Read the book: «Кровь под газовыми фонарями»
Глава 1. У Кривого колена
Ноябрь в Петербурге – месяц, когда город тонет. Не в водах Невы, укутанной в гранит, а в сырости, что просачивается сквозь шинели, вползает в щели доходных домов и оседает на газовых фонарях липкой, дрожащей пеленой.
Городовой Михеев ненавидел ночные обходы. Ноги мокли всегда – хоть в новых сапогах, хоть в старых. Но сегодняшняя ночь выдалась особо промозглой. Туман клубился над каналом Грибоедова такой густоты, что кончик собственного носа казался чужим и далеким.
Михеев зябко повел плечами и остановился у Кривого колена – там, где канал делает резкий, неестественный изгиб, словно переломленная кость. Фонарь на чугунном столбе шипел и кашлял, выплевывая скудный свет на мокрую брусчатку. Дальше – только серая вата.
– И чего я тут стою? – пробормотал Михеев, протягивая озябшие ладони к фонарю. Тепла тот не давал, только иллюзию.
Сначала он подумал, что ему показалось. Мало ли что примерещится в такую ночь? В тумане всякое бывает: то собутыльник с Веры, то пес бездомный, то просто тень от тумбы афишной.
Но это была не тень.
Она лежала у самой воды, на спуске к каналу, где летом причаливают лодки, а зимой дети катаются на салазках. Женщина. Молодая. В добротном, хоть и изрядно выпачканном пальто. Шляпка сбилась, открывая светлые волосы, которые жадно лизала черная вода.
Михеев перекрестился. Торопливо, по-солдатски.
– Эй, барышня! – крикнул он, хотя уже знал, что ответа не будет. – Барышня, вставайте! Не место тут…
Он шагнул ближе. Скользнул подошвой по мокрым камням, едва не упал, ухватился за перила. Наклонился.
Глаза ее были открыты. Стеклянные, как у куклы из модной лавки на Невском. И в них отражался тот самый чахлый газовый свет.
Михеев хотел отшатнуться, но взгляд зацепился за странную деталь. Руки женщины были сложены на груди, словно кто-то придал ей это положение уже после смерти. Небрежно, но с какой-то уродливой заботой.
На левой руке – перчатка. Серая, лайковая. Дорогая вещь, не чета тем вязаным, что носят фабричные девушки.
И на ней что-то было.
Михеев достал фонарь, зажег его дрожащими руками. Свет выхватил перчатку, и городовой снова перекрестился – теперь уже истово, со страхом.
Кто-то аккуратно, точно хирург, вырезал на перчатке знак. Не узор, не вензель – что-то чужое, непонятное. Круг с тремя расходящимися линиями, похожий на солнце с неровными лучами.
Или на рану.
Или на глаз, который сейчас смотрел на Михеева из темноты.
Николай Орлов не любил ездить на места преступления ночью. Не потому, что боялся – за десять лет службы в сыскном отделении он насмотрелся такого, что хватило бы на десять жизней. Просто ночью город был другим. Ночью он не врал.
Полицейская пролетка тарахтела по мокрой мостовой. Кучер нахлестывал лошадь, матеря сквозь зубы и туман, и начальство, и собственную долю. Орлов сидел, откинувшись на обшарпанное сиденье, и смотрел, как проплывают мимо фасады – богатые, с лепниной и колоннами, тут же сменяющиеся убогими доходниками с облупившейся штукатуркой.
Петербург был городом контрастов. Эту истину вдолбили ему еще в гимназии. Но за годы службы он понял другое: контрасты эти – только декорация. Под ними все одинаково. И богатые, и бедные – все болеют, все любят, все умирают. И всех можно убить.
У Кривого колена уже собрался народ. Два городовых с трудом сдерживали любопытных, которых туманным утром набралось неприлично много – человек десять. Нищенки, мастеровые, какой-то прилично одетый господин с тростью. У всех в глазах горел один и тот же голод – голод до чужой смерти.
– Господин следователь! – Михеев бросился к нему, как к спасителю. – Я тут… Я никого не трогал. Как есть, все сохранил.
Орлов кивнул, не глядя на городового. Он смотрел на женщину.
Она была красива. Даже сейчас, с посиневшими губами и мутными глазами, в ней угадывалась та порода, что не купишь ни за какие деньги. Тонкие запястья, благородный овал лица. Пальто – от хорошего портного, хоть и изрядно погублено водой и грязью.
Он опустился на корточки, стараясь не касаться лужи. Осторожно взял руку женщины.
Перчатка.
– Видите, ваше благородие? – засуетился Михеев. – Там знак какой-то. Я подумал, может, масонское чего? Или секта? Говорят, сейчас сект много развелось…
– Помолчите, Михеев.
Орлов всмотрелся в рисунок. Круг. Три линии. Не вырезано – именно вырезано аккуратно, тонким лезвием. Сделано не наспех. Сделано с вниманием, почти с нежностью.
– Кто ее нашел?
– Я, ваше благородие. Стоял тут, на посту. Глядь – а она лежит.
– Стояли и не слышали ничего? Не видели?
Михеев замялся. Переступил с ноги на ногу.
– Туман же, ваше благородие. В тумане шаги не слышны. А могет, и слышал, да не придал значения. Мало ли кто ходит ночью.
– Именно, – тихо сказал Орлов. – Мало ли кто.
Он поднялся. Колени затекли, спина ныла – давала знать о себе старая травма, полученная еще при поимке вора-медвежатника на Лиговке.
– Кто-нибудь подходил к телу?
– Никак нет. Я строго-настрого…
– Врете, Михеев.
Городовой побледнел. Даже в тусклом свете фонаря было видно, как краска отхлынула от его щек.
– Я не…
– Следы. – Орлов указал на мокрую землю. – Здесь, кроме ваших сапог, еще двое. Один – сапоги щегольские, с узким носком. Второй – каблук женский. Дама приходила? Любопытствовала?
Михеев открыл рот и закрыл. Потом открыл снова.
– Барынька одна, – выдавил он. – Молодая, из благородных. Проходила мимо, увидела толпу. Я ж ей не мог приказать уйти, она ж барыня…
– Куда пошла?
– Туда. – Михеев махнул рукой в сторону Вознесенского проспекта.
Орлов вздохнул. Допросить свидетельницу теперь будет сложно. Искать иголку в стоге сена, да еще и в тумане.
– Убийца, – сказал он, скорее себе, чем Михееву, – либо сумасшедший, либо очень умный. И очень осторожный.
– Почему так, ваше благородие?
– Потому что он не просто убил. Он положил ее руки вот так. – Орлов сложил свои ладони на груди, копируя позу мертвой. – Он придал ей значение. Он хотел, чтобы ее нашли именно здесь. Именно так.
– Зачем?
– Чтобы мы спросили себя: зачем?
Михеев почесал затылок. Философия была ему чужда. Он понимал только приказы, водку и кулаки.
– А знак этот, – решился он спросить. – Что значит?
Орлов еще раз посмотрел на перчатку. Круг с тремя лучами. Солнце? Рана? Глаз?
– Не знаю, Михеев. Но узнаю.
Он достал записную книжку, сделал набросок. Рука не дрожала. За десять лет он научился не бояться мертвых. Бояться нужно было живых.
– Вызывайте фотографа из сыскного, – распорядился он. – И доктора. Пусть Вознесенский сам приедет, не присылает помощников.
– Слушаюсь.
Михеев козырнул и побежал исполнять, радуясь, что страшный следователь отпустил его с миром.
Орлов остался один. Туман сгущался, пожирая очертания домов, фонарей, людей. Город исчезал, превращаясь в белое ничто.
Он снова посмотрел на женщину. Кто ты была? Модистка? Гувернантка? Чья-то любовница? Чья-то жена?
Ответа не было. Только туман. Только вода. Только странный знак на перчатке, который жег глаза даже в темноте.
Где-то далеко, за пеленой, ударил колокол. Три часа ночи.
Петербург спал. И не знал, что этот сон – последний спокойный сон в его долгой, туманной, кровавой истории.
Глава 2. Немой свидетель
Городской фотограф Илья Бахрушин был человеком угрюмым и, как поговаривали в сыскном, слегка тронутым. Жил он при мертвецах, работал с мертвецами и, кажется, только с ними и чувствовал себя в своей тарелке. Живые его раздражали – суетились, дышали, задавали глупые вопросы.
– Руку ей поправь, – буркнул он ассистенту, возившемуся с громоздкой камерой на треноге. – Чтоб знак видно было. Да не сдвигай, черт тебя дери, она ж не живая, не укусит.
Орлов стоял в стороне, прислонившись к чугунной тумбе, и наблюдал. Он всегда наблюдал. Это было главное правило, которое он вывел за годы службы: смотри, как работают другие, и узнаешь о деле больше, чем из любых протоколов.
Бахрушин работал быстро и зло. Вспышки магния озаряли набережную белым, неестественным светом, выхватывая из тумана то лицо мертвой, то ее сложенные руки, то мокрые камни, на которых она лежала. Каждый раз после вспышки туман сжимался, словно в испуге, а потом наползал снова – еще гуще, еще плотнее.
– Готово, – сказал наконец Бахрушин, убирая пластины в деревянный ящик. – Хороша девка. Жалко.
– Жалко? – переспросил Орлов.
– Красивая смерть, – пояснил фотограф, и в голосе его не было цинизма, только констатация факта. – Лицо спокойное. Поза благородная. Не то что в прошлый раз на Охте – там мужик с перерезанным горлом в выгребной яме валялся. Вот это было некрасиво. А здесь – картина.
Орлов не ответил. Он подошел к телу.
Теперь, когда суета с фотографированием улеглась, можно было осмотреть все как следует. Он опустился на корточки, достав из кармана пару тонких резиновых перчаток – новомодное изобретение, которым обзавелся после прошлогодней эпидемии холеры. Врачи говорили, что через руки зараза передается. А кто знает, что за зараза была на руках у этой девушки?
Первое, что бросилось в глаза – чистота.
При всей нелепости этого слова применительно к трупу, извлеченному из воды, чистота была поразительной. Да, пальто выпачкано, да, подол в тине, да, на щеке ссадина. Но ногти? Орлов взял руку женщины, поднес к глазам. Ногти чистые, аккуратно подпиленные. Ни крови под ними, ни кожи – ничего, что говорило бы о борьбе.
– Она не сопротивлялась, – сказал он вслух.
– Что? – Михеев, все еще топтавшийся поблизости, подался вперед.
– Не лезьте, Михеев. Я не вам.
Он осмотрел шею. Следы от веревки? Нет. Следы от рук? Возможно. Но странные – широкие, с большим расстоянием между пальцами. Мужские руки, но не грубые, не мозолистые.
– Душили недолго, – пробормотал Орлов. – Умело. Точно знали, куда надавить.
– Простите, Николай Петрович, а откуда вы знаете, что недолго? – раздался голос за спиной.
Орлов обернулся. В тумане вырисовывалась знакомая фигура – высокая, чуть сутулая, в длинном пальто с поднятым воротником. Доктор Федор Вознесенский, судебный медик, друг и единственный человек в Петербурге, чье мнение Орлов действительно ценил.
– Федор Ильич. Быстро вы.
– Не спал. – Вознесенский подошел ближе, поеживаясь. – Вчера операцию делал, пациентка скончалась на столе. Не уснуть было. А тут ваш посыльный. Вовремя.
Он говорил отрывисто, сухо, но Орлов знал его достаточно хорошо, чтобы услышать за этой сухостью усталость и горечь. Смерть пациентки он переживал как личную трагедию. Всегда переживал. И никогда не показывал.
– Так откуда вы знаете, что душили недолго? – повторил Вознесенский, опускаясь на корточки рядом.
– Кровоизлияния в глазах. – Орлов указал на глаза покойной. – При долгом удушении они всегда сильнее. А здесь – едва заметны. И лицо спокойное. Если б мучили долго, гримаса бы осталась. А тут словно уснула.
Вознесенский хмыкнул. Достал из саквояжа очки, протер их запотевшие стекла, водрузил на нос.
– Наблюдательный, черт. Медицинское образование не получил, а мыслишь, как патологоанатом.
– Жизнь научила.
Вознесенский склонился над телом. Осмотрел шею, руки, зачем-то понюхал волосы.
– Водой пахнет, – сказал он. – Но не речной. Нюхайте.
Орлов послушно наклонился. Вознесенский был прав: запах шел не тиной и не сыростью, а чем-то другим. Металлическим. Химическим.
– Чем это?
– Не знаю еще. Но в канале она не лежала. Ее принесли сюда уже мертвую и, возможно, облили водой для вида. Смотрите.
Он указал на платье под пальто. Орлов присмотрелся. Вознесенский осторожно раздвинул ткань.
– Видите? Подол мокрый, а поясница сухая. Если б она упала в воду сама, промокла бы вся. А здесь – только то, что соприкасалось с камнями. Ее положили, а потом полили водой.
– Инсценировка утопления, – кивнул Орлов. – Но зачем? Чтобы мы искали не там?
– Или чтобы мы искали там. – Вознесенский выпрямился, хрустнув коленями. – Старею, Николай Петрович. С каждым трупом старею.
– А вы не смотрите на них. Вы на меня смотрите.
Вознесенский усмехнулся. Достал портсигар, протянул Орлову. Тот покачал головой – не курил с тех пор, как пять лет назад обещал матери, что бросит. Мать умерла, а привычка не курить осталась.
– Что скажете о знаке? – спросил Орлов, кивая на перчатку.
Вознесенский прищурился. Долго рассматривал вырезанный символ, даже пальцем провел по краям, рискуя повредить улику.
– Хирургическая точность, – сказал он наконец. – Резали не спеша, не дрожа. Лезвие острое, как бритва. Знаете, есть такие перочинные ножи французские, «лагеоль» называются? У них лезвие тонкое, для тонкой работы.
– Вы думаете, убийца – врач?
– Я думаю, убийца – человек, умеющий обращаться с режущими инструментами. Не обязательно врач. Художник, гравер, даже портной. – Вознесенский помолчал. – Но врач тоже мог бы.
Они стояли над телом, и туман тек между ними, как живой. Где-то вдалеке залаяла собака, потом стихла. Город просыпался медленно, нехотя, словно тоже чувствовал, что сегодняшнее утро не принесет ничего хорошего.
– Еще одна странность, – сказал Орлов. – Ее одежда.
– Что с ней?
– Дорогая. Пальто от Бризака, я такие узнаю. У моей невесты было похожее, только зеленое. Туфли – французские, на пуговицах. Белье тонкое, батистовое. Это не девушка с Сенной.
– Но лежит она на Сенной.
– Почти. – Орлов оглянулся на Кривое колено. – Место странное. Не центр, но и не окраина. Достаточно далеко от богатых кварталов, чтобы не привлекать внимания, и достаточно близко, чтобы…
– Чтобы что?
– Чтобы кто-то мог прийти сюда пешком. Из центра.
Вознесенский понимающе кивнул. Он тоже знал Петербург: по ночам извозчики запоминали лица, городовые запоминали пролетки. Если убийца богат, он не поедет на место преступления на своем экипаже. Он пойдет пешком. А пешком от Английской набережной до Кривого колена – минут сорок неспешным шагом.
– Николай Петрович! – донеслось из тумана. – Николай Петрович, тут такое!
Михеев вынырнул из белой мути, запыхавшийся, красный, с шапкой в руках.
– Что еще?
– Там, ваше благородие, – он махнул рукой куда-то в сторону канала, – там вторая перчатка!
Орлов и Вознесенский переглянулись и почти бегом направились за городовым.
Метрах в двадцати от места, где лежала женщина, у самой воды, в зарослях пожухлой травы, действительно валялась перчатка. Точно такая же – серая, лайковая, женская. Левая.
Орлов поднял ее осторожно, двумя пальцами.
– Пара? – спросил Вознесенский.
– Похоже.
– Но на ней нет знака.
Орлов всмотрелся. Действительно, перчатка была чистой. Ни порезов, ни царапин. Просто перчатка, сброшенная или потерянная.
– Зачем убийце снимать с нее одну перчатку и оставлять здесь? – вслух размышлял Орлов. – А вторую – на ней, со знаком?
– Может, он не снимал, – предположил Вознесенский. – Может, она сама сняла. Или потеряла.
– При удушении? Руками? Она бы обеими руками хваталась за воздух, за его руки, за что угодно. Перчатки бы слетели обе, если б сидели неплотно. А они сидят плотно, я смотрел. На той руке, что на трупе, перчатка сидит идеально. Не слетела бы.
– Значит, он снял.
– Значит, он снял. – Орлов повертел перчатку в руках. – Но зачем? Что ему нужно было на этой руке?
Вознесенский пожал плечами. Ответов не было. Только туман, только вода, только две перчатки – одна на мертвой женщине, другая в грязи, двадцатью шагами дальше.
– Федор Ильич, – сказал Орлов, пряча перчатку в чистый носовой платок, – сделайте вскрытие сегодня же. Я хочу знать о ней все. Чем болела, что ела на ужин, была ли девственницей, рожала ли. Все.
– Будет сделано.
– И еще. – Орлов понизил голос, хотя рядом был только Михеев, который и так все слышал. – Проверьте, нет ли следов эфира или хлороформа. Если он врач, мог усыпить.
Вознесенский кивнул, пряча саквояж.
– Вы домой? – спросил он.
– Нет. В участок. Составлять протокол. А потом к ней.
– К кому?
– К той барыне, что приходила смотреть на труп. Михеев сказал, была тут одна. Из благородных.
Вознесенский покачал головой:
– Искать женщину в Петербурге без имени, без примет, только по описанию «молодая и благородная»? Это как иголку в стоге сена.
– Иголки, Федор Ильич, обычно торчат. А сено скрывает только тех, кто хочет спрятаться. – Орлов запахнул пальто. – Эта барыня не пряталась. Она пришла посмотреть. Значит, вернется.
– Откуда такая уверенность?
– Оттуда. – Орлов кивнул на труп, который санитары уже укладывали на носилки. – Она не просто зевака. Я видел таких зевак – у них глаза пустые, им лишь бы поглазеть. А у этой глаза были полные. Она что-то знает. Или думает, что знает.
Он пошел прочь, в туман, и фигура его быстро растворилась в белой мгле. Вознесенский постоял еще минуту, глядя вслед, потом повернулся к санитарам:
– Везите в покойницкую. Да осторожнее, ради бога. Не уроните.
Туман тек над каналом, над городом, над мертвой женщиной, которую увозили в неизвестность. Газовые фонари гасли один за другим – наступало утро. Но света от этого не прибавлялось.
Глава 3. Дело государственной важности
В участок Орлов вернулся к девяти утра. Туман начал рассеиваться, но нехотя, словно не желая уступать городу свои владения. Извозчик, старик с лиловым носом и вечно слезящимися глазами, всю дорогу жаловался на жизнь, на погоду, на начальство и на то, что лошадь скоро сдохнет, а он с ней заодно. Орлов слушал вполуха, кивал, думал о своем.
В кабинете его ждал сюрприз.
– Николай Петрович! – Писарь Зацепа, тощий, вечно взъерошенный молодой человек с пером за ухом, выскочил навстречу с таким видом, будто увидел воскресшего мертвеца. – Там это… Там к вам…
– Кто?
– Их высокородие… То есть не их, а…
– Зацепа, выговаривай. Или отрежу язык.
– Градоначальник! – выпалил писарь и перекрестился. – Генерал-майор Грессер собственной персоной. Уже полчаса ждут. В вашем кабинете сидят. Я чай подавал, они не пьют. Злые, Николай Петрович. Очень злые.
Орлов вздохнул. Грессер. Петр Аполлонович Грессер, градоначальник Петербурга, человек известный в городе двумя вещами: своей железной хваткой и своей нелюбовью к любым происшествиям, которые могли бы омрачить образ столицы как "европейского города, достойного уважения". Говорили, что при нем количество уличной преступности официально снизилось вдвое. Говорили также, что реальное количество преступлений просто перестали записывать.
Орлов снял мокрое пальто, повесил на гвоздь, прошел в кабинет.
Градоначальник сидел за его столом. Это было первое, что бросилось в глаза – не гость, не посетитель, а хозяин, занявший чужое место. Грессер был грузен, массивен, с тяжелой челюстью и глазами навыкате, в которых читалась привычка повелевать. Мундир сидел на нем туго, пуговицы грозили отлететь каждую секунду.
– Явился, – сказал Грессер вместо приветствия. – Садись. Времени нет церемонии разводить.
Орлов сел на стул для посетителей. Свой собственный стул, который градоначальник занял. Символично.
– Докладывай, – коротко приказал Грессер. – По делу об убийстве у Кривого колена. Все, что знаешь.
– Женщина, – начал Орлов ровно, без эмоций. – Примерно двадцати пяти лет. Признаки удушения. Оставлена у воды с инсценировкой утопления. Одежда дорогая, белье тонкое, пальто от Бризака. Вероятно, из благородных или полусвета, но высокого полусвета, не с панели. На левой перчатке – странный знак, вырезанный ножом. Вторую перчатку нашли в двадцати шагах, без знака. Доктор Вознесенский проводит вскрытие, к вечеру будут подробности.
Грессер слушал, барабаня пальцами по столу. Пальцы были толстые, унизанные перстнями.
– Знак. Какой?
Орлов протянул листок, где срисовал символ. Грессер взял, посмотрел, скривился.
– Масоны?
– Не похоже. Масонские знаки сложнее, с символикой. Здесь примитив, но выполненный точно.
– Черт с ним, со знаком, – Грессер отбросил листок. – Кто она?
– Не знаю пока. Личность не установлена. Доктор скажет больше после вскрытия. Может, особые приметы, шрамы, родинки. Пошлю запрос в адресный стол, проверю заявления о пропавших.
– Поздно.
Орлов поднял бровь.
– Что значит "поздно", ваше превосходительство?
Грессер тяжело поднялся, подошел к окну. Смотрел на улицу, где уже начиналось обычное петербургское утро – извозчики, чиновники, спешащие на службу, торговки с лотками.
– Ты газеты читаешь, Орлов?
– Нет времени.
– А зря. "Петербургский листок" уже растрезвонил. – Грессер повернулся, сунул руку в карман мундира, достал смятую газету, бросил на стол. – Читай.
Орлов развернул. "ПЕТЕРБУРГСКИЙ ЛИСТОК", № 312, 15 ноября 1889 года. Первая полоса. Крупный заголовок:
"НОВЫЙ ДЖЕК-ПОТРОШИТЕЛЬ В СЕВЕРНОЙ ПАЛЬМИРЕ? ЗВЕРСКОЕ УБИЙСТВО НА КАНАЛЕ ГРИБОЕДОВА"
Ниже – корявая гравюра: женская фигура, распростертая у воды, и над ней – темная тень в цилиндре. Еще ниже – текст, от которого у Орлова свело скулы.
"Вчерашней ночью туманная мгла Петербурга скрыла очередное злодеяние, достойное пера маркиза де Сада. На набережной канала Грибоедова, в зловещем месте, известном в народе как Кривое колено, обнаружен труп молодой женщины. По имеющимся сведениям, несчастная была задушена с особой жестокостью, а на теле ее убийца оставил таинственный знак, значение которого еще предстоит разгадать нашим доблестным сыщикам. Городские слухи уже окрестили неизвестного злодея "русским Потрошителем", ибо почерк его напоминает лондонские убийства, потрясшие Европу год назад. Полиция хранит молчание, но нам стало известно, что следователь сыскного отделения Орлов, ведущий дело, уже имеет на примете подозреваемого из высших сфер. Не кроется ли за этой трагедией нечто большее, чем просто убийство? Не замешаны ли здесь темные силы, о которых так любят судачить в гостиных? Время покажет. А пока – петербуржцам стоит быть осторожнее и не выходить по ночам без крайней нужды…"
Орлов дочитал, положил газету на стол.
– Откуда они знают про знак? – спросил он тихо. – На месте были только полицейские и доктор. Я запретил разглашать.
– Вот именно. – Грессер снова сел, теперь уже напротив Орлова. – Кто-то из твоих людей болтлив. Или доктор. Или тот фотограф. Неважно. Важно то, что теперь об этом говорит весь город. А завтра скажет вся Россия. "Русский Потрошитель" – слышишь, как звучит? Европа будет в восторге. Лондон утирается, а у нас, видите ли, свой Джек завелся.
– Ваше превосходительство, я понимаю, что огласка…
– Ты ничего не понимаешь! – Грессер хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула чернильница. – Через месяц – юбилей. Двадцать пять лет царствования государя императора. В Петербург съедутся делегации со всего мира. Короли, послы, принцы. А у нас по улицам Потрошитель ходит? Девушек душит? Знаки какие-то вырезает? Ты представляешь, что скажут в Париже? Что мы – медвежья берлога, где людей режут, как скот?
Орлов молчал. Он знал этот тон. Когда начальство начинало говорить о престиже империи, правда обычно уходила на второе место.
– Я требую тишины, – сказал Грессер, понижая голос. – Ты меня слышишь? Тишины. Никаких интервью, никаких разглашений, никаких "таинственных знаков" для газетчиков. Дело ведешь тихо, без шума. Нашел – доложил мне лично. Не нашел – тоже доложил, но искать будешь дальше. Но чтобы ни одна собака в городе не знала, что мы ищем.
– А если найду? – спросил Орлов. – Если это действительно кто-то из высших сфер, как пишут газеты?
Грессер посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.
– Если найдешь, – сказал он медленно, – то решишь вопрос так, чтобы не было скандала. Ты меня понимаешь?
– Понимаю.
– Я не шучу, Орлов. Это дело государственной важности. Не просто убийство бабы, пусть даже и благородной. Это удар по репутации столицы. По репутации империи. Найди его быстро, найди тихо. И заткни рот газетчикам.
Он встал, одернул мундир.
– Через три дня жду доклада. С результатами.
– Ваше превосходительство, три дня – это слишком мало. Мы даже личность жертвы еще не установили.
– Значит, устанавливай быстрее. – Грессер направился к двери, но на пороге обернулся. – И еще, Орлов. Тот знак, что на перчатке… Ты уверен, что его вырезали на теле? Или только на перчатке?
– Только на перчатке. Кожа под ним чистая.
Грессер задумался на секунду.
– Хорошо. Это хорошо. Если на теле ничего нет, можно будет объявить, что это просто хулиганство, а женщина утонула сама. Несчастный случай. Понял?
– Понял.
– Действуй.
Дверь закрылась. Орлов остался один.
Он сидел неподвижно, глядя на газету. "Русский Потрошитель". Дурацкое название, дурацкая шумиха. И три дня на то, чтобы найти убийцу, которого не видел никто, который не оставил следов, который, судя по всему, умен и осторожен.
Зацепа просунул голову в дверь.
– Николай Петрович, чаю?
– Водки.
– Так с утра же…
– Водки, Зацепа. И позови Колычева.
Колычев был лучшим агентом в команде Орлова. Бывший актер, спившийся и опустившийся, он нашел себя в сыске именно благодаря умению перевоплощаться. Сегодня он мог быть извозчиком, завтра – приказчиком в лавке, послезавтра – спившимся дворянином, ищущим, где бы занять рубль. Никто не запоминал его лица, потому что лица у него не было – были только маски.
Через пять минут Колычев уже сидел напротив, вертел в пальцах стакан с водкой, которую Орлов так и не притронулся.
– Красиво пишут, – сказал он, кивая на газету. – Я аж загордился, что в таком городе живу. Прямо Лондон, ей-богу.
– Смешно тебе?
– А что мне, плакать? Я человек маленький. Мое дело – ходить и слушать. А слушать есть чего, Николай Петрович. Весь город только об этом и гудит.
– Что говорят?
Колычев отхлебнул водки, крякнул, утерся рукавом.
– Разное говорят. Кто верит, кто не верит. На Сенной бабы уже молятся – думают, что это чума за грехи. В трактирах пьют за здоровье убийцы – герой, говорят, чистоту наводит. А в богатых домах… – Он понизил голос. – В богатых домах тишина. Окна занавешены, двери на запоре. Боятся.
– Чего боятся?
– Того, что он не с Сенной пришел. Газеты пишут – девушка была благородная. Значит, и следующим может быть кто-то из их круга. Аристократы за своих девок боятся. За любовниц, за гувернанток, за дочерей, которые поздно с балов возвращаются.
Орлов задумался. Колычев, при всей своей простоте, умел видеть главное.
– Мне нужно знать, кто пропал в богатых домах, – сказал он. – Гувернантки, компаньонки, бедные родственницы. Модистки дорогие, что шьют на заказ. Любовницы, которых содержат, но не афишируют. За последние дни.
– Это иголка в стоге, – покачал головой Колычев. – В одном только Английском клубе таких – десятки.
– Ищи. Ходи по трактирам, где бывают лакеи. Лакеи всё знают. Кучера всё знают. Горничные всё знают. Кто-то где-то слышал, что у барыни дочка не ночевала. Или что барин вчера сам не свой вернулся. Ищи.
Колычев допил водку, поднялся.
– Найду, – сказал он просто. – Куда денусь.
Он ушел, оставив после себя запах перегара и дешевого табака. Орлов открыл окно, впуская холодный, сырой воздух. Туман почти рассеялся, но небо оставалось серым, тяжелым, как свинцовая плита.
В дверь постучали.
– Войдите.
Вошел молодой околоточный, щеголеватый, с усиками, которые он явно отращивал с большим старанием.
– Ваше благородие, там к вам дама.
– Какая дама?
– Не знаю-с. Молодая, красивая, богато одетая. Говорит, по делу об убийстве. Я проводить?
Орлов почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. Интуиция, которую он научился доверять больше, чем любым логическим выводам.
– Ведите.
Она вошла в кабинет, и комнату словно осветило – несмотря на серое небо за окном и убогую обстановку. Молодая, лет двадцати двух-трех, высокая, тонкая, с темными волосами, убранными под элегантную шляпку с вуалью. Глаза – серые, большие, смотрели прямо и смело. Одета в темно-синее пальто с меховым воротником, в руках – муфта.
Орлов встал. Не потому, что требовал этикет, а потому что почувствовал – эта женщина не из тех, с кем можно разговаривать сидя.
– Следователь Орлов, – представился он. – Чем обязан?
Она помедлила секунду, словно решая, стоит ли говорить. Потом сняла вуаль, открывая лицо – красивое, но бледное, с темными кругами под глазами, словно она не спала всю ночь.
– Меня зовут Екатерина Александровна Строганова, – сказала она тихо, но твердо. – Я была сегодня ночью на набережной. Я видела ту женщину.
Орлов смотрел на нее и молчал.
Туман за окном снова начинал сгущаться.
