Read the book: «Мирян на Острове Буяне»

Глава 1. Камень заговорит первым

Песок был холодным и мокрым. Мирян лежал на боку, уткнувшись щекой в мелкие ракушки, и смотрел, как серый рассвет пробивается сквозь туман. В голове гудело, словно там всё ещё бил молот по пустой наковальне.

Он сел, сплюнул песок и попытался вспомнить, как здесь оказался. Лодка с птичьим ликом на носу. Густой, как овечья шерсть, туман. А до того — ночь, лес, топь под сапогами. Княжьи люди шли по следу, и он бежал, пока земля не кончилась.

Теперь земли было много. Слева темнел лес, справа поднимались скалы, похожие на рёбра мёртвого зверя. А прямо перед ним, шагах в двадцати, стояла изба — на дубовых пнях, с окошком, затянутым мутным бычьим пузырём. Из приоткрытой двери тянуло дымком, мятой и чем-то пряным.

Кузнец вошёл.

Внутри сидело существо. Маленькое, сгорбленное, с янтарными глазами и вертикальными зрачками, как у филина. Кожа — серая, в глубоких трещинах-морщинах. Вместо волос — редкий белый пух. Оно вязало длинными суставчатыми пальцами, и спицы постукивали мерно, как сердце. На коленях лежал почти готовый носок с затейливым узором.

— Заходи, — проскрипело существо. — Не студи избу. Садись.

Мирян сел на лавку напротив.

— Ты кто?

Существо подняло янтарные глаза.

— Был человеком. Давно. Звали Ждан. Теперь зовут Пороговый Дед. Сторожу границу. Кто в Явь, кто в Навь — все через мой порог идут. А я вяжу. Нитка в петлю, петля в узел, узел в путь.

Оно отложило вязанье и выудило из корзины три вещи. Протянуло на серой ладони: гвоздь, горошину и красный лоскут.

Гвоздь был кованый, с плоской шляпкой и чуть загнутым остриём — добротный, хозяйственный. Горошина — сухая, сморщенная, но внутри ещё теплилась жизнь. Лоскут — грубый лён, выкрашенный в густой красный цвет, с неровными краями, пахнущий дымом и полынью.

— Это на три случая, — сказал Пороговый Дед. — Потратишь — дальше сам.

Мирян взял. Гвоздь сунул за голенище, горошину — в поясной мешочек, лоскут — за пазуху.

— Спрашивай, — Дед взялся за спицы. — Один вопрос.

Кузнец посмотрел на гвоздь в своей руке — простой, надёжный.

— Что мне здесь делать?

Пороговый Дед оскалил мелкие острые зубы.

— А ты разве не кузнец? Вот и куй. Куй свою судьбу. Предметы эти — как ключи. Замки Буян сам подкинет.

Он замолчал, и спицы замелькали быстрее.

Мирян поднялся.

— Иди по тропе, — сказал Дед, не глядя. — Где сосны шептать перестанут — твоё место. Помни: Буян — как железо в горне. Кого закаляет, кого в шлак превращает.

Кузнец вышел. Дверь закрылась сама — мягко и плотно. Он поправил медвежий клык на шее и шагнул на узкую тропу.

Лес слушал. Сосны стояли прямые, с красноватой корой, и ветви их тянулись строго вверх. Под ногами хрустели иголки, пахло смолой и сырой землёй. Сосны шептали — тихо, едва различимо, о временах, когда не было ни богов, ни людей.

Он шёл долго. Свет оставался серым, время потерялось.

А потом сосны замолчали.

Впереди лежала поляна. Посреди неё — огромный чёрный камень с белыми прожилками, как молнии в грозовом небе. На камне текли руны, словно выведенные пальцем по сырой глине.

Камень дышал теплом и чужим вниманием.

Мирян протянул руку и коснулся его. Мир пошёл рябью, как вода от брошенного камня.

Где-то далеко снова застучали спицы. Пороговый Дед вязал носок, и в узоре появилась новая петля — тугая, с красной нитью.

Глава 2. Три совета из пепла

Мысли кузнеца Миряна вязли, как в сырой глине. Вчера он коснулся чёрного камня с рунами, и мир пошёл рябью. Что было после - помнилось смутно: будто шёл сквозь туман, сжимая в кулаке медвежий клык. Теперь он стоял на поляне, а перед ним высилась печь. Огромная, сложенная из дикого камня, с чёрным зевом устья и трубой, уходящей в серое небо. Вокруг печи торчали остатки изб — гнилые венцы, заросшие крапивой и иван-чаем. Деревня была мёртвой, но печь жила. Изнутри шёл жар, и над трубой дрожало марево.

Мирян поправил пояс. Кожаный, с медной пряжкой — отцов подарок. Привычка, въевшаяся за годы в кузнице: перед трудным делом проверить, туго ли сидит.

Он подошёл к печи и поклонился устью — низко, в пояс, как кланялись старики в его деревне, входя в дом, где топится очаг. Печь была живой, а живому — почёт.

— Здравствуй, печь-матушка, — сказал он негромко. — Пусти погреться да совета спросить.

— Чего шепчешь, как мышь под веником? — раздалось из устья. — Заходи, коли пришёл. Не студи зев.

Голос был скрипучий, будто несмазанная телега. Мирян наклонился и шагнул внутрь. Жар обдал лицо, но не обжигал — печь сама решала, кого греть. В глубине, на куче золы, сидел маленький старичок. Лицо перепачкано сажей, борода торчит в стороны, как старая мочалка. В руках кочерга, которой он помешивал угли, хотя углей не было — только ровное, бездымное пламя.

— Ну, здравствуй, кузнец, — сказал дух-печник. — Долго ж ты шёл. Я уж думал, тебя леший в болото увёл.

— И тебе не хворать, хозяин огня, — ответил Мирян, ещё раз склонив голову. — Не откажи в мудрости.

Печник хмыкнул, польщённый.

— Уважительный. Это хорошо. Таких нынче мало. Всё лезут, как к себе в хлев. Ладно, слушай. Три совета тебе дам. Два — враньё, один — правда. А какой — сам разберёшься.

Он постучал кочергой по камню.

— Первый: иди на восход. Там озеро с мёртвой водой. Окунёшься — станешь как камень. Никто не тронет, но и сам не шевельнёшься до скончания века.

Второй палец.

— Второй: вернись к Пороговому Деду и попроси носок. Наденешь на левую ногу — дорога вдвое короче станет. На правую — вдвое длиннее. Угадаешь?

Третий палец.

— Третий: закопай гвоздь под порогом этой печи. Тогда огонь тебе служить станет. Куда пойдёшь — с тобой пойдёт. Холодно — согреет. Темно — осветит. Врага — сожжёт.

Мирян слушал, хмурясь. Мёртвая вода? Носок? Огонь в кармане? Всё походило на бред. Он поправил пояс во второй раз. Пальцы сами легли на пряжку, проверили, туго ли, и отпустили.

— Что ты всё пояс дёргаешь? — хмыкнул печник. — Боишься, штаны потеряешь?

— Привычка, — буркнул кузнец. — У печи положено стоять подтянутым, не расслабленным.

Печник одобрительно кивнул.

— И как угадать, какой совет правдивый? — спросил Мирян.

— А никак. На то и совет. Думай сам. Или не думай — тоже вариант. Многие так делали. Правда, их уже нет.

Он захихикал, и смех заметался по каменным стенам.

Мирян думал. Гвоздь — железо, понятное дело. Но закапывать под порогом — не воровство ли перед печью? Носок — возвращаться к Деду, признавать немощь. А мёртвая вода — покой. Но какой в нём толк?

— Пойду на восход, — сказал он наконец. — К озеру.

Печник перестал смеяться.

— Сам решил?

— Сам. Спасибо тебе, хозяин, за кров и советы.

Он поклонился ещё раз и попятился к выходу — спиной к огню не поворачивался, как учили старики.

— Прощай, печь-матушка, — сказал он уже снаружи, выпрямляясь. — Не поминай лихом.

— Иди уж, — донеслось из устья. — Только не говори потом, что не предупреждал.

Мирян поправил пояс в третий раз. Трижды за один разговор — такого в кузнице не бывало. Пояс больше не трогал. Третий раз был последним.

Он пошёл туда, где небо над лесом чуть светлело — на восход. Дорога потянулась через редколесье. Сосны здесь росли кривые, с облезлой корой, словно их грызла хворь. Под ногами чавкало — земля становилась мягче, пропитывалась влагой. Пахло стоячей водой и тиной.

Он шёл и думал: правду ли выбрал? Или печник его вокруг пальца обвёл? А может, все три совета были враньём?

Ответа не было. Только лес, туман и далёкий крик птицы, похожий на скрип несмазанной телеги.

Где-то позади, в заброшенной деревне, печь продолжала гудеть. Дух-печник помешивал невидимые угли и улыбался в сажную бороду.

— Трижды пояс поправил, — пробормотал он. — И поклонился, и простился по-людски. А всё равно не туда пошёл. Ну, ничего. Буян таких любит. Упрямых.