Read the book: «Последний гость миссис Эвергрин»
Глава 1. Приглашение для избранных
Особняк «Клиффс-Энд» стоял на краю света – или, по крайней мере, так казалось каждому, чья катилась по последнему серпантину прибрежной дороги. Грозовое небо цвета свинца нависало над зубчатыми скалами, а внизу яростно бился о камень Атлантический океан, вздымая пенную гриву. Сам дом, выстроенный из темного гранита в викторианскую эпоху каким-то меланхоличным капитаном, походил не на жилище, а на дозорную башню, с холодным высокомерным взглядом на пучину.
Именно сюда, в эту намеренно выбранную изоляцию, в последнюю пятницу октября, съезжались гости. Не друзья – у миссис Элеонор Эвергрин, хозяйки «Клиффс-Энда», друзей не осталось. И не родственники – родня, за исключением пары дальних и весьма алчных кузенов, давно перевелась. Съезжались те, кого Элеонор лично, своим тонким, изящным почерком, вписала в позолоченные пригласительные билеты. «Миссис Эвергрин просит вас оказать ей честь своим присутствием на ужине в особняке «Клиффс-Энд» в пятницу, 28 октября. Прибытие к семи. Отъезд – на следующий день после завтрака. Ответ обязателен». Сухо, безапелляционно, без намёка на теплоту. И тем не менее никто не отказался.
Первым, ровно в половине седьмого, подкатило такси с доктором Себастьяном Грейсоном. Мужчина лет пятидесяти с безупречно поседевшими висками и усталым, умным лицом практикующего лондонского врача. Он вышел из машины, держа в руках не столько дорожный саквояж, сколько старомодный врачебный чемоданчик. Его взгляд, привыкший оценивать симптомы, скользнул по мрачному фасаду, и тонкие губы сложились в едва уловимую гримасу. Он знал «Клиффс-Энд» не понаслышке. Двадцать лет назад, будучи молодым интерном, он приезжал сюда к умирающему отцу миссис Эвергрин. Старик скончался в спальне на втором этаже, и до последнего вздоха жаловался на сквозняки. Доктор Грейсон поправил очки и твёрдо направился к дубовым дверям подъезда.
Следом, на собственном «Бентли», прибыл капитан в отставке Джонатан Хоторн. Высокий, прямой как штык, с выгоревшими на тропическом солнце глазами, он вышел из машины без помощи шофёра, хотя его левая нога чуть заметно волочилась – память о далёкой межевой стычке где-то на северо-западной границе. Он не стал смотреть на дом, а обернулся, оценивая подъездную аллею и парк, как оценивал бы поле предстоящего сражения. Хоторн был не гостем, а, скорее, обязательством. Его покойный брат, Чарльз, много лет назад был помолвлен с Элеонор. Помолвка расстроилась за месяц до свадьбы при крайне загадочных обстоятельствах, а Чарльз через полгода погиб на охоте. Капитан всегда считал, что миссис Эвергрин знала о той трагедии больше, чем говорила. Приглашение было для него вызовом, который он, как офицер, не мог проигнорировать.
Третьей, на небольшом синем «Остине», приехала мисс Маргарет Пим. Хрупкая, седая женщина в скромном сером костюме и с огромной старомодной сумкой, больше напоминавшей саквояж архивариуса. Она трижды поправила шляпку, прежде чем позвонить в колокольчик у двери. Мисс Пим была когда-то личной секретаршей миссис Эвергрин, а затем, почти двадцать лет, бессменным хранителем её фонда в Британском музее, куда та передала бесценную коллекцию древнеегипетских скарабеев. Маргарет Пим знала все финансовые и личные секреты Элеонор с 1935 по 1955 год. И боялась её панически. Но боялась и не приехать ещё больше.
Затем прибыла пара – супруги Эштон. Катрин Эштон, удивительно сохранившаяся женщина под пятьдесят, с холодной красотой и бриллиантовыми серьгами, которые выглядели вызывающе роскошно на фоне гранита «Клиффс-Энда». И её муж, Генри, более молодой, улыбчивый, с пустоватыми глазами и слишком навязчивыми манерами торговца. Они разбогатели десять лет назад на послевоенных подрядах, и с тех пор Катрин, дальняя и бедная родственница Эвергрин, пыталась всеми силами втереться в доверие к состоятельной кузине. Пока безуспешно. Приглашение они восприняли как долгожданный прорыв.
Последним, когда первые капли дождя уже забарабанили по крышам машин, подъехал Роджер Блейк. Молодой, лет тридцати, с насмешливым взглядом и небрежной элегантностью, выдававшей в нём человека, привыкшего жить за чужой счёт. Он был племянником покойного мужа миссис Эвергрин, сэра Лоуренса, и последние пять лет вёл с вдовой изматывающую войну за наследство. Сэр Лоуренс оставил туманное завещание, и Роджер считал, что тётушка Элеонор узурпировала то, что по праву должно было перейти к нему. Он вышел из машины, закурил, бросив взгляд на «Бентли» капитана Хоторна, и усмехнулся. Усмешка не была весёлой.
Их всех встретила в вестибюле сама миссис Эвергрин. Ей было семьдесят два года, но время, казалось, отступило перед её ледяной, нечеловеческой выдержкой. Она была высока, худа, одета в платье из тёмно-зелёного бархата, оттенявшего её седые, идеально уложенные волосы и бледную, почти прозрачную кожу. Её глаза, цвета старого аквамарина, смотрели на каждого гостя с таким внимательным, всевидящим безразличием, что даже капитан Хоторн на мгновение почувствовал себя школьником.
– Добро пожаловать в «Клиффс-Энд», – произнесла она голосом, в котором не было ни капли тепла. – Я рада, что все вы смогли приехать. Полагаю, вы задаётесь вопросом о цели этого… собрания.
Она позволила паузе повиснуть в воздухе, наполненном запахом старого дерева, воска для полировки и далёкой морской соли.
– Завтра, после завтрака, мой поверенный, мистер Пимберли, приедет из Лондона. Он огласит моё новое, окончательное завещание, – её взгляд медленно обвёл каждого, фиксируя малейшую реакцию. – Нынешнее завещание, как некоторым из вас известно, распределяет моё состояние между несколькими благотворительными фондами. Новое… будет иным. Я сочла нужным пересмотреть его в свете недавно открывшихся мне обстоятельств. Обстоятельств, касающихся каждого из вас.
В вестибюле воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в печных трубах.
– Сегодняшний вечер, – продолжила миссис Эвергрин с лёгкой, леденящей улыбкой, – даст вам возможность пообщаться. Вспомнить прошлое. А мне – последний раз взглянуть на тех, чьи судьбы так или иначе переплелись с моей. Горничная проводит вас к комнатам. Ужин в восемь. Не опаздывайте.
Она слегка кивнула, повернулась и бесшумно скрылась в тёмном проёме коридора, оставив гостей в холодном, высоком вестибюле под неодобрительным взором фамильных портретов.
Каждый из них понимал: они приехали не на ужин. Они приехали на аукцион, где разыгрывалось огромное состояние. И ставкой на этом аукционе были не деньги, а секреты. Те самые «недавно открывшиеся обстоятельства». И каждый из них, глядя в спину удаляющейся хозяйке или встречаясь взглядами друг с другом, задавался одним и тем же вопросом: что именно знает о них Элеонор Эвергрин? И насколько опасным может оказаться это знание в стенах дома, отрезанного от мира надвигающимся штормом.
Глава 2. Портреты в гостиной
Гостиная в «Клиффс-Энде» была просторной, но отнюдь не уютной. Её доминантой был массивный камин из темного мрамора, в котором трещали толстые поленья, едва отгоняя сырость, вползавшую с океана. Стены, обшитые дубовыми панелями, несли на себе тяжесть фамильных портретов – предков Эвергрин и её покойного мужа, сэра Лоуренса, смотревших на собрание с холодным высокомерием. Но истинными портретами этого вечера были живые гости, рассаженные, словно по воле невидимого режиссёра, на жестких диванах и в креслах с гобеленовой обивкой.
Миссис Эвергрин занимала троноподобное кресло у камина. На её коленях лежал пудель цвета воронова крыла, которого она изредка поглаживала длинными, бледными пальцами без единого кольца. Она наблюдала.
Доктор Себастьян Грейсон устроился в глубоком кресле у окна, будто стараясь держать дистанцию от общего круга. Он молча пил портвейн, и его взгляд, за линзами очков, был рассеянным и профессиональным. Он анализировал: нервный тик в углу глаза у мисс Пим, слегка повышенный колорит лица у капитана Хоторна, говорящий о давлении, неестественная белизна суставов пальцев, с которыми Катрин Эштон сжимала бокал. Врач видел не гостей, а набор симптомов. Его связь с хозяйкой была самой давней и самой… медицинской. Он помнил молодую Элеонор у постели умирающего отца – не плачущую дочь, а холодную, собранную женщину, задававшую точные, практические вопросы о дозировках морфия. Именно ей он тогда, уставший и впечатлённый её стоицизмом, неосторожно пожаловался на финансовые трудности с открытием собственной практики. Через неделю он получил от неё чек на значительную сумму. «Ссуда, доктор Грейсон, – написала она. – Без процентов, но с условием полной конфиденциальности относительно состояния моего отца. Навсегда». Он вернул деньги через пять лет, но долг молчания остался. Что, если она решила, что срок его истёк?
Капитан Джонатан Хоторн стоял, прислонившись к мраморной каминной полке, в классической позе хозяина положения, которой явно не чувствовал. Его взгляд, прямой и жёсткий, был прикован к миссис Эвергрин. В его кармане лежала потрёпанная фотография: Чарльз, его беззаботно улыбающийся брат, и Элеонор, двадцатилетняя, в светлом платье, смотрящая не в объектив, а куда-то в сторону, с уже тогда проступающей в уголках губ холодностью. Почему помолвка расстроилась? Чарльз, обычно болтливый, перед самой смертью стал мрачным и замкнутым, бормотал что-то о «страшной ошибке» и «невозможности жить с таким знанием». Капитан был уверен: Элеонор что-то сказала ему. Что-то, что сломало его. А после гибели Чарльза она прислала Хоторну короткое, сухое письмо с соболезнованиями, в котором не было ни слова об их былой близости. Он приехал сюда не ради наследства. Он приехал, чтобы наконец услышать правду. И если не услышит – вырвать её.
Мисс Маргарет Пим сидела на самом краешке дивана, будто готовая в любой момент сорваться и убежать. Её огромная сумка лежала рядом, как броня. Она ловила каждый звук из кухни, каждый скрип половиц за дверью – она знала дом и его слуг. Когда-то она обожала Элеонор, видя в ней образец ума, силы и независимости. Но эта преданность была раздавлена одним вечером в 1955 году. Миссис Эвергрин вызвала её для диктовки писем, и в какой-то момент отвлеклась, попросив подать шкатулку из сейфа. Маргарет, открыв его, случайно увидела пачку старых писем, подписанных инициалами её собственного покойного жениха, погибшего на войне. Почему они были у Эвергрин? На её вопрос хозяйка посмотрела с таким ледяным презрением, что у Маргарет перехватило дыхание. «Не вам, Маргарет, рыться в моих личных делах. Ваш жених был славным малым, но ужасно болтливым. И доверчивым. Забирайте своё любопытство и работайте». Больше она не спрашивала. Но с тех пор каждую ночь её преследовал вопрос: что он ей писал? Что она знала? И что ещё она знает о ней самой?
Катрин и Генри Эштон держались вместе на маленьком софе, демонстрируя миру картину супружеского единства. Катрин, в своём слишком нарядном платье, казалась чучелом экзотической птицы, залетевшей в логово сов. Она слишком громко смеялась, слишком оживлённо комментировала погоду. Её глаза, жадные и испуганные, постоянно метались между лицом кузины Элеонор и окружающей роскошью – тяжёлыми портьерами, серебряными подсвечниками, картинами в золочёных рамах. Её тревога была тоньше. Десять лет назад, пробиваясь в высший свет, она, пользуясь дальним родством, попросила Элеонор стать почётной покровительницей её благотворительного бала. Та отказала. Тогда Катрин, в отчаянии, пошла на маленькую аферу: упомянула имя миссис Эвергрин в списке спонсоров в печатной программе, надеясь, что та не станет устраивать скандал. Эвергрин устроила. Её гнев был тихим и все уничтожающим. Бал провалился, а Катрин навсегда осталась на периферии общества. Теперь она боялась, что её пригласили только для того, чтобы публично напомнить об этом унижении. Её муж, Генри, напротив, казался довольным. Он оценивал обстановку взглядом аукциониста, мысленно прикидывая стоимость люстры и гобеленов. Он был уверен, что деньги в конце концов всё сглаживают. И если кузина Элеонор хочет поиграть в кошки-мышки – он готов сыграть, лишь бы в конце был солидный куш.
Роджер Блейк развалился в кресле с видом полнейшей скуки, попыхивая сигаретой в длинном мундштуке. Его цинизм был самой броней. Он знал, что его ненавидят все в этой комнате, и питал ответные чувства. Особенно он ловил на себе взгляд капитана Хоторна – тот смотрел на него, как на насекомое. «Ах, старый солдафон, – думал Роджер. – Думаешь, ты лучше меня? Ты воюешь за какую-то там честь братца, а я – за вполне осязаемые фунты стерлингов». Его вражда с тётушкой была чистой, как алмаз. Она считала его мотом и бездельником, он её – скрягой и узурпаторшей. Он знал, что сэр Лоуренс, его веселый и беспечный дядя, собирался обеспечить его. И был уверен, что Элеонор после его смерти подделала или «убедила» изменить завещание. Последние пять лет он вёл изматывающую, дорогую тяжбу. Приглашение означало для него одно: старуха сдаётся. Она устала от судов и хочет договориться. Он был здесь, чтобы диктовать условия. И если нет… его насмешливый взгляд скользнул по тяжелой пепельнице, по графину на столе… он был готов на многое.
Молчание в комнате становилось густым, почти осязаемым. Его нарушила только миссис Эвергрин.
– Кажется, буря усиливается, – произнесла она, не глядя на зашторенное окно. – Надеюсь, вы все хорошо устроились. В этом доме, знаете ли, очень хорошая акустика. Порой можно услышать такие интересные вещи… даже сквозь стены.
Она снова погладила собаку, а её ледяной взгляд медленно обвёл всех собравшихся, останавливаясь на каждом лице чуть дольше, чем того требовала вежливость. Это был не просто взгляд. Это был диагноз, приговор и намёк одновременно.
И в эту минуту каждый из портретов в гостиной – и на стенах, и в креслах – понял, что они собраны здесь не случайно. Они – части пазла, собранного рукой хозяйки. И она уже знает картинку, которая должна получиться. Оставалось только дождаться, когда кто-нибудь сделает неверный ход.
Глава 3. Тихое объявление войны
Столовая «Клиффс-Энда» была длинным, гробовым залом с дубовым столом, способным усадить двадцать человек, но теперь накрытым лишь на семь персон. Мерцающий свет массивной хрустальной люстры дрожал на полированной поверхности, отражаясь в белоснежном фарфоре и тяжелом столовом серебре с гербом Эвергрин. Это была демонстрация не гостеприимства, а наследия, власти, незыблемого уклада, который все присутствующие так или иначе пытались поколебать.
Горничная Элси, щуплая девушка с испуганными глазами, бесшумно расставляла тарелки с прозрачным бульоном. Её руки чуть заметно дрожали. Казалось, напряжение из гостиной просочилось под резные двери и наполнило воздух столовой густой, тягучей субстанцией, в которой слова звучали приглушенно, а взгляды приобретали вес холодного оружия.
Миссис Эвергрин во главе стола была безупречным, безжизненным центром этого маленького шторма. Справа от неё – доктор Грейсон, слева – капитан Хоторн. Остальные рассаживались в молчании, угадывая невидимую иерархию, навязанную хозяйкой.
– Надеюсь, дорогая кузина, ваш ревматизм не беспокоит в такую сырую погоду, – с неестественной сладостью начала Катрин Эштон, разворачивая салфетку. – Мы с Генри как раз недавно узнали о чудодейственных швейцарских инъекциях. Очень рекомендуют.
– Благодарю за заботу, Катрин, – отозвалась Элеонор, едва прикоснувшись ложкой к бульону. – Но я предпочитаю доверять проверенным методам. И проверенным людям. Доктор Грейсон, например, всегда отличался консервативным подходом. И редкой… дискретностью.
Доктор Грейсон слегка вздрогнул. Слово «дискретность» прозвучало в тишине столовой как щелчок взводимого курка. Он быстро кивнул, не находя слов.
– О, да, доктор, вы ведь лечили отца миссис Эвергрин? – встряла Катрин, не унимаясь. – Должно быть, это было так трогательно, ухаживать за угасающим родственником. Такая близость в последние дни.
Наступила пауза. Генри Эштон под столом наступил жене на ногу, но было поздно.
– Близость, – повторила миссис Эвергрин, поставив ложку. Её голос был тихим, но каждый его оттенок был слышен. – Да, это интересное слово. Иногда близость рождает доверие. А иногда – неудобные знания. Не так ли, доктор?
Все взгляды устремились на Грейсона. Тот побледнел. Он понял, что это не просто намёк на старый долг. Это было напоминание, что она знает не только о его финансовой нужде того времени, но, возможно, и о чём-то ещё. О чём-то, что он сам предпочёл бы забыть, связанном с дозировками, с тихими просьбами уставшей дочери, с этической гранью, которую в тот момент, в тумане усталости и жалости, он едва различил.
– Медицинская этика обязывает ко многому, – с трудом выдавил он.
– Как и долг чести, – в разговор вступил капитан Хоторн. Его бас, резкий после тонких перешептываний, заставил вздрогнуть мисс Пим. Он смотрел не на доктора, а прямо на Элеонор. – Некоторые обязательства переживают даже смерть. И тишину.
Миссис Эвергрин медленно повернула к нему голову.
– Вы говорите о Чарльзе, капитан? Ваш брат был очаровательным, но… импульсивным человеком. Он часто принимал желаемое за действительное. И слышал то, что хотел слышать.
– Он слышал правду, – отрезал Хоторн, и его кулак сжался на скатерти. – И это его убило. Если не прямо, то косвенно.
В воздухе повисло непроизнесенное обвинение: «Вы его убили».
– Смерть, – мягко произнесла хозяйка, – часто бывает следствием целой цепи решений. Своих и чужих. Мы все в какой-то момент делаем выбор, который определяет будущее. Интересно, капитан, а вы никогда не жалели о каком-нибудь своём решении, принятом в пылу боя? Оно ведь тоже могло иметь… последствия для посторонних.
Хоторн замер. В его глазах мелькнуло что-то дикое, болезненное. Это был точный удар. Все знали о его военной карьере, о ранениях, но детали одного инцидента в отдалённой деревне никогда не предавались огласке. Как она могла…
– О, хватите о грустном! – звонко, с явной нотой истерики, вскричал Роджер Блейк, откидываясь на спинку стола. – Мы здесь, чтобы наслаждаться обществом и ужином, а не копаться в старых костях. Хотя, тётушка, ваши повара, кажется, тоже предпочитают консервативные методы. Бульон – что надо для приюта для бедных.
Это была грубая выходка, но она на мгновение переключила внимание. Миссис Эвергрин удостоила племянника ледяным взглядом.
– Я рада, что ты оценил, Роджер. Скромность – не твоя обычная добродетель. Кстати, как твои тяжбы? Все ещё судишься с благотворительным фондом «Спасите детей» из-за клочка земли, который твой дядя завещал им под игровую площадку?
Роджер сглотнул, его насмешливый вид исчез. Она ударила по больному – по его жадности, выставленной на всеобщее обозрение.
– Я защищаю семейные интересы, – процедил он.
– Семейные? – она едва заметно улыбнулась. – Интересно, что бы сказал сэр Лоуренс, узнав, какие именно «интересы» ты защищаешь, проигрывая в карты его старинные часы.
Роджер побледнел. Продажа тех часов была тайной, о которой не должен был знать никто. Его глаза сузились, в них вспыхнула неподдельная ненависть.
В этот момент с тихим звоном упала на пол ложка. Все вздрогнули. Это была мисс Пим. Она сидела, съёжившись, глядя на свои дрожащие руки.
– Простите… я… я неловко…
– Не беспокойтесь, дорогая Маргарет, – голос миссис Эвергрин внезапно стал медовым, что прозвучало страшнее любой угрозы. – Вы всегда были немного нервной. Особенно с тех пор, как перестали работать со мной. Наверное, мучает совесть. Или… любопытство?
Мисс Пим в ужасе посмотрела на неё. Фраза «или любопытство» была прямым указанием на тот давний вечер у сейфа. Это было публичное напоминание о её унижении и страхе.
Элси, унося тарелку с почти нетронутым бульоном, запнулась о ковёр. Лёгкий звон посуды прозвучал как выстрел.
Война была объявлена. Не громко, не с криками, а тихо, изысканно, с помощью отточенных фраз, вложенных в уста, и взглядов, режущих, как скальпель. Каждому был послан свой сигнал: «Я знаю. Я помню. И завтра, когда будет оглашено завещание, это знание станет оружием». Ужин только начинался, но воздух уже был отравлен. И пока за окном бушевала настоящая буря, в столовой особняка «Клиффс-Энд» разыгрывалась своя, тихая и смертельно опасная драма, где каждое слово было ходом, а каждое молчание – угрозой.
