Read the book: «Последняя фреска»

© Ярослав Кудлач, «Последняя фреска», 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Basellischgus, du giftiger wurm und boeser fasel, nu heb den schilt der wirdigen stat Basel¹.

Старинный девиз, начертанный на городском гербе

Пролог

Это случилось пять с половиной веков назад.

Августовское солнце озаряло тёплыми лучами Рейн, ветерок шептал в листве, и граяли над скопищем крыш нахальные вороны. Но в ушах людей звучал их крик зловещим набатом, ибо лишь один беспощадный правитель царствовал на земле в то время – бубонная чума. Страх разогнал жителей по домам, заставив запереть окна и двери в тщетных попытках защититься от моровой язвы. Напрасно молились монахи в монастырях и священники в церквях, взывая к Всевышнему о спасении. Молчал Господь, молчали дома и мостовые, молчала река, и только вороны торжествующим карканьем нарушали тишину в полумёртвом городе. Никого не было около городского моста в тот знаменательный день, поэтому никому не довелось увидеть шествие, столь неуместное в годину бедствий.

Первыми на мост вышли пятеро горожан, облачённых в богатые наряды. Они тащили небольшой сундук, окованный железом и щедро украшенный чужеземной резьбой. Следом показался старик в расшитой золотом ризе. Он опирался на потемневший от времени деревянный посох, увенчанный округлым завитком наподобие улиточной раковины. Замыкал процессию закутанный в бурый плащ человек, прятавший лицо под капюшоном. Его ноги заплетались, подошвы шаркали, голова болталась. Казалось, он сейчас рухнет под невидимым гнётом, но таинственная сила словно вздёргивала незнакомца за плечи и заставляла тащиться следом за важными спутниками.

Когда процессия достигла середины моста, горожане с видимым облегчением поставили сундук, глухо лязгнувший о камни. Старик приблизился и властно поднял руку. Повинуясь его жесту, пятеро открыли сундучок, вытащили оттуда нечто, завёрнутое в дерюгу, положили на мостовую и опустились на колени. Только человек в плаще по-прежнему стоял безучастно, слегка покачиваясь, словно засохшее дерево на ветру….

Несколько рук протянулись одновременно и развернули свёрток. Тогда испуганные вороны с карканьем закружились над мостом, ибо нестерпимый блеск от маленькой вещи полыхнул и устремился ввысь. Старик в ризе повелительно ткнул пальцем в сияющий предмет.

Ожил человек в буром плаще. Медленно подошёл он к коленопреклонённым людям и выпростал из рукавов тонкие кисти рук. Высоко взметнулись они, подобно трепещущим мотылькам. И прозвучали над городом неслыханные доселе слова. Не человек произнёс их, не ветер прошептал, не прожурчала река. Глухо, тяжко упало на город неизбывное заклятье. Тогда умерло великолепное сияние, и остался лежать на мосту чёрный, бесформенный камень. Повинуясь приказу, сановники положили его на перила. Человек с посохом перекрестился и решительно столкнул камень в реку.

И произошло невероятное.

Взлетели сонмища капель, которые стали множиться, сплетаясь и завиваясь в бурлящую тучу, обретающую знакомый ужасный облик. Над мостом, над городскими крышами, кипя миллионами брызг, вознеслось новорождённое чудовище. Сверкнула невесть откуда взявшаяся молния. На мост обрушился ураганный порыв ветра. Небо заклубилось чёрными облаками, они стремительно росли, громоздясь друг на друга. Призрак поднялся рывками, будто пытался сбросить невидимые цепи, но тут прокатился оглушающий громовой раскат и хлынул с небес всеочищающий ливень. И смешались капли дождя с телом страшилища, и опустился бессильно зловещий дух обратно в реку.

Дождь насквозь промочил роскошные одеяния, заставил всех дрожать и переминаться с ноги на ногу, но люди стояли, позволяя струям чистой воды беспрепятственно омывать лица. И никто не заметил, что человек в буром плаще медленно осел, завалился на бок, а затем и вовсе растаял, оставив лишь бесформенную груду мокрого тряпья.

Начали распахиваться окна. Горожане, не понимавшие, откуда обрушилась гроза с ясного неба, крестились и шептали молитвы. Сначала робко, а потом смелее зазвонили колокола. Радостно, победно прокатился звон по базельской земле. Он звал всех на улицы, пел о том, что бедствия кончились, что чума ушла, что жизнь теперь будет прекрасна, что взойдёт пышный урожай и наполнятся закрома, что город отныне будет вечно богат и славен, а беды и несчастья никогда не потревожат благословенную долину Рейна. Дождь всё лил и лил, очищая улицы от зловонного дыхания смерти. И по-прежнему стояли на мосту сановники в промокших одеждах, жадно глотая низвергавшуюся с небес животворную влагу…

Глава первая
^{О том, что и в эпоху интернета не следует забывать о библиотеках}

Человеческая жизнь сравнима с полноводным потоком, капризным и неудержимым. Аналогия банальная, однако верная. Течёт, бурля водоворотами и перекатами, река нашего существования. Людские характеры можно уподобить предметам из её чрева или жителям водной стихии. Одни мечутся стайками на мелководье, напоминая очумелых мальков, так и не ставших взрослыми рыбами. Другие смахивают на камни, обросшие водорослями: никакое течение не сдвинет их с места, пока не опустится ковш экскаватора и не сковырнёт застывшие булыжники. Кое-кто хищной щукой прячется в зарослях, а иные щепками несутся вниз по течению, чтобы рано или поздно провалиться в омут небытия. Все судьбы разные в потоке жизни, и лишь одно объединяет пёстрых обитателей реки: никто не может войти в неё дважды.

Если и дальше пользоваться такими сравнениями, то охранника спецотдела университетской библиотеки следует уподобить опоре железнодорожного моста. И дело отнюдь не во внешности, хотя страж действительно напоминал пузатый каменный столб. Главным свойством его характера была незыблемая страсть к порядку. Именно этим он смахивал на могучего «быка», несущего груз железнодорожных путей. Глядя на двух сердитых студентов, охранник лишь весело топорщил седые усы. Нет допуска – нет доступа, и разговор кончен!

Но стоящие перед сторожем молодые люди заслуживают отдельного описания. Вот несколько цифровых снимков, ныне хранящихся на жёстком диске полицейского компьютера.

Первый парень малопримечателен. Возраст неопределённый, что-то около тридцати. Роста среднего, волосы тёмно-русые. Глаза серые, глубоко сидящие и расположены близко к переносице. Несмотря на грубые черты лица, приятная улыбка. Фигура коренастая, походка слегка косолапая. В одежде его интересует не изящество, а удобство. Джинсы, коричневая куртка с опушкой да кроссовки – вот и все изыски. Сейчас он стоит, широко расставив ноги, и сверлит глазами охранника, не понимая, что для воздействия на такую глыбу потребуется как минимум динамит.

Его спутник намного интереснее. Высокий брюнет, слегка сутулый и горбоносый, он похож на дрозда, вздумавшего прикинуться человеком. Сходство усиливается благодаря чёрному пальто и апельсиновому кашне. Он молод, не старше двадцати пяти, но щегольски вертит в руках тросточку и надвигает на лоб шляпу в духе Аль Капоне. Карие глаза насмешливо глядят из-за фотохромных стёкол в модной оправе. Бородка и усики аккуратно подстрижены, щёки гладко выбриты. Из кармана торчат замшевые перчатки.

– Нет, нельзя, – скрестил охранник руки на груди.

– Поймите, – наседал коренастый, – нам нужно поговорить с Магдаленой Ланц! Она мобильник выключила, невозможно дозвониться!

– Ни-ни! – пошевелил усами страж. – Если хотите, я её позову, вот и поговорите.

– Да знаю я Магду, – вздохнул парень в куртке и почесал подбородок. – Зарылась в архивах, теперь до вечера не вылезет. Трудоголичка!

– Ладно тебе, Лука! – отозвался пижон в пальто. – Имей терпение. Подождём, посидим в зале. Никуда она не денется.

– А письмо? – вскинулся коренастый. – Надо же передать!

– Так я могу передать, – вмешался охранник. – В чём проблема-то?

Оба посетителя уставились на него, словно увидели впервые.

– Эм-м-м… – протянул долговязый. – Вообще-то, она просила лично…

Пожилой здоровяк оскорбился.

– Не доверяете? – запыхтел он, краснея от обиды. – Я двадцать семь лет честно здесь служу! Меня все знают! Я…

– Ну хорошо, хорошо! – пижон вытащил измятый конверт. – Вот. А мы всё-таки подождём.

– Это пожалуйста, это сколько угодно, – сменил охранник гнев на милость.

Он взял письмо, запер за собой дверь и двинулся в глубь хранилища, насмешливо ворча про себя:

– Сидите хоть до утра, голубчики. Из хранилища можно и служебным выходом уйти, хе-хе…

Когда хранитель манускриптов удалился, визитёры переглянулись.

– Ну что, Йонас? – спросил тот, кого пижонистый спутник назвал Лукой. – Подождём здесь или у служебного выхода?

– Давай я здесь, а ты там, – предложил Йонас, поигрывая тросточкой, как Чарли Чаплин.

Лука рассмеялся и уставился Йонасу в переносицу:

– Ты будешь книжечки листать, а я в кустах топтаться? Дудки! Бросим жребий.

– Монетку?

– Идёт. На, вот один евро.

– Убери это к чертям. Что, наших денег нет?

– Есть пять франков.

– О’кей, бросай. Орёл – я остаюсь, решка – ты.

– Годится. Оп!

Монета взлетела под потолок. Длинный Йонас поймал её и хлопнул ладонью о тыльную сторону кисти. Лука вытянул шею.

– Ты сжульничал! – вскричал он, увидев орла. – Я бросал, мне и ловить!

Йонас ядовито улыбнулся:

– Проигрывать надо с достоинством. Мы не уговаривались, кто будет ловить. Ступай к служебному выходу и смотри не засни там.

– Трюкач! – буркнул Лука и вперевалочку направился к двери.

Но на полпути обернулся:

– Пять франков верни, ворюга!

– Жмот!

Пятифранковая монета полетела Луке в лицо. Крепыш еле успел её схватить. Затем, подражая Йонасу, хлопнул ладонью о тыльную сторону кисти.

– Тьфу, зараза! – каркнул он разочарованно. – Всё равно орёл!

Махнул рукой и вышел.

* * *

– Фрау Ланц!

Девушка оторвалась от лежащего перед ней пергамента и уставилась на охранника. Мысленно она ещё находилась в позднем Средневековье.

– Вам просили передать, – добавил сторож, подавая письмо.

Девушка окончательно пришла в себя.

– Кто? – поинтересовалась она и несколько раз крепко зажмурилась, чтобы стряхнуть наведённое манускриптом наваждение.

– Те самые, – подмигнул охранник. – Точь-в-точь как вы описывали.

Магдалена потянулась, выпятив грудь, отчего честный вахтёр смущённо прокашлялся и пригладил усы.

– Вы их турнули, надеюсь, – рассеянно спросила она, вскрывая конверт.

Здоровяк вздохнул:

– Турнёшь их, как же. Будут ждать в холле.

– А меня через служебный выход не выпустят?

Охранник снова вздохнул:

– Съезжать вам надо из общежития, фрау Ланц, – произнёс он сочувственно. – Эти двое совсем обнаглели. Впору заявлять в полицию.

Магда с горящими глазами поглощала содержимое письма:

– Леон, милый! Знаете, что это такое?

– Нет, – толстяк с интересом придвинулся.

– Ответ из архива Брюгге! Насчёт письма Конрада Витца Яну ван Эйку! Представляете, они даже прислали снимок оригинала и расшифрованный текст!

Охранник присвистнул:

– Неужели вы правы, фрау Ланц? – спросил он с уважением.

– А вот сейчас узнаем, – ответила Магдалена и углубилась в чтение.

Впоследствии, глядя на фотографии Магдалены Ланц, комиссар полиции Штефан Райнерт пытался убедить себя, что приложил все усилия и ни в чём не виноват. Но дело о василиске так и осталось занозой, намертво засевшей в глубине души…

Среднего роста блондинка с прямыми волосами до лопаток. Возраст – двадцать три года. Лоб высокий, глаза голубые с прозеленью. Судя по носу картошкой, молодая особа явно не благородных кровей. Небольшой белый шрам, вздёрнувший верхнюю губу, нисколько не портит милую улыбку. И фигура у фрау Ланц выше всяких похвал – крепкая, спортивная, с высокой грудью и широкими бёдрами. Одета барышня просто: светло-синие джинсы и нарочито небрежно застёгнутая блуза. Видно, что она знает себе цену и не стоит ухажёрам переходить известные границы. Тогда украшенная шрамом губа презрительно приподнимается, ясный взор темнеет и очаровательная мадемуазель превращается в разъярённую кошку. Походка Магдалены решительная, целеустремлённая, движения плавные, женственные.

– Ну, что там? – сгорал от любопытства охранник Леон.

– Судите сами.

Магда склонилась над письмом:

Любезный собрат мой по кисти, достославный мастер Ян! Едва прибыв на родину и почти не отдохнув после долгой поездки, я вновь приступаю к работе. Как я уже писал, мои помыслы устремлены на создание произведения, должного затмить все творения, вышедшие из моей мастерской. Ты знаешь, что начало положено, первая фреска закончена и мои ученики готовят стену церковного кладбища для дальнейшей росписи. В своих странствиях я неоднократно задумывался, каким сюжетом следует завершить «Пляски Смерти», дабы придать им особое значение, упущенное в работах других мастеров. Полагаю, наилучшим окончанием может стать преображение Смерти под влиянием Великой Любви. Мы с тобой немало спорили о связи этих двух противоположностей, так и не придя к окончательным выводам, но я по-прежнему смею утверждать, что Любовь если и не побеждает Смерть, то способна в корне изменить её сущность. Поэтому я решил воспользоваться образом чудовища в качестве символа, чтобы изменить распространённое представление о безысходности человеческого бытия. Пусть же ядовитый гад послужит укреплению веры в душах людей и поможет отринуть страх перед неизбежной гибелью. Мне известно, что ты отрицаешь подобное толкование по причине расхождения оного с постулатом, говорящим о необходимости бояться Страшного суда. Позволю напомнить, что обречены лишь закоренелые грешники, а люди честные живут любовью сына Господня и знают, что Великая Любовь не оставит их и в тот ужасный миг, когда сверкнёт лезвие косы в руках Тёмного Посланца. И да потеряет отвратительный образ своё первоначальное значение, и да станет он символом непреходящей чистоты Любви!

На этом я прощаюсь, о друг Ян, и, в ожидании известий от тебя, пользуюсь случаем, чтобы засвидетельствовать моё нижайшее почтение и безграничное уважение.

Твой брат-живописец Конрад Витц.

Базель, восьмое июня тысяча четыреста сорок первого года от Рождества Христова.

Выслушав послание, Леон напустил на себя важный вид и заявил:

– А ведь нигде не сказано, что мастер Конрад написал фреску про любовь. Может, её и вовсе нету!

В глазах Магды сверкнуло торжество:

– Я не зря два месяца рылась в архивах. В своей рукописи доминиканец отец Иеронимус пересказывает набившую оскомину легенду о василиске. Сам текст малоинтересен, разве что любителям сказок и мифов. Но вот эти строчки решают всё! «…и сбылось пророчество живописца, силою кисти сказавшего, что покорившийся прекрасной деве призрак Смерти станет непреходящим символом чистоты…» Речь идёт о последней фреске Конрада Витца! Она существовала, клянусь!

Леон хмыкнул в усы:

– Так, значит, диссертации быть?

– Быть и не миновать! – торжественно, хотя и нескладно заявила Магда, встала и ещё раз потянулась, аж суставы хрустнули. – Леон, пожалуйста, проводите меня до служебного выхода. Неохота попадаться моим кавалерам. Вы правы: надо съезжать из общежития. Я, кстати, уже подыскала маленькую квартирку…

* * *

– Батюшки, кого я вижу!

Застигнутый врасплох Лука уронил сигарету. Перед ним стоял невесть откуда взявшийся неопрятный, тощий бородач с лоскутным беретом на голове. На ногах красовались нечищеные ботинки с разноцветными шнурками, на плече болталась треугольная сумка.

– Великий фармацевт Лука Рюттингер! – не унималось развесёлое чучело, скаля гнилые зубы. – Разве вас не учат, что курить вредно?

– Отвали! – пробурчал Лука и полез за новой сигаретой.

– Друг Лука, я ведь любя пока! – радостно закричал бородач. – А вот выйдет срок, соберу оброк, наведу на город яд, пусть все люди тихо спят, пусть ползёт крылатый гад, кто тут будет виноват?

Изумлённый Лука поднял голову, и ему в лицо брызнула вспышка.

– Ах ты фотограф хренов! – Рюттингер попытался схватить фотоаппарат, но бродяга отскочил. – Сотри сейчас же, слышишь?

– Ни за что, ни за что, ни за что! – затараторил бородач, пятясь. – Дома на стенку повешу, пыль стирать буду, мух отгонять!

– Камеру разобью! – прорычал Лука, пускаясь в погоню. – Немедленно сотри!

– А пять франков для бедного фотографа не пожалеешь? – заискивающе улыбнулся бродяга.

– Дьявол… – Лука извлёк всё ту же пятифранковую монету. – Не судьба, видать… Держи!

Псих попытался поймать деньги, но серебристый диск зазвенел по асфальту. Бородач упал на четвереньки и помчался, словно играющий кот.

– Вонючий пеннер², – Лука трусцой устремился следом. – Навязался, кретин…

Катящуюся монету они настигли почти одновременно. Фотограф накрыл её ладонью, но на его руку опустилась кроссовка Луки.

– Ты чего, – заныл бродяга. – Больно же!

– Стирай снимок, подлец! – заорал Лука.

– Убери ногу, – проворчал бородач и стал тыкать корявым пальцем в экранчик цифрового фотоаппарата.

Лука увидел себя, ошарашенного, с сигаретой, прилипшей к нижней губе. Появилась надпись «сохранить/стереть». Бродяга подобострастно глянул снизу вверх:

– Смотри, какая классная фотка! Хоть сейчас в рамочку. Не жалко?

– Стирай! – рявкнул Лука.

– Пхе! – выдохнул фотограф. – Мне бы ваши проблемы, фрау Марианна…

Что-то мигнуло в недрах дигитального царства, и Лука, пытающийся закурить, прекратил своё существование.

– Теперь ваша душенька довольна? – осклабился чокнутый.

– Довольна, довольна, – Рюттингер присел на корточки. – Ты лучше скажи… Что ты там про ядовитого гада?

– И в мыслях не имел! – Фотограф отполз на несколько дюймов. – Ни сном, ни ухом, ни гнусным духом!

– Ты дурака-то выключи, – весомо заявил Лука. – Сам только что про крылатого бормотал.

Пеннер преисполнился достоинства.

– Не суть есть, что говорят, а истинно лишь то, что помимо выходит, – доложил он, встал и отряхнул грязнющие джинсы. – Нам и малого хватит, не будь я великий отображатель.

– Сколько?

Фотограф оживился:

– От погашения до воспроизводства с писком и визгом! Удвой ласку, получишь сказку!

– Удвоить… Десятку, стало быть… На, подавись! – Лука швырнул купюру. – А теперь трави, кретин с сумочкой…

Бродяга уставился на горизонт. Лука посмотрел туда же, но ничего интересного не обнаружил. Когда же перевёл взгляд на фотографа, то слегка испугался. Бородач трясся, словно припадочный. Треугольная сумка так и прыгала, смятая в кулаке.

– Что, мой друг Лука, жив ещё пока? – прошипел бродяга. – Аль не видишь ты, что цветут цветы, да течёт река, да идут века, всё от той ночи, где лежат ключи, где не виноват тот ползучий гад, что имеет власть, убивая всласть, где игра с огнём, где тот водоём, что кипит в долгах, навевая страх…

Рюттингер схватил пеннера за рукав, но фотограф вырвался и ткнул камерой Луке в лицо:

– Так зачем же ты на краю мечты думаешь, что Бог вам одним помог, и не будет он церкви перезвон заглушать в груди… В ад, Лука, иди!

Выпалив эту бессвязицу, фотограф побежал, словно за ним гнались черти.

– Вот гад, выманил десятку и смылся, – пробормотал Рюттингер, направляясь назад к библиотеке.

Тут его ждал неприятный сюрприз: дверь служебного помещения была приоткрыта. Луке всё стало ясно.

– Чтоб ты сдох! – простонал он и полез за мобильником. – Алло, Йонас! Слушай, такая ситуация… Улетела птичка. А вот так! Отвлекли меня… Не в этом дело. Чеши сюда, тут кое-что наклюнулось. Похоже, кудахталка просыпается… То, что слышал!

Не прошло и трёх минут, как Йонас появился из-за угла, придерживая на бегу шляпу.

– Что ты несёшь! – гаркнул он издалека. – Кто просыпается?

Лука рассеянно смотрел по сторонам. Взгляд его с деланым равнодушием скользил по прохожим и воркующим голубям. Йонас рысцой подбежал к приятелю.

– Ну? – потребовал он. – Рассказывай!

Лука рассказал. Поражённый Йонас молчал, постукивая себя по подбородку рукоятью трости.

– Вот такой опель-допель, господин Лаутенбах, – мрачно закончил Лука. – Похоже, настала пора стряхнуть пыль со старых свитков и наточить ржавые мечи.

Йонас огляделся точно так же, как перед этим его компаньон.

– Ничего не замечаю, – произнёс он. – Всё как и прежде…

Лука натянуто рассмеялся:

– А чего ты ждал? Зловещей музыки за кадром? Душераздирающих криков женщин? Мы не в голливудском ужастике, приятель.

– Где же его искать? – задумчиво спросил Йонас.

– Не знаю. Где угодно. В ком угодно. Ясно одно: лишь от нас зависит, чем кончится эта партия. Пойдём, Йонас. Настало время думать, если мы не хотим услышать окончательный приговор…

И две фигуры, смешавшись с людским потоком, растворились в лабиринте средневековых улочек. Тусклое февральское солнце отражалось в стёклах домов, нервно звенели трамваи, голуби кланялись и вертелись под ногами прохожих. Город жил своей жизнью, не зная, что первая порция древнего яда уже влилась в его пульсирующие вены…

Глава вторая
^{О возвращении из дальних странствий одного храброго купца}

Епископ базельский Йоханн фон Веннинген восседал в пурпурном кресле и мысленно проклинал краснодеревщиков, оное кресло соорудивших. И хотя на челе его преосвященства не отражалось никаких эмоций, напряжённая поза свидетельствовала о неудобствах, причиняемых высокочтимому седалищу. Право же, за такую работу нерадивых ремесленников нужно отправить в застенки святой инквизиции. Пусть попробуют на своих задах другое кресло, с помощью которого стражи Бога истинного столь умело развязывают языки еретикам.

Фон Веннинген запустил руку в груду свитков на столе. Вытащил один, развернул. Преподать урок самоуверенным строгалям необходимо, но каким образом? Ни в ереси, ни в нарушении благочестия их обвинить нельзя. Кроме того, ремесленные цеха Базеля сильны и своих людей защищают надёжно. Не епископат, а город мастеров какой-то.

Йоханн фон Веннинген вздохнул и углубился в непростое занятие: вычитку доносов смиренных служителей церкви друг на дружку. Такое дело следовало бы поручить секретарю, но его преосвященство предпочитал всё узнавать из первоисточников.

Послышалось осторожное постукивание, скрипнула дверь, и в щель просунулся длинный унылый нос, принадлежавший слуге:

– Виноват, ваше преосвященство, там к вашей милости явился какой-то купец. Прикажете просить?

Фон Веннинген отмахнулся.

– Мне некогда, – заявил он, не отрываясь от свитка. – Пусть придёт послезавтра до полудня.

– Он утверждает, что прибыл издалека и хочет видеть вас по неотложному делу…

Епископ нахмурил брови и грозно сверкнул глазами на слугу:

– Мне и без купцов хлопот довольно. Скажи, чтобы обращался в совет, в ратушу. Нечего тут делать представителям гильдий. Ступай!

Слуга испарился, а фон Веннинген развернул следующий свиток. Но не успел он прочитать и нескольких строк, как в дверь снова просунулся дрожащий от ужаса нос.

– Что там ещё? – рявкнул рассерженный старец.

– Па-па-прастите, – заикаясь, выговорил слуга, – он велел пхе-передать, что его имя Андреас Окс и он должен…

Епископ вскочил с неподобающей возрасту и сану резвостью.

– Как? – загремел он. – Андреас Окс вернулся? Что же ты молчал? Сейчас же зови!

Слуга умчался. Фон Веннинген взял посох, вышел из-за стола и принял соответствующую должности позу. Через минуту раздались бухающие шаги, сопровождаемые лязгом шпор, и в зал вошёл высокий, широкоплечий мужчина, одетый в запылённое дорожное платье. На поясе висел короткий меч в видавших виды ножнах, голову покрывал некогда дорогой, а ныне истрёпанный шаперон. Вид гостя говорил о проделанном дальнем пути, но на круглом румяном лице не было заметно и следа усталости. Чёрная борода раздвинулась, сверкнули ослепительно белые зубы, и странник оказался у ног епископа.

– Андреас, друг мой, – сказал фон Веннинген, отечески улыбаясь.

– Ваше преосвященство! – гость приник к протянутой руке с драгоценным перстнем на указательном пальце.

– Ну, хватит, – епископ высвободил руку и жестом велел гостю встать.

Тот вскочил, сорвал головной убор и зашвырнул в угол. Епископ нисколько не разгневался на такую вольность, а добродушно указал на стул. Путешественник с удовольствием рухнул на сиденье. Фон Веннинген пристально рассматривал отдувавшегося купца.

– Вернулся, – произнёс наконец епископ базельский. – Живой.

– Да, я жив! – кивнул Андреас Окс. – Хотя мог бы погибнуть раз пять, не меньше.

– Рассказывайте! – стукнул посохом старец. – Где вы странствовали целых полтора года?

– Два года, ваше преосвященство, – поправил купец. – Два года без трёх недель и двух дней. За это время приучился есть всё, что попадалось, и пить, что наливали…

Епископ рассмеялся.

– Всё тот же Андреас Окс! – сказал он и трижды стукнул посохом в дверь. – Ходит вокруг да около, но чтобы попросить – ни-ни!

– Я опасался гнева вашего преосвященства, – лукаво сказал визитёр. – Говорить о вине и прочих утехах в доме служителя святой церкви…

– Верно, мне вино не положено по сану, но для гостей в погребах всегда что-нибудь найдётся…

В кабинет заглянул знакомый нос.

– Кувшин бургундского моему гостю! – приказал фон Веннинген. – Да принеси мяса и хлеба! Ведь вы голодны, мой друг?

– Быка целиком проглочу! – откровенно объявил Окс. – Со вчерашнего утра ни крошки во рту!

Слуга опасливо кивнул и пропал с глаз.

– Как дорога? – спросил епископ. – Вы сказали, что чуть не погибли…

– Все опасности, подстерегающие торговцев на тропах чужих стран, ничто по сравнению с упрямством городской стражи Базеля! Я им, видите ли, не понравился, и они долго тыкали в меня и лошадь алебардами. Тогда я разозлился и заявил, мол, меня ждёт сам епископ и я зарубил прошлой ночью пятерых разбойников не для того, чтобы у самой цели пререкаться с глупыми стражниками. Они сразу притихли.

– А вы действительно убили пятерых злодеев? – полюбопытствовал его преосвященство.

– Вообще-то, злодеев было только двое, и случилось это не ночью, а днём, две недели назад в Милане. Я хотел пройти, а эти хамы загородили ворота! Да и не убивал я их, лишь чуток помял. Они, видите ли, не хотели выпускать меня из города.

– Так это были не разбойники? – удивился епископ.

– Нет, такие же болваны с алебардами. Я там давеча в трактире нашумел. Подлецу трактирщику не понравилось, что я ухаживаю за его дочерью. Ну я и съездил ему по зубам. Потом даже хотел заплатить, но этот дурак помчался в казармы и позвал стражу. Отвели нас к судье. Начал он допрос, а трактирщик только шипит и кровью плюёт, еле говорит. Судья велел мне остаться в городе, пока пострадавший не вылечится и не даст показания. Сидеть в Милане и ждать – нет, это не по мне. Я отправил слуг вперёд, а сам решил выйти через другие ворота, но стражники задержали! Пришлось поколотить обоих…

Епископ снова улыбнулся:

– Да, вы с детства отличались вспыльчивым характером. Недаром получили прозвище Чёрный Петух…

– Точно, – подтвердил Андреас. – То и дело с мальчишками дрался. Папаша покойный, бывало, узнает, как схватит вожжи и давай меня охаживать. Только постарел он уже, рука не та. Лупит, а я смеюсь. Ну, хлестнёт с десяток раз, да и отпустит…

Дверь вновь открылась. Носатый слуга внёс огромный кувшин и глиняную кружку. Следом вошёл мальчик с цельным копчёным окороком и буханкой ржаного хлеба. При виде такого великолепия купец жадно заурчал, придвинулся к столу и бесцеремонно сгрёб в сторону свитки. Фон Веннинген опустился в ненавистное кресло и замахал рукой на прислугу. Те поставили принесённое и, пятясь, удалились. Окс, не церемонясь, налил полную кружку, осушил её залпом, налил вторую, сделал ещё несколько глотков и лишь потом вытащил нож. Глядя, как путешественник расправляется с едой, епископ поощрительно улыбался, но пальцы его преосвященства нервно поглаживали верхушку посоха.

Покончив с трапезой, Андреас вытер руки о запылённый кафтан и довольно откинулся на спинку стула.

– Стало быть, с настоящими опасностями вам не довелось встретиться? – саркастически спросил фон Веннинген. – Вы сражались лишь с владельцами придорожных трактиров?

В ответ Окс повернулся к собеседнику левым боком, отвёл длинные волосы, и епископ нахмурился, увидев, что у купца не хватает части уха, а от брови через череп тянется ровный белёсый шрам.

– Это случилось в Литве, неподалёку от Вильно. Леса там дремучие, не в пример здешним. Насели на нас с двух сторон. Мне саблей и досталось. Хорошо, что удар вскользь пришёлся. Ухо, конечно, жалко, зато мой обидчик живым не ушёл: я ему бок распорол и печень наружу выворотил. Отбились мы тогда со товарищи, но трое из семи моих спутников никогда не вернутся домой…

Андреас замолк и налил ещё вина. Епископ побарабанил пальцами по столешнице:

– Ну хорошо. Перейдём к делу. Что с нашим поручением?

Купец неторопливо потягивал вино и посматривал на его преосвященство поверх глиняной кружки.

– Божественный напиток, – объявил он. – Ни в Литве, ни в Московии хорошего вина не достать, не говоря уж о Турции. Последователям Мухаммеда вера запрещает пить хмельное, поэтому они курят зелья, уносящие в царство грёз и видений. Московиты гонят ужасную брагу. От неё горят внутренности и глаза лезут из орбит. Разве что в Тавриде… Тамошние склоны просто созданы для виноградной лозы. К счастью, торговля и виноделие процветают, ибо генуэзцы пока ещё владеют южным берегом. Но долго ли они продержатся, никто не знает. Пройдёт совсем немного времени, и там воцарятся турки…

Андреас снова приложился к кружке. Епископ ждал, положив подбородок на сплетённые пальцы.

– В начале этого года я отправился в генуэзскую крепость Сугдею, – продолжал Окс. – Все купцы окрест и пришельцы из дальних стран стремятся туда и товары предлагают самые удивительные. Но главное, чем славится Сугдея, – это чудесные диковины и старинные манускрипты. Я стремился в Тавриду не только для того, чтобы дёшево приобрести шелка и пряности. Лишь там можно встретить древние свитки, в которых скрыта мудрость прошлых веков. И лишь там я нашёл, что искал.

* * *

Мы приплыли в Сугдею одиннадцатого марта тысяча четыреста пятьдесят девятого года. Путешествие далось нелегко, сильно штормило, дул холодный, пронизывающий ветер. Корабль изрядно потрепало, поэтому мы с огромной радостью высадились на гостеприимную землю. К счастью, мои товары не пострадали, и я смог совершить несколько выгодных сделок. Покончив с торговлей, я двинулся на поиски. Надо сказать, когда я описывал хозяевам лавок цель своего путешествия, они лишь пожимали плечами. Во всём свете, твердили они, ни один воин не сможет захватить это чудовище живым или мёртвым. В конце концов, один из греческих торговцев, более обходительный, чем остальные, указал на лавку некоего Абделятифа Эль-Фузи, выходца из стран Магриба. Только смотри, предупредил меня добрый купец, старик почти выжил из ума. Я поблагодарил товарища по странствиям и пошёл навестить магрибинца.

Лавка араба находилась в самом дальнем углу крепости. Оказывается, я уже дважды проходил мимо неё, приняв ветхую развалюху за обыкновенный сарай. Я толкнул трухлявую дверь и вошёл.

Пока глаза не привыкли к темноте, я ничего не мог разглядеть, но чувствовал присутствие живого существа, копошащегося совсем рядом.

– Есть тут кто? – спросил я, но ответа не получил.

Постепенно стали видны предметы убогой обстановки: стол, лавка, груда неопрятной утвари в углу… Под столом шевелилась какая-то тень. По моей спине пополз холодный озноб. То, что жило в этом сарае, не могло быть человеком. И пахло тут не по-человечески, а скорее как в лисьем логове. Я совсем решил удалиться, когда животное выбралось из-под стола. Тут волосы мои встали дыбом, а зубы застучали. Передо мной оказался полосатый зверь, похожий одновременно на волка и гигантскую крысу. Посмотрев на меня, он зевнул, открыв пасть так широко, как не может ни одна божья тварь, и я увидел огромные крокодильи зубы. Тут остатки мужества меня покинули, я бросился к двери и едва не сбил с ног маленького старичка. Это и был магрибинец Абделятиф Эль-Фузи, торговец заморскими чудесами. Увидев мой испуг, он засмеялся и сказал по-гречески, что крысоволк без приказа никого не трогает и слушается хозяина, как собака.

– Его маленьким щенком привезли индийские купцы, – добавил араб. – Это очень редкий зверь с далёких южных островов, едва ли не с края света. А я люблю диковины, вот и купил, целый ворох соболиных шкур отдал.

Хозяин зажёг масляную лампу. Зверь и вправду оказался не страшен. Он смирно улёгся и, моргая, смотрел на огонь, действительно походя на странного вида собаку. Магрибинец стал выспрашивать, что привело меня к нему. Я подивился, почему мне отрекомендовали араба как безумца? Речи старика были спокойны и полны достоинства, глаза ясны, а осанка тверда и не лишена величавости. Узнав о моих поисках, он надолго задумался. Достал из котла неаппетитный кусок мяса и кинул своему таинственному хищнику. Затем посмотрел на меня так проницательно, что я забеспокоился, не умеет ли этот колдун читать мысли.

– Я дам тебе, что ты просишь, – произнёс Абделятиф Эль-Фузи, когда крысоволк доел мясо и забрался под стол. – Но ты должен пообещать, что не станешь использовать чудовище для злых и корыстных дел. Ибо прокляты будут те, кто употребит силу Короля во вред другим или прольёт кровь невинных.

– Нет же, сила его будет очищать воду и уничтожать болезни! – воскликнул я горячо.

– Тебе я верю, – кивнул магрибинец. – Главное, чтобы пославшие тебя были столь же чисты в своих помыслах.

С этими словами Эль-Фузи отбросил лежавшую на полу грязную циновку и сдвинул доски, оказавшиеся под нею. Открылся узкий лаз со ступеньками, выдолбленными в земле. Взяв лампу и приказав следовать за ним, старик начал спускаться в чёрную дыру подпола. Идти вниз я боялся. Казалось, что ступени ведут в ад, и старик вот-вот обернётся ужасным демоном преисподней. Но ничего не случилось, мы благополучно достигли дна погреба, где старый араб зажёг несколько свечей.

Странное и удивительное зрелище представилось моим глазам. Погреб оказался просторным, сухим и чистым, а вдоль стен тянулись полки, уставленные всевозможными редкостями. Пресвятая дева, подобных вещей я никогда в жизни не встречал! Как зачарованный бродил я среди скелетов немыслимых существ, обитающих в неведомых краях, рассматривал тушки зверей и птиц, волшебным образом сохранявшихся в стеклянных сосудах. Видел я мумии русалок со сморщенными, плаксивыми личиками, шкуру рогатого зайца и даже настоящий драконий череп! Под потолком висел цельный рог единорога, да таких размеров, что, продав лишь его, старик мог бы дожить свои дни в благополучии и достатке. Но мне стало ясно, что магрибинец избрал иную стезю – познания и постижения. Недаром торговцы считали его безумцем. Разве с купеческой точки зрения не безумен тот, кто вместо наживы стремится к приобретению знаний, не продающихся за золото?

– Вот тут, – сказал Эль-Фузи, положив руку на небольшой сундук, – ты найдёшь его. Возьми и уходи. Я дарю тебе это, потому что боюсь. Моя жизнь приближается к концу. Мне не жаль диковин, поскольку их подлинная ценность недоступна разумению неучёного человека. Мне не жаль накопленных знаний, ибо всё, что мне удалось познать, сохранится в рукописях. Но меня ужасает мысль, что проницательный человек окажется способен проникнуть в тайну Короля Змей. Забери его и увези подальше. Только помни: власть над ним не может быть вечной…

* * *

Андреас Окс замолк и заглянул в опустевший кувшин.

– Где он? – тихо спросил епископ базельский.

– Здесь, – просто ответил купец. – Внизу.

– Я хочу это видеть, – сипло произнёс фон Веннинген.

Андреас встал, открыл дверь и отдал приказ. Через несколько минут явились двое слуг. Они тащили странного вида сундучок, украшенный чужеземной резьбой. Повинуясь жесту хозяина, слуги поставили сундук посреди комнаты и удалились. Купец достал связку ключей.

– Не беспокойтесь, ваше преосвященство! – сказал он, видя, что епископа пробирает дрожь. – Василиск мёртв и никому угрожать не может. Вот!

С этими словами Окс открыл сундук. Фон Веннинген заглянул внутрь и отшатнулся, осенив себя крестным знамением.

– Омерзительная, богопротивная тварь! – проговорил епископ сквозь зубы.

– Ах, ваше преосвященство! – насмешливо отозвался купец. – Вам ли решать, что богопротивно, а что нет? Или не вы отправили меня на поиски, снабдив деньгами, одеждой и оружием? Вы ведь не считаете богопротивными собственные деяния? Смотрите же!

Андреас вытащил из сундука ссохшееся, искривлённое тело невероятного создания. На завитом кольцами змеином туловище сидела петушиная голова. Запавшие глаза зажмурены, клюв раскрыт, словно в беззвучном крике. Крылья с изодранными перепонками прижаты к спине, куцые лапы стиснуты в последней судороге. Хвост оказался отломан и лежал в сундуке отдельно.

– Вот он, василиск, великий и ужасный! – насмешливо объявил Окс. – Мёртв, как вяленая треска. Смердит тоже преизрядно. И эта тварь должна наводить ужас на всё живое? Вот что я скажу, ваше преосвященство. Когда я проезжал через Геную, мне попался умный попутчик, немало имевший дело со всякими заморскими диковинками. Он рассказал, как умельцы создают чучела несуществующих тварей. Голову от одного, туловище от другого, лапы от третьего – и неизвестный зверь готов! Вспоминая этот рассказ, я проникаюсь глубочайшими сомнениями, настоящее ли это чудовище? Скорее всего, сей василиск – лишь ловкая работа восточных чучельников.

Лицо епископа потемнело от гнева.

– И вы посмели явиться ко мне с жалкой подделкой? – прогремел он. – Вы заслуживаете страшной кары за обман! Я вызову стражу! Эй!

Но купец нисколько не испугался. Бросив мумию на пол, он посмотрел в глаза разъярённому фон Веннингену:

– Хотите меня арестовать? Что ж, воля ваша. Только на допросе я расскажу всё без утайки: кто меня послал, куда и зачем. А что такими показаниями заинтересуется святая инквизиция, это уж как пить дать.

Фон Веннинген побледнел. Андреас вскинул руку:

– Не беспокойтесь, ваше преосвященство. Мне понятны причины вашей ярости, но поверьте, она совершенно беспочвенна. Поручение выполнено. Будьте любезны, загляните в сундук. Видите? Там, на внутренней поверхности?

Епископ опасливо приблизился. Все стенки сундучка, его пол и крышку покрывали тонкие, глубоко врезанные письмена. Фон Веннинген нахмурился, пытаясь вникнуть.

– Но, – проговорил он пару мгновений спустя, – я ничего не могу разобрать!

– Я тоже, – признался купец. – Зато смог арабский учёный. Это язык одного из кочевых народов азиатских степей, а надписи сделаны забытыми ныне рунами. Вот перевод текста на греческий. Его мне также преподнёс в дар Абделятиф Эль-Фузи…

Андреас протянул фон Веннингену пергаментный свиток. Тот принял его двумя пальцами, словно дохлую лягушку. Окс усмехнулся в бороду, глядя, как епископ, развернув рукопись, беззвучно шевелит губами. Затем его преосвященство положил свиток на стол и вновь уставился на маленькое чудовище.

– И что же, – проговорил он глухо, – если выполнить всё в точности, то василиск оживёт?

– Нет, не оживёт, – отозвался Андреас Окс. – Он родится заново.

Епископ трижды перекрестился. Лежащий свиток шевельнулся и стал сам собой сворачиваться, словно пытаясь скрыть от людей начертанные на нём тайны…

Глава третья,
^{из которой следует, что в музеях можно встретить не только картины и статуи}

Когда на душу наваливается зима, лишь глубоко уверенные в себе люди способны противостоять гнёту мглы и холода. Зимняя депрессия подступает тихой сапой, начиная с той минуты, когда вдруг обнаруживаешь, что на улицу не выйти без тёплой куртки, а ощущение глубокой ночи падает на окончание рабочего дня. Ты встаёшь до восхода, спешишь на работу или учёбу, прикрываясь зонтиком от надоедливой снежной крупы, а вернувшись, обнаруживаешь, что день пропал. И утром, и вечером охватывает мир сетка снега с дождём, а солнце словно и не появлялось никогда… Горе слабому духом! Сожрёт его зимняя тьма, задавит плита промозглой безнадёжности! Но коли есть у тебя цель, то согреется дух твой, а могущество зимы покажется ничтожным рядом с теплом человеческого сердца…

Магдалена Ланц шла по городу, не замечая мокрого ветра. Радость переполняла студентку философско-исторического факультета. Пергамент отца Иеронимуса и письмо Конрада Витца идеально дополняли друг друга, словно фрагменты разбитой чашки. Но работа только начата. Нужно искать остальные части пазла. Ещё никто не осмеливался утверждать, что «Пляски Смерти» заканчивались иначе. Смерть и Любовь… Не гибель, не адские муки, а Великая Любовь, побеждающая саму Смерть.

Размышляя столь возвышенным образом, фрау Ланц не вкладывала в рассуждения ни щепотки романтики. Она не чуралась высоких чувств, но профессионально отделяла бабочек от цветов. Магдалена отлично понимала: художник, создавая произведение, вовсе не обязан испытывать те же чувства, для него гораздо важнее закончить картину. Впрочем, люди той эпохи отличались истовой религиозностью. Не мог средневековый мастер писать Христа, не веруя. Другое дело – протест против церковных постулатов, на что намекнул в письме Конрад Витц. Жаль, что ван Эйк этого письма не успел прочитать: фламандский живописец умер за две недели до того, как послание доставили. Потому-то и отправилось оно в архив города Брюгге, где лежало без малого шесть столетий, погребённое под пластами древней макулатуры.

Отношение к личной жизни у Магды складывалось точно так же: вот бабочки, а вот цветочки. Чувства не должны влиять на учёбу, работу, творчество и тому подобное. Выражаясь проще, Магдалена жила одиноко и от этого вовсе не страдала. Многие парни пытались за ней ухлёстывать, однако стоило девушке насмешливо приподнять верхнюю губу, украшенную белым шрамом, у незадачливого кавалера опускалось всё, включая руки. Окружающие недоумевали, почему такая барышня – умная, образованная, интеллигентная, а главное, аппетитная, словно свежевыпеченный брецель – не может найти себе пару. Разумеется, Магдалена могла оценить красоту человеческого тела, но лишь эстетически. Чистая физиология её не только не притягивала, но и откровенно раздражала. Необходимость ухаживать за своим телом, кормить его, поить, и, соответственно, наоборот, приводила Магду к размышлениям о высшем разуме, свободном от тягот бытия. Религией тут даже не пахло, просто Магдалена стремилась к идеалу, в свойства которого не вписывались физиологические потребности.

Покинув библиотеку через служебный выход, девушка заметила Луку Рюттингера. Он сидел рядом с известным всему городу Безумным Фотографом. Ну и проныра, мелькнуло в голове у Магды, подкарауливал! И она свернула в ближайший переулок, надеясь ускользнуть от липучего поклонника.

Лука Рюттингер и Йонас Лаутенбах (один учился на медицинском, другой на юридическом) жили в том же общежитии, только въехали на месяц позже. Они дружили со школьной скамьи, свободное время проводили вместе и даже ухаживали за девушкой вдвоём, нисколько друг друга не ревнуя. Такая дружба заслуживала уважения, но отделаться от этой парочки было нелегко. А тут ещё нагрянул из Неаполя то ли знакомый, то ли дальний родственник Йонаса – Бенито… Как бишь его… Маринелли, вот! Приехал учиться на экономиста, но на будущего менеджера не похож. Так и вьётся, так и норовит подлезть. Синьорина, вас проводить? Что синьорина делает вечером? Синьорина сегодня прекрасна… Как подобных мачо в университет принимают? И манеры у этого молодчика уголовные… Решено: завтра же ухожу на новую квартиру. Пусть там из мебели только матрац и два стула, зато никто не будет приставать, как волос к свеженаписанной картине.

Задумавшись, девушка не заметила, что дошла до Барфюсерплатц и стоит перед историческим музеем. Подсознание не дремлет, отметила она про себя. Что ж, есть прекрасный повод посмотреть на предмет исследования. Авось прилетит сама Клио и шепнёт, где искать доказательства. Вдруг осколки фрески хранятся у какого-нибудь дилетанта на чердаке? Надо раскопать документы, относящиеся к сносу кладбищенской стены в тысяча восемьсот пятом году. Невежественные рабочие сломали великое произведение искусства, лишь двадцать три фрагмента удалось спасти знатокам живописи. Можно ли узнать имена тех, кто ночью уносил, пряча под плащом, обломки бесценных рисунков?

Магдалена толкнула тяжёлую старинную дверь, и беспокойный город остался снаружи. Надвинулась мудрая тишина, и девушка сразу забыла о шумном двадцать первом веке…

* * *

– Давай рассуждать логически. Что у нас в активе?

– Кроме нескольких бредовых виршей – ничего. Зато в пассиве все люди города, включая туристов и нас самих.

– С чего ты взял, что Король пытается освободиться?

– Говорю тебе: интуиция плюс факты. Мы с тобой едва проснулись. Но мы оба, независимо друг от друга, знаем о своём предназначении. Далее: и ты, и я, хоть смутно, но всё же помним Магдалену Ланц. Я так вообще знал о ней с детства, а ты вспомнил сразу, как только увидел.

– Неужели она действительно из наших?

– Ох, лишь бы не хуже… Итак. Дополним вышесказанное рифмоплётством Безумного Фотографа, помножим на диссертацию нашей юной правдоискательницы – и вуаля! Запасайтесь зеркалами, граждане города мастеров! Это знаки, понятные лишь нам. Один комочек снега, второй, третий, и вот уже катится вниз лавина…

– Понимаю… Словно лампочки вспыхивают. Одна, вторая, третья…

– Именно. И он среди них. Мы должны успеть первыми.

– Это невозможно! Нельзя гоняться за тенью, шарахаться от каждого прохожего!

– Рано или поздно его потянет к нам, как Магду тянет к «Пляскам Смерти», будь они неладны… Оставь прохожих, пусть идут. Смотри на приближающихся. Среди них встретятся и наши, только не пытайся никого будить!

– Слушай… А текст Договора ты не помнишь?

– Увы… Пятьсот лет прошло… Если бы не пропал свиток магрибинца…

– Лишь бы его не нашла Магдалена.

– Тут бояться нечего. Всё сгорело. Жаль, до фресок не добраться…

– Поздно. Все про них знают. А ведь это ты отдал приказ о сносе кладбищенской стены в тысяча восемьсот пятом, верно?

– Конечно. Хоть фрагменты и сохранились, но нам удалось его остановить…

– Кто же такая Магдалена Ланц?

– Могу только предполагать.

– Ясно. Чем глубже она закапывается, тем больше шансов на пробуждение. Эх, угораздило девку…

– Её угораздило намного раньше. Хватит болтать. Магду он заберёт в последнюю очередь.

– А мы, стало быть, первые. Вот дерьмо!

– Выше голову, дружище! Дважды мы затыкали клюв этому поганому созданию, справимся и сейчас.

– Оптимист, однако…

* * *

Вот они, «Пляски Смерти»! Вернее, то, что осталось от монументального произведения, растянувшегося некогда на всю стену церковного кладбища. Какой дурак приказал её снести? Несколько лиц, рук, фрагментов одежды – больше ничего не сохранилось. Спасибо Эммануэлю Бюхелю, срисовавшему фрески и переписавшему стихи. Благодаря ему мы знаем, с кем плясала Смерть. Что же ты не скопировал последнюю, самую важную?

Магдалена листала альбом с гравюрами, лежавший на пюпитре. Гадкие скелеты танцевали, корчились и радостно тащили в мир иной людей всех сословий и возрастов. Равенство людей перед Смертью – вот что хотел передать живописец. Пусть лишь малая часть этих зловещих изображений принадлежит мастеру Конраду. Его дух и стиль видны в каждом сюжете.

Но вот уже не гравюры, а раскрашенные терракотовые статуэтки выстроились танцующими парами. Издалека они похожи на оловянных солдатиков, разыгрывающих сражение понарошку в витрине магазина. Так и ждёшь, что явится какой-нибудь толстощёкий бутуз, прильнёт к стеклу и заверещит: «Папа, купи-и-и!» Но не заходят сюда нахальные мальчишки со школьными ранцами, а если вдруг появится ребёнок, то не будет он капризничать и требовать. В этой белой комнате властвует Смерть. Притихнет маленький упрямец, когда увидит улыбающиеся скелеты, прижмётся к папиной руке и заноет, просясь домой. А может, и не заноет, наоборот: будет смотреть, зачарованный адским весельем. И однажды ночью, разбуженный мрачными тенями, лезущими в детские сны, малыш заплачет от безотчётного страха. Да, мальчик, отныне ты знаешь, что тоже смертен. Смирись же и помни, чем закончится твой путь. Ведь бывает, что Смерть приходит за маленькими детьми…

У последней статуэтки Магда остановилась. Сюжет об Адаме и Еве добавили к циклу позднее. В общем ряду он смотрелся, как павлиний хвост у василиска. Тут ощущалась лапища святой церкви, заставившей окончить ряд нравоучением о грехопадении и неминуемой гибели. Мол, не съели бы яблоко, до сих пор жили бы в раю, бессмертные и счастливые. Ха-ха. Расскажите вы ей, цветы мои… Смерть и Любовь – вот что должно завершать серию жутких сценок. Не торжество греха и поповская мораль, а светлая надежда и радость земной любви…

В раздумьях поднялась девушка в фойе и села на лавку. Откинув голову на спинку, посмотрела в стрельчатый потолок.

Что же делать? Пощипать частных лиц? Изучить церковные росписи? Быть может, фреска цела и невредима под поздними наслоениями… Торчит в какой-нибудь церквушке… Так не обстукивать же каждый квадратный дециметр во всех церквях кантона. Пройтись по другим музеям? Искать подсказку в картинах и статуях той эпохи?

Магда вспомнила музей изящных искусств. Там она бывала часто, в основном из-за своего любимого Конрада Витца. Девушка закрыла глаза, и перед ней возникли стены, увешанные картинами. Если двигаться по часовой стрелке, начиная с главной лестницы, можно обойти самую интересную часть экспозиции: Средние века, Возрождение, импрессионисты.

Стены дрогнули и поплыли, повинуясь желанию Магды. Она почувствовала, что лежит в лодочке, влекомой по коридорам. Появлялись картины, смотрели на девушку статуи, похожие на зевак у набережной. Прошествовали древние святые, строго глядя с икон. Знакомые благородные лица, написанные мастером Конрадом, проводили глазами лодку и растворились в тумане. Фламандские и французские пейзажи окружили поток. Слышалась гортанная голландская речь, благоухало сено. Кричали чайки, трещали цикады, а загорелые крестьяне жали рожь и пили пиво из глиняных кружек. Но жизнь подданных не интересовала дворян в пышных одеждах. Лилась кровь с мечей, ржали кони и грохотали орудия, молотившие стены неприступных фортов. Развевались знамёна, а таитянские смуглые женщины беззаботно протягивали Магде гроздья заморских фруктов. Париж замерзал, но в кабаре горели огни, визжал канкан, пахло вином и пороком. Печально взирал на реку Христос, озаряемый оранжево-синим светом. Магдалена хотела посмотреть в глаза Сыну Бога, но увидела, что Иисус лежит, царапая плащаницу посиневшими ногтями. Бородка задралась, белки глаз едва виднелись из-под полуопущенных век, а торчащие рёбра грозили прорвать кожу. Магде почудилось, что гниющая рука пытается показать ей совершенно немыслимый неприличный жест. Новая вспышка оранжево-синего пламени озарила лицо покойника, и над Магдаленой наклонился пылающий жираф. Лодка остановилась. Магдалена поняла, где находится. Христос на смертном ложе и пылающий жираф свидетельствовали, что сзади, там, куда она упирается головой, разинул пасть белый зал Смерти. Течение толкнуло лодку и подвинуло к пропасти. Ещё раз. Ещё.

Магдалена попыталась встать, но тело не слушалось. Под маской Сына Божия скрывался обыкновенный мертвец, а порождение сюрреалистической фантазии только сочувственно качало слепой головой. Тихо зазвучала дудочка, и древний мотив заставил труп задёргаться в дьявольской пляске. Лодка сдвинулась ещё на полшага. И вдруг Магда сообразила: мёртвый Христос и пылающий жираф не могут быть рядом, они на разных этажах! Более того: они в другом музее! Я сплю, поняла Магда, мне снится кошмарный сон. Я лежу у себя, в комнате общежития. Нужно немедленно проснуться.

Собрав в кулак всю волю, девушка приоткрыла глаза. Она лежала в кровати, уперевшись головой в скомканную подушку. Всё выглядело как обычно – тумбочка у изголовья, платяной шкаф у двери, стол с открытым ноутбуком у окна. Не задёрнутые шторы свободно пропускали в комнату свет фонарей, но он освещал только входную дверь. Совершенно обессилевшая Магда тяжело дышала. Не получилось даже приподнять голову. Поэтому, когда раздался скрип ключа в замке, Магда смогла только перевести взгляд на дверь.

За ней кто-то стоял.

Он хотел войти.

Если это шуточки Луки с Йонасом, подумала студентка, я им уши надеру, как маленьким! Со страхом, смешанным с любопытством, она смотрела, как шевелится дверная ручка. Сейчас дверь распахнётся и сюда с воплем ворвутся эти два придурка. Но дверь не распахнулась. Она открылась медленно, тяжко, будто свинцовая.

Магдалена увидела стоящего на пороге.

Чешуйчатое тело, выкованное из чёрного железа, блестело в свете уличных фонарей. Длинная шея гордо несла петушиную голову с маленькой ярко-красной короной. Перепончатые крылья подрагивали, распространяя запах рептилий и гнилой рыбы. Горло чудовища задёргалось, раздался клекочущий голос:

– Магдалена Ланц! Ты видишь меня?

Магда вспомнила, что нельзя смотреть в глаза страшилищу, но отвернуться не смогла. Словно загипнотизированная, она глядела, как из-под выпуклых век прорезается багровое свечение.

– Проснись! – тихо приказал демон, и тело девушки затрепетало в ответ. – Ступай за мной!

– Нет! – хотела ответить Магдалена, но, скованная взором адского создания, не издала ни единого звука.

Всё ярче сияли жабьи глаза чудовища, всё сильнее пахло гнилью, и некуда было бежать от Короля Змей.

– Проснись! – снова проскрежетал голос. – Уже поздно! Пора домой!

Чья-то рука легла Магде на плечо и осторожно затрясла. Девушка застонала, замотала головой, но рука не отпустила. Магдалена глубоко вздохнула раз, другой и лишь тогда смогла вынырнуть из вязкого кошмара. Она сидела на лавке в фойе исторического музея, а рядом стоял, держа её за плечо, молодой человек в синей униформе.

– Музей закрывается, мадам, – сказал он, улыбаясь. – Вам пора домой! Да и мне, кстати, тоже. Поздно, рабочий день закончился! Что с вами? Вам плохо?

– Всё в порядке, – произнесла Магдалена, облизнув губы. – Просто разморило… Устала сильно…

– Хотите, я вызову такси? – предложил сотрудник музея.

– Спасибо, не надо, – ответила Магда и встала. – Я тут близко живу, сама дойду.

Она сделала несколько шагов, покачнулась, и молодой человек едва успел её подхватить.

– Э нет, – сказал он, – так не пойдёт. Сядьте-ка. Вас шатает, словно дерево на ветру. Может, врача?

Магдалена не любила назойливых людей и приготовилась дать отпор незваному помощнику, но натолкнулась на открытую улыбку юноши. Вся её ледяная чопорность мгновенно улетучилась. Девушка впервые почувствовала себя слабой, нуждающейся в защите.

– Простите, вы не могли бы меня проводить? – произнесла она, удивившись собственной просьбе.

Брови незнакомца удивлённо взлетели, а улыбка стала ещё шире.

– С огромным удовольствием! – отозвался он. – Я только переоденусь, это и пяти минут не займёт!

– Хорошо, я подожду.

– Пять минут! – откликнулся молодой человек и улетучился.

Магда протёрла глаза и вдруг зевнула во весь рот. Смутившись, стала оглядываться по сторонам. Нет, пусто, хоть иззевайся до глубины души. Ну и сон, подумалось ей, прямо фильм ужасов. Но до чего реалистично… Василиск, вот кто это приходил. Да, сам базельский василиск удостоил её визитом. Забавно. Магдалена усмехнулась, но в ту же секунду вновь увидела горящий взгляд. В страхе она вскочила и чуть не угодила в объятия давешнего сотрудника. Он успел сменить униформу на кожаную куртку и вельветовые брюки.

– Оп-ля! – удивился он. – А вы молодцом! Ну что, пошли?

– Идём, – ответила Магда.

Но перед выходом всё-таки задержалась и ещё раз посмотрела туда, где обитала пляшущая Смерть и откуда явился обжигающий взгляд.

Ничего.

Девушка вышла на улицу, кивнув молодому человеку, который предусмотрительно придерживал старинную дверь.

Глава четвёртая,
^{где рассказывается о тайном совещании высоких особ}

– Дорогу его преосвященству епископу базельскому! – надрывался глашатай. – Дорогу!

Носильщики гордо несли портшез епископа. Праздношатающиеся сдирали шапки, прижимались к стенам домов. Четверо гвардейцев прокладывали путь, немилосердно колотя зазевавшихся эфесами мечей. Ещё двое замыкали процессию. Главы гильдий, мастера цехов и дворяне приветствовали главу епископата степенными поклонами. Фон Веннинген выглядывал из окна и благословлял народ слабыми движениями пальцев. Лаяли собаки, прыгали вокруг кортежа любопытные мальчишки.

Стуча по мостовой деревянными подошвами, слуги вынесли высокочтимую ношу на Рыночную площадь и поставили у входа в ратушу. Один гвардеец, молодой, но с манерами командира, отворил дверцу. Стражники у ворот сделали аркебузами на караул, когда фон Веннинген ступил на булыжник перед «гнездом ремесленников». Презрительная кличка, данная его преосвященством городскому совету, в точности соответствовала отношению епископа к цехам и гильдиям. Разумеется, вслух он никогда не позволял себе подобных высказываний, но мнение главы епископата советники знали хорошо. Впрочем, стражники не задумывались над тонкостями политики. Сегодня фон Веннингена ждали, поэтому, когда ворота распахнулись, никто не шевельнулся. Его преосвященство вошёл, сопровождаемый четырьмя гвардейцами и глашатаем, а двое остались охранять портшез. Едва за визитёрами закрылась тяжёлая дверь, аркебузиры опустили оружие и покосились на мечников епископа. Те ответили неприязненными взглядами. Несколько минут царила тишина. Потом охранник сплюнул на мостовую и задумчиво растёр плевок прикладом.

– Хозяин-то ваш никак дело затеял? – спросил стражник, любуясь на произведение плевочного искусства.

Оба мечника, не сговариваясь, пожали плечами.

– Затеял, стало быть, – констатировал аркебузир. – Нечасто он балует нас визитами. А тут, нате – явился.

– Тебе-то что? – угрюмо осведомился смуглый меченосец. – Гульдены свои получаешь исправно. Или отцы города впрямь готовы жалованье прикарманить?

– Кто тебе такую чушь сказал? – прищурился стражник. – Наслушался базарной болтовни? Гильдии своих не обманывают. Царствие небесное не обещают, но каждый месяц в кошельке прибавляется один золотой.

Гвардееец хмыкнул в ответ:

– Зато его преосвященство грехи отпускает и от гильдий защищает. Начистишь рыло какому-нибудь горшечнику, тот бежит в цех жаловаться, да с его преосвященством не поспоришь. Его власть посильнее вашей, он самим папой утверждён.

– А платит серебром, – не унимался аркебузир.

– Ну и что? Кормит-то бесплатно! И в казарме всегда порядок, не то что у вас, охламонов… Ах ты, сатана, пошёл отсюда!

Смуглый гвардеец наподдал мальчишке, сунувшему нос в окно портшеза. Тот обиженно взвыл и умчался, сверкая босыми пятками.

– Нет, брат, – продолжил меченосец, – его преосвященство нам, что отец родной. И начальников хороших ставит. Вот наш новый капитан, Гуго… Ну, ты его только что видел…

– Это молоденький-то? – хохотнул аркебузир.

– Сам ты молоденький! Одного Гуго Шлегеля на семерых, как ты, хватит! Он в Англии воевал, ну, там, где красные цветы с белыми до сих пор дерутся. Ранили, поэтому домой вернулся. А его преосвященство капитана Шлегеля начальником над нами поставил, во как!

– Подумаешь! – не сдавался стражник. – Золото важнее. Я ещё два года послужу и куплю мельницу в Биннингене. Вступлю в цех мукомолов и женюсь. Знаешь, какие там девки! Не то что эти цапли городские…

– А какие там девки? – вдруг заинтересовался другой аркебузир.

– Ядрёные! – довольно заявил первый стражник. – Помню, в прошлом году ездил я к брату, он тамошний староста. Так вот, у кузнеца есть дочка…

И солдатский диспут о господах перетёк в тему, гораздо более перспективную.

В ту минуту, когда стражники сравнивали городских и сельских девушек, епископ Базеля Йоханн фон Веннинген вошёл в зал заседаний городской ратуши. Герольд остался с гвардейцами в коридоре, а Гуго Шлегель последовал за хозяином.

В зале присутствовали всего несколько человек, но каждый из них стоил десятка именитых горожан. Пока они, поднявшись из бархатных кресел, степенно кланялись, помахивая шляпами, колючие глаза епископа внимательно изучали знакомые лица.

Первым стоял сам бургомистр Базеля Ганс фон Флахсланден, угрюмого вида пожилой человек с козлиной бородкой. Он смотрел на епископа выжидательно, без эмоций. Бургомистр умел держать себя в руках, что всегда помогало ему при заключении торговых договоров.

Рядом трясли головными уборами двое учёных, сорокалетние отцы-основатели базельского университета: Вернер Вёльффлин, профессор медицины, глава аптекарей города, и Петер фон Андлау, профессор канонического и римского права, автор трактата Libellus de Cesarea Monarchia³. Их епископ хорошо знал ещё с тех времён, когда идея основать собственный университет только носилась в воздухе.

Четвёртым бросал недобрые взгляды член городского суда, член винодельного цеха и гроссмейстер цеха домовладельцев Маттиас Эберлер – богатый меняла, умело черпавший из реки золота, протекавшей через епископат. Благосостояние и связи помогли ему добиться влияния в Базеле, однако Эберлер метил выше. Этого человека епископ недолюбливал, но вынужденно терпел, когда речь шла о торговых сделках с соседними графствами.

Пятый – единственный, кто не встал при появлении его преосвященства, – был купец Андреас Окс по прозвищу Чёрный Петух. Капитан Шлегель покосился на своего патрона, но тот никак не показал, что возмущён невежливостью Окса. На губах епископа даже мелькнуло подобие улыбки, когда он увидел упрямого Андреаса.

Его преосвященство опустился в кресло и с неудовольствием отметил, что сиденья в ратуше куда удобнее, чем трон в резиденции. После фон Веннингена заняли места и все присутствующие, кроме Гуго Шлегеля.

– Итак, господа, – начал епископ, – я полагаю, вам известны причины сегодняшней встречи?

– Конечно, Андреас Окс посвятил нас в свои приключения, – ответил за всех бургомистр.

– В таком случае, – продолжил фон Веннинген, – не стоит повторяться. Однако не будет лишним напомнить, что ни одно слово не должно покинуть стен ратуши. При огласке Договор аннулируется, стало быть, все наши достижения в мгновение ока превратятся в ничто. Напоминаю также о святой инквизиции. Думаю, разъяснений не потребуется.

Отцы города и учёные мужи торопливо закивали. Каждый знал, что означает обвинение в колдовстве и связях с нечистой силой. Подвалы инквизиции пугали куда больше, чем разрушение пока ещё призрачных планов. Его преосвященство отлично понимал, что страх соединит присутствующих сильнее, чем любой документ, но главный козырь отложил напоследок.

– Теперь мне хотелось бы спросить, – снова заговорил епископ, – известно ли вам, что именно мы должны сделать?

Он оглядел побледневшие лица собеседников. Бургомистр фон Флахсланден беззвучно жевал губами. Оба профессора ёрзали в креслах, словно школяры в предвкушении чувствительного наказания. Маттиас Эберлер часто дышал, открыв рот.

– Заключить договор со смертью, – раздался в тишине спокойный голос Андреаса Окса.

Все торопливо перекрестились.

– Лишь бы не с дьяволом, – пробормотал Эберлер.

– А разве это не одно и то же? – насмешливо спросил Андреас.

– Тише, друг мой, успокойтесь, – добродушно отозвался фон Веннинген. – Не стоит забегать вперёд. Начнём с главного: чего мы хотим добиться? Ваше мнение, господин бургомистр.

Фон Флахсланден приподнял одну бровь:

– Мои помыслы и стремления хорошо известны, ваше преосвященство. Как глава города я стремлюсь к упрочению Базеля не только в Священной Римской империи, но и во всей Европе. Расширение торговых связей, благополучие горожан, укрепление власти – вот мои цели.

– Очень хорошо, – кивнул епископ. – Что скажете вы, профессор Вёльффлин?

– Лечение болезней, – торопливо отозвался лекарь. – Здоровье народа. Долгая, счастливая жизнь.

– Замечательно! – одобрил епископ. – Думаю, уважаемый господин фон Андлау поддержит коллегу, не так ли?

– Если мне будет позволено добавить несколько слов, – бархатным голосом заговорил юрист, – я хотел бы напомнить о чести и справедливости. Защищать права граждан и стоять на страже закона – вот цель всякого, кто посвятил жизнь юриспруденции.

– Не возражаю, – склонил голову его преосвященство.

Затем повернулся к Маттиасу Эберлеру:

– А вы, благочестивый знаток монетного дела?

Бургомистр и профессора невольно улыбнулись шпильке, подпущенной фон Веннингеном. Гроссмейстер цеха домовладельцев засопел от злости:

– Благосостояние и достаток граждан. Расширение цеховых полномочий. Процветание ремёсел. Всё!

Ничего не ответив пыхтящему богачу, епископ повернулся к Гуго Шлегелю:

– А что нужно вам, мой славный капитан?

Гвардеец непроизвольным движением погладил бок, словно там ныла старая рана.

– Безопасность города, – услышали все надтреснутый и совершенно не молодой голос Гуго. – Никаких войн. Никаких врагов. Мир и покой.

– Вполне разумно, – согласился священнослужитель и посмотрел на последнего участника совещания. – Ну а вы, задиристый Чёрный Петух?

Купец горько усмехнулся и поклонился фон Веннингену.

– Я-то думал, моего мнения никто не спрашивает, – заметил он с иронией. – Прежде хотелось бы узнать о целях вашего преосвященства, если, разумеется, ваше преосвященство сочтёт необходимым поделиться.

Худые щёки епископа порозовели.

– Я преданный слуга церкви, – с достоинством произнёс он. – Моя цель – распространять учение Христово и укреплять веру. Разве может быть на свете нечто более важное, чем слово Божие?

Эберлер на миг опустил глаза, но тут же с изумлением оглянулся, услышав неуместный смешок. Смеялся Андреас Окс, и все смотрели на него неприязненно и осуждающе.

– Прошу прощения, господа, – сказал купец, посерьёзнев. – Поверьте, мой смех вызван не упоминанием святого имени. Ваши цели столь благородны, что мне стыдно за свои низменные стремления. Мне стало смешно, когда я подумал о собственных желаниях. Я много странствовал, рисковал жизнью, а потому понял: нет в мире ничего более ценного, чем семейный очаг. Уверен, что счастливым меня сделают любящая жена, дети и добротный дом, где я смогу спокойно прожить жизнь…

Андреас откинулся на спинку кресла, с удовольствием созерцая удивлённые лица собеседников.

– Ну что же, – благосклонно изрёк бургомистр, – скромность нашего друга заслуживает поощрения. Дорогой Андреас, никаких препятствий к осуществлению вашей мечты я не вижу. Поскольку мы у вас в долгу, позвольте предложить вам дом, что в переулке Кожевников, недалеко от колодца Герберта. Господин Эберлер, он принадлежит вашему цеху, если я не ошибаюсь?

Меняла неохотно кивнул.

– В таком случае, всё улажено, – подытожил фон Флахсланден. – Сейчас оформим дарственную, и можете праздновать новоселье. Только вот жену и детей вы уж сами, хе-хе…

Профессора захихикали, а фон Веннинген испытующе посмотрел на Окса. Купец не собирался рассыпаться в благодарностях, и казалось, что Андреас снова расхохочется. Но нет, Окс сидел спокойно, наблюдая, как бургомистр подписывает документ, как протягивает свиток Эберлеру, а тот, не говоря ни слова, ставит подпись следом за фон Флахсланденом, как бургомистр капает на бумагу сургучом и прикладывает печать… На мгновение у епископа мелькнула невероятная мысль, что купец обо всём догадался, но Андреас торжественно принял дарственную, отвесив церемонный поклон. Епископ перевёл дух.

– Теперь, когда один из нас получил желаемое, – произнёс он, – предлагаю перейти к более важному вопросу. Ибо, если мы знаем, чего хотим, то лишь я один понимаю, как этого можно достичь.

Воцарилась тишина. Все уставились на Йоханна фон Веннингена.

– Я подробно изучил запись, что привёз из путешествия Андреас Окс, – объявил епископ. – Суть в следующем. Мы, здесь присутствующие, должны провести некий обряд и вызвать на свет живого василиска.

При этих словах его преосвященство осенил себя крестным знамением и все остальные последовали его примеру.

– Если следовать указаниям в свитке магрибского колдуна, новорождённое чудовище можно подчинить и заставить действовать на благо города и для нашей пользы. Понимаю, страх готов заставить вас отказаться от осуществления замысла, но я советую отринуть сомнения. Я делюсь самым сокровенным именно с вами, потому никому другому не суждено покорить Короля Змей. Об этом недвусмысленно говорится в тексте.

– Неужели там названы имена? – пролепетал профессор Вёльффлин.

– Нет, – спокойно ответил его преосвященство, – но сказано следующее…

Он глубоко вздохнул, закрыл глаза, вспоминая, и заговорил на греческом:

– Сильные тихой долины, где родится чудовище злобно, пусть да приникнут к истоку великого знания! Властью над городом, звоном монет, травами дивными, в мир сновидений зовущими, помыслы скрыв под защитой печати закона и острым мечом завершая творение мёртвого мастера, с благословением посоха, сможете вы смерть одолеть и очистить от скверны воды блаженные, что под охраной чудовища будут отныне. Если покинет один из вас круг, не сдержав обещанья, будет напрасен весь труд, и постигнет вас смерть, не разбирая сословий. Коль доведётся же вам замысел в жизнь претворить, помните о возвращении князя с короной. Неоднократно проснуться и вырваться он пожелает, свободный властитель не пощадит никого, жалкой кончины тогда вам избежать не удастся.

Фон Веннинген перевёл дух. Бургомистр растерянно огляделся.

– Но, ваше преосвященство, мы ничего не поняли, – в замешательстве произнёс он. – Разве речь шла о нас? Да, наши стремления и помыслы совпадают, мы давно желали – как там сказано? – очистить воды от скверны. Но…

– Не поняли? – прогремел епископ и встал. – Это не просто текст, сочинённый каким-нибудь язычником! Это мудрость исчезнувших народов Востока, которые могли силой духа проницать грядущее! Мне в руки попало древнее пророчество, и оно сбудется, клянусь телом Христовым!

Его преосвященство простёр руку в сторону окна, и сидящие в зале невольно посмотрели на солнечный свет, пробивавшийся сквозь цветные витражи.

– Тихая долина – могучий Рейн, дарующий жизнь! А сильные – мы, собравшиеся здесь! Власть над городом – это сказано о вас, бургомистр фон Флахсланден! Звон монет более всего знаком Маттиасу Эберлеру. Дивными травами заведует профессор медицины Вернер Вёльффлин, а печать закона пребывает в руках профессора права Петера фон Андлау. Острым мечом владеет капитан Шлегель, а я благословляю епископским посохом. Все мы едины в желаниях осчастливить народ и страну! И никто, кроме нас, не осмелится подчинить Короля Змей!

Епископ базельский удовлетворённо сел.

– Я только хотел уточнить, – произнёс после короткой паузы профессор фон Андлау, – кто же упомянутый мёртвый мастер?

– Об этом вы узнаете, когда подпишете Договор, – усмехнулся фон Веннинген.

– Только без меня, будьте любезны, – послышался решительный голос Андреаса Окса.

Его преосвященство с изумлением поднял брови. Купец встал и поправил шёлковый кушак.

– Хочу обратить ваше внимание на то, что я к предсказанию не имею никакого отношения, – продолжил Окс, топорща чёрную бороду. – Разве там говорится… м-м-м… скажем, так: храбростью странника, мудрость добывшего… Нет, лучше так: доблестью храброго сердца купца… Простите, я не силён в античном стихосложении, зато понимаю, что предназначение я выполнил. Вы получили василиска и щедро оплатили мои скромные услуги. Но сейчас мне не терпится уйти, ибо я всего-навсего не хочу губить свою душу.

Андреас направился к выходу. Гуго Шлегель качнулся вперёд, но его остановил епископ. У дверей Окс задержался:

– Я понял одно. Абделятиф Эль-Фузи предупреждал, что василиска могут использовать лишь честные люди. Ибо сказано, что зловонное чудовище будет стеречь чистоту, если принудят его к этому те, кто сам чист духом и помыслами. Тогда и воды избавятся от скверны, и настанет благополучие. Вы много говорили о судьбах народа и города, но мне хорошо известны ваши подлинные желания. Послушайте, Эберлер! Я отлично знаю, что ваша цель – кресло советника в ратуше. А вы, капитан Шлегель! Разве не мечтаете вы о наследном титуле с гербом и собственном замке? Наши дражайшие профессора готовы перегрызть друг другу глотки за место канцлера университета, да и господин фон Флахсланден не собирается всю жизнь сидеть в бургомистрах, ему подавай целое графство! Но выше всех замахнулись вы, ваше преосвященство. Мечтаете въехать в Рим под шум толпы, машущей пальмовыми ветками? Неужто полагаете, что адская тварь поможет вам занять трон наместника божия на земле? Вы думаете, что зовёте Короля, а на самом деле он зовёт вас. И вы не сможете вечно прятаться от его взгляда…

Никто не проронил ни слова, когда Андреас Окс покинул зал заседаний. С минуту длилось молчание. Тишину нарушил епископ фон Веннинген.

– Бедный добрый Андреас Окс! – печально произнёс он. – Сколько ему открылось, но главное так и осталось тайной. Он даже не подозревает, что все блага, чины, звания, слава и богатство ничтожны по сравнению с подлинной ценностью… Хотите знать, что может быть важнее денег, титулов, славы и власти?

– Да! – в один голос ответили сановники.

Его преосвященство поднял посох. Солнечный луч, пробившийся сквозь оконный витраж, упал на завиток, и старик радостно, словно влюблённый юнец, улыбнулся посланцу тепла и света.

– Бессмертие! – объявил епископ базельский Йоханн фон Веннинген и, довольный произведённым эффектом, весело глянул на онемевших от изумления собеседников.