына. — Это из-за прионов? Из-за той слепой операции, которую ты провёл Полуянову? Отвечай мне. Не смей молчать.

Женя зажмурился, сжав зубы. Мысли метались внутри черепа. «Я не твой сын, Владимир. Я — Марк Вознесенский. И мой мозг выгорает, потому что это тело слишком мало для моего разума!» — хотел крикнуть он. Но речевой центр выдал лишь глухой, гортанный хрип.

Тогда Женя резко вытянул правую руку, схватил со стола перьевую ручку «Montblanc» и перевернул лежащий перед ним лист таможенной декларации чистой стороной вверх. Снайперским, точным мануальным движением он начал писать на бумаге ровным почерком, изобилующим латинскими терминами:

«Диффузный склероз коры левого полушария. Апоптоз нейронов третьей и пятой цитоархитектонических зон. Скорость деструкции — 1,2% клеточного объёма в сутки. Моторная афазия Брока субкомпенсированная. Жить в этом теле с сохранением высшей когнитивной деятельности осталось 30–40 дней. Проект "Второй сосуд" — это единственная технологическая возможность сохранить мой разум через повторный нейро-перенос. Мне нужен этот жидкий азот. Без него контур сгорит, и я умру окончательно. Вытащи груз с таможни, отец. Сделай это ради будущего».

Владимир Сергеевич Климов читал текст, и его лицо становилось бледнее бумаги. Он перечитывал строчки трижды, вглядываясь в жёсткий почерк. Текст был написан с леденящей медицинской точностью и цинизмом, которые могли принадлежать только умудрённому опытом хирургу, привыкшему заполнять протоколы вскрытия.

Министр поднял глаза. Перед ним сидел Женя Климов, но взгляд этих глаз был чужим. В нём не было ничего от прежнего Женьки — прожигателя отцовских денег. На него смотрел холодный разум.

— Кто ты? — прошептал Владимир Сергеевич, и его голос сорвался на фальцет. Рука министра, лежащая на столе, заметно задрожала. — Ты не мой сын. Мой сын не знал, что такое апоптоз и миелиновые оболочки. Мой сын не умел писать латынью. Кто сидит в теле моего мальчика?

Женя медленно забрал ручку, опустил глаза и дописал внизу листа последнюю фразу:

«Я тот, кто спас тебе жизнь на полу в отеле "Астория", удалив тромб из сонной артерии. Я тот, кто вытащил твою фамилию из грязи и сделал тебя министром. Твой настоящий сын погиб от передозировки в первый день моего появления. Но если ты поможешь мне сейчас — фамилия Климовых навсегда войдёт в мировую историю медицины. Выбор за тобой, Владимир Сергеевич».

В кабинете повисла удушающая тишина. Было слышно лишь, как мерно гудит приточно-вытяжная вентиляция. Климов-старший медленно поднялся с кресла, его взгляд был прикован к рукописному тексту. В его голове рушился весь мир — вся выстроенная за последние месяцы иллюзия семейного счастья и гордости за гениального наследника.

Он подошёл к панорамному окну, глядя на заснеженные корпуса Сколково. Время тянулось густо. Женя сидел неподвижно, контролируя дыхание и чувствуя, как спазм афазии постепенно отступает, оставляя после себя дикую мигрень.

Наконец министр повернулся. Лицо его казалось каменной маской. Одинокая слеза скатилась по его щеке, но взгляд стал жёстким.

— Под Одинцово, на терминале «Гусар», дежурит сводный отряд специального назначения таможни, — сухо произнёс Владимир Сергеевич. — Прямым приказом Минздрава я их не сдвину. Но как исполняющий обязанности министра, я могу объявить этот груз «Критически важным государственным стратегическим компонентом для ликвидации последствий прионной вспышки». Я подпишу распоряжение через тридцать минут. Полуянов выделит тяжёлые бронированные грузовики ФСБ. Завтра утром жидкий азот и инжекторы будут в твоём подземном блоке, кем бы ты ни был.

Он подошёл к столу, забрал свой портфель и, не глядя на Женю, направился к выходу. У самой двери остановился, взявшись за ручку.

— Но учти… Марк, или как тебя там… — не оборачиваясь, тихо сказал Климов-старший. — Если ты не развернёшь свой проект, и это тело погибнет до того, как ты закончишь реформу здравоохранения, которую мы начали — я лично позабочусь о том, чтобы твой Институт стёрли с лица земли вместе со всеми твоими технологиями будущего. Понял меня?

— Понял, — чётко, без запинки ответил Женя. Спазм отпустил речевой центр. — Спасибо… отец.

Двери закрылись. Вознесенский остался один в кабинете. Первый раунд игры был выигран, но самая страшная тайна его перерождения теперь перестала быть тайной. Логистика была разблокирована, но в спину ему теперь смотрел не любящий отец, а жёсткий номенклатурный союзник, который не простит малейшей ошибки.

Женя медленно поднялся, опираясь правой рукой на край стола. Левая нога по-прежнему отставала, но он уже контролировал шаг. Он подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. В отражении на него смотрел девятнадцатилетний парень с чужими, старыми глазами.

В коридоре послышались быстрые шаги. Дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась Кристина Шестакова. Её лицо было непривычно бледным, в руке она сжимала планшет с логотипом ФСБ.

— Евгений Владимирович, только что пришёл закрытый канал от Полуянова, — её голос дрожал. — Спецобъект «Звезда» на Профсоюзной. Алина Воропаева согласилась говорить. Но только с вами лично. И только сегодня — через четыре часа её должны перевести в общую камеру «Матросской Тишины» по решению военного трибунала. После этого она замолчит навсегда.

Женя медленно оторвал лоб от стекла. В отражении его глаза казались почти чёрными.

— Готовь машину, Кристина. Нам нужно ехать на Профсоюзную.

ГЛАВА 3. Коды предателя

Бронированный «Аурус» ФСБ шёл по заснеженной Профсоюзной улице на скорости шестьдесят километров в час, в сопровождении двух чёрных микроавтобусов с тонированными стёклами. В салоне пахло кожей и оружейным маслом. Напротив Жени сидел молчаливый офицер в штатском, с кобурой под мышкой, и не смотрел в его сторону.

Женя закрыл глаза и попытался мысленно воспроизвести формулу коэффициента фазового сдвига для квантовой матрицы переноса. Это была базовая константа, которую он помнил наизусть с аспирантуры — тридцать лет назад, в другой жизни, в другом веке.

Ψ(t) = A·e^(iωt − γ·ΔS/ℏ)·…

Дальше — пустота. Параметр γ, отвечающий за декогеренцию при прохождении через биологический барьер, исчез. Не «забылся на секунду» — выпал, как зуб из десны. Вознесенский попытался обойти пробел, вывести параметр из соседних уравнений, но обнаружил, что и формула пороговой энергии инжектора стала расплывчатой. Цифры двоились в сознании, соскальзывали, как мокрый мел с грифельной доски.

Он открыл глаза. Правая рука, лежавшая на колене, мелко подрагивала. Левая оставалась неподвижной, прижатой к боку.

Тридцать дней. Может, меньше. Когнитивная деградация ускорялась нелинейно — сначала выпадали периферийные знания, потом начинало крошиться ядро. Через неделю он может забыть протокол стерилизации квантового канала. Через две — не сможет рассчитать дозировку криопротектора. А без точных расчётов «Второй сосуд» превратится в микроволновую печь для его собственного сознания.

Машина свернула во двор, окружённый трёхметровым бетонным забором с колючей проволокой. Никаких вывесок. Серое четырёхэтажное здание советской постройки, с узкими окнами, затянутыми металлической сеткой. На крыше — антенный комплекс, замаскированный под вентиляционные шахты. Спецобъект «Звезда».

Генерал Полуянов ждал у входа. Короткая шуба поверх формы, фуражка в руке, лицо обветренное, будто он только что с полигона. Рядом — двое автоматчиков в масках.

— Евгений Владимирович. — Полуянов не протянул руку. — У нас два часа сорок минут. После этого военный трибунал подписывает перевод Воропаевой в «Матросскую Тишину», и я уже ничего не смогу сделать. Даже с ордером Президента.

— Она говорила что-нибудь следователям?

Полуянов повёл его внутрь, через три поста контроля с магнитными рамками и сканерами сетчатки.

— Нет. Молчала четырнадцать суток. Потом попросила передать, что будет разговаривать только с вами. Лично. — Полуянов остановился перед лифтом, повернулся. — Мои следователи — не мальчики. Один из них двадцать лет работал с террористами. Воропаева за сорок минут разговора убедила его, что он мёртв. Не метафорически. Он начал писать завещание и звонить жене, чтобы попрощаться. Пришлось вызвать психиатра.

Женя промолчал. Он знал, на что способен агент Хроно-контроля с подготовкой по нейролингвистическому подавлению. В 2082-м такие методики преподавали на третьем курсе оперативной академии.

— Второй следователь, — продолжил Полуянов, нажимая кнопку вызова лифта, — после беседы с ней попытался пропустить себе пулю через висок в туалетной комнате. Охрана успела. Сейчас он в госпитале Бурденко, диагноз — острый диссоциативный эпизод. — Двери лифта разошлись. — Она не применяла физическое насилие. Она просто разговаривала. Я не знаю, что она им говорила, и не хочу знать. Но если она начнёт говорить с вами в том же ключе — у вас в кармане будет тревожная кнопка. Нажмёте — через восемь секунд в камере будет группа захвата.

Лифт пошёл вниз. Этажей не было — только цифры глубины: минус один, минус два, минус три.

— Она не будет давить на меня, — тихо сказал Женя. — Ей нужно от меня кое-что конкретное.

Полуянов посмотрел на него с выражением, которое у военных означает «я не верю, но спорить не буду».

Минус третий этаж. Коридор с бетонными стенами, освещённый тусклыми плафонами за решётками. Двери камер — стальные, с маленькими окошками. Тишина, нарушаемая только гулом вентиляции.

Полуянов остановился у последней двери, набрал код на электронной панели. Замок щёлкнул.

— Два часа сорок, — повторил генерал. — Я буду в комнате наблюдения. Камера пишется, звук пишется. Если она скажет что-то, что касается государственной безопасности, запись уйдёт в архив ФСБ, и я не смогу это остановить. Учитывайте.

Женя кивнул и вошёл.

Камера была маленькой — три на четыре метра. Бетонный пол, бетонные стены, покрашенные в грязно-зелёный цвет. Нары с тонким матрасом. Стол, привинченный к полу. Два стула. Ни окна, ни чего-либо, что можно было бы использовать как оружие.

Алина Воропаева сидела на нарах, прислонившись спиной к стене. Серая роба арестанта висела на ней мешком — она похудела за две недели изоляции. Волосы, когда-то тёмные и длинные, были коротко острижены, как требовал тюремный регламент. Скулы выступали резко, под глазами залегли тени. Но глаза — карие, с почти чёрной радужкой — были ясными и настороженными. Она не поднялась при его появлении. Просто смотрела.

Женя сел на стул напротив. Левая нога не слушалась, и ему пришлось помочь ей правой рукой, переставив ступню на пол. Это движение заняло три секунды. Алина следила за каждым из них.

— Парез левой конечности, — сказала она. Голос был хриплым от долгого молчания, но чётким. — Моторная афазия, частично компенсированная. Асимметрия зрачков. Ты деградируешь быстрее, чем рассчитывал.

Женя не ответил. Он ждал.

Алина наклонила голову, изучая его так, как патологоанатом изучает препарат.

— Ты не Климов, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. — Климов не знал, что такое моторная афазия. Климов не перенёс бы операцию на супраклиноидной аневризме, руководя ею дистанционно через софт микроскопа. И Климов не пришёл бы сюда за кодами Хроно-контроля, потому что не знал бы, что они существуют. — Она помолчала. — Марк Саламонович. Я думала, ты старше. В смысле — в этом теле ты выглядишь как первокурсник.

— Мне семьдесят, — сказал Женя. Голос Климова звучал чужим даже для него самого. — И у меня осталось около месяца, прежде чем этот мозг превратится в губку. Поэтому давай без предисловий. Мне нужны коды доступа к репитерам хроно-поля. Все, которые ты помнишь.

Алина не шевельнулась. Её лицо не выражало ничего — ни страха, ни злости, ни облегчения от того, что её наконец навестил кто-то, кто понимает ситуацию. Это было лицо оперативника, который оценивает расклад.

— А что я получу?

— Жизнь.

— Конкретнее.

Женя сжал правую руку в кулак под столом, чтобы унять дрожь.

— Хроно-контроль ликвидирует предателей. Ты это знаешь лучше меня. В 2082-м протокол зачистки временных агентов — стандартная процедура. Если ты останешься в этом времени без защиты, кураторы найдут тебя. Не через год. Не через месяц. Через дни. Может, уже ищут.

— Знаю, — сказала Алина. — Именно поэтому я не отдам тебе коды просто так. Если я отдам их и стану бесполезной, ты не будешь заинтересован меня защищать. А если я умру до того, как ты запустишь свой «Второй сосуд», коды умрут вместе со мной. Я их нигде не записала. Они у меня в голове, и больше нигде.

Логика была безупречной. Вознесенский это понимал и одновременно ненавидел — потому что она была права.

— Что ты хочешь?

Алина сделала глубокий вдох, её грудь высоко вздымалась под серой робой.

— Второе условие: ты включишь в матрицу проекта «Второй сосуд» контур синхронизации для двоих, — тихо, но раздельно произнесла она. — Если твой перенос окажется успешным, и ты выживешь в новом теле — ты вытащишь и мой разум тоже. Хроно-контроль никогда не оставит меня в живых в этом времени после предательства. Я хочу уйти вместе с тобой, Вознесенский. В новое тело, в новую жизнь, куда угодно. Или мы побеждаем вдвоем, или сгораем прямо на операционном столе Сколково.

Тишина в камере стала плотной. Было слышно, как где-то далеко, на верхних этажах, хлопнула дверь.

Женя смотрел на Алину. В её глазах не было мольбы — только расчёт. Она просчитала ситуацию так же, как он: два человека, загнанных в угол одной и той же угрозой, с одним и тем же дедлайном. Поодиночке они обречены. Вместе — имеют шанс, который всё ещё близок к нулю, но не равен ему.

Контур синхронизации для двоих. Вознесенский перебирал параметры в уме, и каждый расчёт возвращал один и тот же результат: когнитивная нагрузка на квантовую матрицу возрастала не в два, а в четыре раза. Нелинейная интерференция двух сознаний в одном канале переноса создавала каскад декогеренции, который мог сжечь инжекторы за первые полторы секунды. В теории это было возможно — при идеальной калибровке, криогенном охлаждении до минус ста девяноста шести и полной совместимости нейронных паттернов донора и реципиента.