Read the book: «Границы дозволенного»

Пролог. Правило нулевой терпимости

Она сворачивает презентацию за минуту до его прихода. Он входит без стука.

Мира сворачивает ноутбук резким, почти агрессивным движением. Экран гаснет, и комната погружается в полумрак — единственное окно её «офиса» выходит в бетонную шахту вентиляции. 3:47 ночи. Запах перегоревшего кофе, распечаток и страха.

Страха не того, детского. Взрослого. Того, что пахнет просроченными кредитами и улыбкой в камеру фейсконтроля.

Она знает: он придёт. Вопрос времени. Сегодня — дата в её календаре, обведённая не красным, а чёрным. День, когда заканчивается отсрочка.

Ровно в 3:52 хрустит гравий на улице. Шаги. Тяжёлые. Не её мир — её мир ходит в кедах и щелкает клавишами до утра. Эти шаги — другой вес. Вес денег, которые не спрашивают разрешения.

Дверь открывается без стука.

Он входит, как входит в собственную квартиру — стряхивая невидимую пыль с плеча и не глядя по сторонам. Потому что всё уже видел. Наверное, ещё до того, как она родила этот стартап.

— Мира Гордеева. — Его голос звучит мягче, чем она ожидала. Но мягкость эта — лезвие в бархате. — Вы работаете по ночам. Это похвально. Бесполезно, но похвально.

Она не встаёт. Не потому, что хочет показать характер. Просто ноги не держат.

— Вы могли бы прислать письмо, — говорит она в темноту. — Или позвонить.

— Мог бы. — Он делает два шага вперёд, и свет из коридора падает на его лицо. Она видит только скулы, тень под нижней губой и глаза. Глаза, в которых нет возраста. — Но я предпочитаю смотреть, как горят мосты.

Он садится напротив. Без приглашения. Достаёт планшет — тонкий, как лезвие, — кладёт на стол между ними, как нейтральную полосу.

— У вас тридцать секунд. — Он кивает на её ноутбук. — Разверните презентацию. Я знаю, что она готова. Вы свернули её за минуту до меня.

У неё пересыхает во рту.

— Откуда

— Я вижу тепловые следы на экране. — Он усмехается. — И ваш охранник внизу получает двойную ставку за то, что сообщает мне, когда вы не спите. Презентацию, Гордеева.

Она открывает ноутбук. Руки не дрожат — она тренировалась. Три года тренировок перед зеркалом, после того как её первый проект раздавили «небрежным» письмом из налоговой. Она умеет не дрожать.

Но он видит пульс на шее. Конечно, видит.

Экран загорается. Слайды — один красивей другого: графики, выкладки, патент, который она выбивала зубами. Её «Ауриум» — платформа, которая должна была похоронить монстров вроде него. Удобно. Дешево. Честно.

Он смотрит молча. Три секунды на слайд. Потом закрывает планшет.

— Красиво.

— Это всё?

— Нет. — Он подаётся вперёд, и впервые она чувствует запах. Дорогой табак, кожа, и что-то ещё — холодное, как стерильный стол в операционной. — Я скажу вам, что не так с вашими цифрами. Ошибка в седьмой колонке третьего листа. Вы забыли умножить на коэффициент инфляции для закрытых кластеров. Ваш стартап не выживет через четыре месяца. Точнее — через три недели, когда придёт первая волна возвратов.

Мира замирает.

— Этого не может быть, я пересчитывала

— Пересчитывали. Пять раз. В системах, которые вы купили за копейки на чёрном рынке софта. — Он достаёт из внутреннего кармана тонкую папку. Чёрную. С тиснением. — Здесь ключ. Не спасение — один шанс.

Она не берёт папку.

— И какова цена? — Её голос — стекло, которое вот-вот треснет. — Процент? Контроль? Моя душа?

Он улыбается. Первый раз. Улыбка неправильная — не трогает глаз.

— Шесть месяцев. — Он произносит это так, будто назначает цену за молоко. — Вы работаете на меня. Не в юридическом смысле. В физическом. Вы будете там, где я скажу. Делать то, что я скажу. Мои правила. Моё время. Моя территория.

Тишина. Та, в которой слышно, как осыпается штукатурка за стеной.

— Вы с ума сошли, — выдыхает Мира. — Это противозаконно. Это это рабство.

— Это сделка. — Он встаёт, забирает планшет. — Я даю вам ровно то, чего вы хотите — жизнь вашему проекту. Вы даёте мне то, чего хочу я. Скуку. Развлечение. Возможно — что-то ещё. Не моя проблема формулировать.

Он идёт к двери. Останавливается на пороге, не оборачиваясь.

— Папка остаётся. Завтра в 10:00 у меня в кабинете. Если не придёте — ваш стартап умрёт через три недели. Придёте — через шесть месяцев. Выбор прозрачный.

— А если я скажу нет прямо сейчас?

Он оборачивается. Свет из коридора делает его фигуру чёрной, а лицо — белой маской.

— Вы уже сказали «да». — Его взгляд падает на её руки. Она замечает только сейчас: её пальцы сжали чёрную папку так, что побелели костяшки. — Когда не выбросили её сразу. Спокойной ночи, Гордеева. Правило номер один: я не повторяю дважды.

Дверь закрывается без звука.

Остаётся запах табака и тишина. И папка. На которой тиснёными буквами выведено одно слово:

«Предел»

Глава 1. Инвестиция в падающую звезду

Предложение, от которого нельзя отказаться. Шесть месяцев без права на ошибку.

Кабинет пахнет деньгами. Не деньгами из банкомата — те пахнут пылью и синтетикой. Здесь пахнет старым деревом, кожей и тишиной, которую можно купить только за сумму, на которую её стартап живёт три года.

Мира сидит на стуле, который стоит ровно четыре её месячных зарплаты. Она узнала модель на сайте дорогой мебели, когда искала вдохновение для своего офиса. Тогда она подумала: «Когда у меня будут деньги, я куплю такой же».

Теперь она понимает: такие стулья не покупают. Их ставят в кабинеты для людей, которые могут уничтожить тебя одним звонком.

Она не спала. Папка лежала на столе всю ночь, и она перечитывала контракт раз за разом, пока текст не поплыл перед глазами. Там не было подвоха. В том-то и ужас — он написан прямо, без юридических уловок.

«Настоящее соглашение не имеет прецедентов в деловой практике. Подписывая его, Сторона-2 добровольно передаёт Стороне-1 право на принятие всех личных и профессиональных решений на срок 182 (сто восемьдесят два) календарных дня. Смена местонахождения, графика работы и социального окружения осуществляется Стороной-1 в одностороннем порядке без права возражения».

Она тогда подумала: это шутка. Психологическая атака. Он проверяет, насколько низко она готова опуститься.

А потом позвонил её инвестор — тот, кто вложил первые полмиллиона. Единственный, кто поверил в неё три года назад. И сказал тихо, срывающимся голосом:

— Мира, я выхожу. Прости. Мне сказали, что, если я останусь с тобой, меня закроют по трём статьям. Не спрашивай кто. Ты знаешь.

Она знала.

Он сидит напротив. Сегодня в тёмно-синем костюме без пиджака — рубашка закатана до локтя, предплечья с чёткими линиями мышц. Он не пытается выглядеть угрожающе. Он просто существует в этом кабинете, как хищник в своей норе.

Мира так и не узнала его полного имени. Только то, что дают визитки: Тимур Северьянов. Дальше — пустота. Ни соцсетей, ни интервью, ни фотографий с закрытых вечеринок. Тень с банковским счётом.

— Вы читали, — говорит он не вопросом. — И всё равно пришли.

Его голос сегодня ниже, чем ночью. Или ей кажется. Она не спала восемнадцать часов.

— Я пришла спросить, — отвечает Мира, сжимая пальцы на коленях. — Зачем вам это? Вы могли просто купить мой стартап. Вы могли его уничтожить. Вы могли — она запинается. — Вы могли сделать что угодно, кроме этого.

Он откидывается в кресле. Долго смотрит на неё — так, будто решает, достойна ли она правды.

— Вы когда-нибудь играли в шахматы с компьютером, Гордеева?

— Что?

— Шахматы. Компьютер. — Он терпелив. Это раздражает сильнее, чем если бы он кричал. — Когда ты играешь с машиной, ты знаешь: рано или поздно она просчитает все варианты. Станет непобедимой. Скучной.

Он встаёт, подходит к окну. За стеклом — город, который он, кажется, купил целиком.

— Моя жизнь — шахматы с компьютером, Гордеева. Каждый день. Я знаю, что произойдёт на бирже через три месяца. Я знаю, какой чиновник возьмёт взятку через неделю. Я знаю, умрёт ли мой водитель от сердечного приступа до конца года. — Он оборачивается. — Это не паранойя. Это данные. У меня их слишком много.

— И я — ваш компьютер? — Мира кривит губы. — Вы меня с кем-то путаете. Мой стартап — крошечная песчинка.

— Не стартап. — Он возвращается к столу, садится на край — близко. Слишком близко. — Вы.

Она не отодвигается. Не может. Или не хочет — сама не понимает.

— У вас патологическая честность, Гордеева. Я проверил. Вы не берёте взяток. Вы не врёте инвесторам. Вы даже налоги платите вовремя — в стране, где это считается психическим расстройством. — Он наклоняет голову. — Вас невозможно просчитать. И это раздражает. В хорошем смысле.

— А плохой смысл в том, что я мешаю вам скучать, — заканчивает Мира. — И вы решили меня приручить? Посадить в клетку на шесть месяцев и посмотреть, что будет?

Он улыбается. На этот раз улыбка почти живая.

— Не приручить. Проверить. Есть теория: если человека с патологической честностью поместить в условия абсолютной власти другого, его личность либо сломается, либо мутирует во что-то новое. — Он протягивает ручку — чёрную, тяжёлую, с золотым пером. — И мне интересно, что получится.

Мира смотрит на ручку. Потом на контракт. Потом ему в глаза.

— Вы чудовище.

— Да, — соглашается он без капли стыда. — Но я единственное, что стоит между вашим стартапом и мусоркой. Подписывайте.

Она берёт ручку.

Пальцы не дрожат. Она уже решила всё в три часа ночи, когда держала папку и чувствовала, как вес шести месяцев давит на позвоночник. Это дешевле, чем потерять дело. Дешевле, чем вернуться в тот город, откуда она сбежала. Дешевле, чем признать, что она ничего не стоит без «Ауриума».

Честь — это роскошь для тех, у кого есть выбор.

Она подписывает. Буква за буквой. Имя, фамилия, дата.

Как только перо отрывается от бумаги, он забирает контракт, не глядя, и убирает в ящик стола.

— Поздравляю, Гордеева. Теперь вы моя инвестиция. — Он встаёт, обходит стол и останавливается за её спиной. Она чувствует тепло его тела — слишком близко, хотя он не касается. — Первое правило вы уже знаете: я не повторяю дважды. Второе правило

Его пальцы ложатся на спинку её стула. С обеих сторон. Она в ловушке.

— У меня нет интимных намерений. Искренних, по крайней мере. Но я буду наблюдать всё. Каждое ваше движение. Каждый ваш вдох. Каждый раз, когда ваш пульс превышает девяносто, я буду знать причину. Смиритесь с этим.

— Вы больной, — шепчет она, глядя прямо перед собой.

— Возможно. — Его голос у самого уха — горячий шёпот, от которого мурашки бегут по шее вниз, туда, где бьётся сердце. — Но вы только что добровольно подписались жить с этим больным. Вопросы?

Мира сглатывает.

— А если я нарушу правило?

Тишина. Три секунды. Потом его ладонь ложится на её плечо — лёгкое, почти невесомое касание. Но она чувствует вес всей сделки в этой руке.

— Вы не нарушите, Гордеева. — Он отстраняется, и воздух снова становится холодным. — Потому что после первого нарушения ваш стартап умрёт через три часа. Не через три недели. Через три часа. Я сожгу его лично, с наслаждением.

Он идёт к двери, открывает её.

— Ровно в полдень за вами приедет машина. Соберите вещи на неделю. Не больше, не меньше. Я дам список того, что разрешено брать.

— Список? — Мира встаёт, ноги не слушаются. — Вы серьёзно?

— Абсолютно. — Он останавливается в дверях. — И, Гордеева?

— Что?

— Презентация была действительно красивой. Жаль, что она больше не нужна.

Дверь закрывается.

Мира остаётся одна в кабинете, который пахнет деньгами и хищником. Смотрит на свои руки. Чёрная ручка оставила след на пальце — маленькая полоска, въевшаяся в кожу.

Она ещё не знает, что это самое невинное из всего, что оставит на ней этот год.

Через пять минут приходит сообщение. С неизвестного номера. Одно слово:

«Готовьтесь»

Предложение, от которого нельзя отказаться. Шесть месяцев без права на ошибку.

Кабинет пахнет деньгами. Не деньгами из банкомата — те пахнут пылью и синтетикой. Здесь пахнет старым деревом, кожей и тишиной, которую можно купить только за сумму, на которую её стартап живёт три года.

Мира сидит на стуле, который стоит ровно четыре её месячных зарплаты. Она узнала модель на сайте дорогой мебели, когда искала вдохновение для своего офиса. Тогда она подумала: «Когда у меня будут деньги, я куплю такой же».

Теперь она понимает: такие стулья не покупают. Их ставят в кабинеты для людей, которые могут уничтожить тебя одним звонком.

Она не спала. Папка лежала на столе всю ночь, и она перечитывала контракт раз за разом, пока текст не поплыл перед глазами. Там не было подвоха. В том-то и ужас — он написан прямо, без юридических уловок.

«Настоящее соглашение не имеет прецедентов в деловой практике. Подписывая его, Сторона-2 добровольно передаёт Стороне-1 право на принятие всех личных и профессиональных решений на срок 182 (сто восемьдесят два) календарных дня. Смена местонахождения, графика работы и социального окружения осуществляется Стороной-1 в одностороннем порядке без права возражения».

Она тогда подумала: это шутка. Психологическая атака. Он проверяет, насколько низко она готова опуститься.

А потом позвонил её инвестор — тот, кто вложил первые полмиллиона. Единственный, кто поверил в неё три года назад. И сказал тихо, срывающимся голосом:

— Мира, я выхожу. Прости. Мне сказали, что, если я останусь с тобой, меня закроют по трём статьям. Не спрашивай кто. Ты знаешь.

Она знала.

Он сидит напротив. Сегодня в тёмно-синем костюме без пиджака — рубашка закатана до локтя, предплечья с чёткими линиями мышц. Он не пытается выглядеть угрожающе. Он просто существует в этом кабинете, как хищник в своей норе.

Мира так и не узнала его полного имени. Только то, что дают визитки: Тимур Северьянов. Дальше — пустота. Ни соцсетей, ни интервью, ни фотографий с закрытых вечеринок. Тень с банковским счётом.

— Вы читали, — говорит он не вопросом. — И всё равно пришли.

Его голос сегодня ниже, чем ночью. Или ей кажется. Она не спала восемнадцать часов.

— Я пришла спросить, — отвечает Мира, сжимая пальцы на коленях. — Зачем вам это? Вы могли просто купить мой стартап. Вы могли его уничтожить. Вы могли — она запинается. — Вы могли сделать что угодно, кроме этого.

Он откидывается в кресле. Долго смотрит на неё — так, будто решает, достойна ли она правды.

— Вы когда-нибудь играли в шахматы с компьютером, Гордеева?

— Что?

— Шахматы. Компьютер. — Он терпелив. Это раздражает сильнее, чем если бы он кричал. — Когда ты играешь с машиной, ты знаешь: рано или поздно она просчитает все варианты. Станет непобедимой. Скучной.

Он встаёт, подходит к окну. За стеклом — город, который он, кажется, купил целиком.

— Моя жизнь — шахматы с компьютером, Гордеева. Каждый день. Я знаю, что произойдёт на бирже через три месяца. Я знаю, какой чиновник возьмёт взятку через неделю. Я знаю, умрёт ли мой водитель от сердечного приступа до конца года. — Он оборачивается. — Это не паранойя. Это данные. У меня их слишком много.

— И я — ваш компьютер? — Мира кривит губы. — Вы меня с кем-то путаете. Мой стартап — крошечная песчинка.

— Не стартап. — Он возвращается к столу, садится на край — близко. Слишком близко. — Вы.

Она не отодвигается. Не может. Или не хочет — сама не понимает.

— У вас патологическая честность, Гордеева. Я проверил. Вы не берёте взяток. Вы не врёте инвесторам. Вы даже налоги платите вовремя — в стране, где это считается психическим расстройством. — Он наклоняет голову. — Вас невозможно просчитать. И это раздражает. В хорошем смысле.

— А плохой смысл в том, что я мешаю вам скучать, — заканчивает Мира. — И вы решили меня приручить? Посадить в клетку на шесть месяцев и посмотреть, что будет?

Он улыбается. На этот раз улыбка почти живая.

— Не приручить. Проверить. Есть теория: если человека с патологической честностью поместить в условия абсолютной власти другого, его личность либо сломается, либо мутирует во что-то новое. — Он протягивает ручку — чёрную, тяжёлую, с золотым пером. — И мне интересно, что получится.

Мира смотрит на ручку. Потом на контракт. Потом ему в глаза.

— Вы чудовище.

— Да, — соглашается он без капли стыда. — Но я единственное, что стоит между вашим стартапом и мусоркой. Подписывайте.

Она берёт ручку.

Пальцы не дрожат. Она уже решила всё в три часа ночи, когда держала папку и чувствовала, как вес шести месяцев давит на позвоночник. Это дешевле, чем потерять дело. Дешевле, чем вернуться в тот город, откуда она сбежала. Дешевле, чем признать, что она ничего не стоит без «Ауриума».

Честь — это роскошь для тех, у кого есть выбор.

Она подписывает. Буква за буквой. Имя, фамилия, дата.

Как только перо отрывается от бумаги, он забирает контракт, не глядя, и убирает в ящик стола.

— Поздравляю, Гордеева. Теперь вы моя инвестиция. — Он встаёт, обходит стол и останавливается за её спиной. Она чувствует тепло его тела — слишком близко, хотя он не касается. — Первое правило вы уже знаете: я не повторяю дважды. Второе правило

Его пальцы ложатся на спинку её стула. С обеих сторон. Она в ловушке.

— У меня нет интимных намерений. Искренних, по крайней мере. Но я буду наблюдать всё. Каждое ваше движение. Каждый ваш вдох. Каждый раз, когда ваш пульс превышает девяносто, я буду знать причину. Смиритесь с этим.

— Вы больной, — шепчет она, глядя прямо перед собой.

— Возможно. — Его голос у самого уха — горячий шёпот, от которого мурашки бегут по шее вниз, туда, где бьётся сердце. — Но вы только что добровольно подписались жить с этим больным. Вопросы?

Мира сглатывает.

— А если я нарушу правило?

Тишина. Три секунды. Потом его ладонь ложится на её плечо — лёгкое, почти невесомое касание. Но она чувствует вес всей сделки в этой руке.

— Вы не нарушите, Гордеева. — Он отстраняется, и воздух снова становится холодным. — Потому что после первого нарушения ваш стартап умрёт через три часа. Не через три недели. Через три часа. Я сожгу его лично, с наслаждением.

Он идёт к двери, открывает её.

— Ровно в полдень за вами приедет машина. Соберите вещи на неделю. Не больше, не меньше. Я дам список того, что разрешено брать.

— Список? — Мира встаёт, ноги не слушаются. — Вы серьёзно?

— Абсолютно. — Он останавливается в дверях. — И, Гордеева?

— Что?

— Презентация была действительно красивой. Жаль, что она больше не нужна.

Дверь закрывается.

Мира остаётся одна в кабинете, который пахнет деньгами и хищником. Смотрит на свои руки. Чёрная ручка оставила след на пальце — маленькая полоска, въевшаяся в кожу.

Она ещё не знает, что это самое невинное из всего, что оставит на ней этот год.

Через пять минут приходит сообщение. С неизвестного номера. Одно слово:

«Готовьтесь»

Предложение, от которого нельзя отказаться. Шесть месяцев без права на ошибку.

Кабинет пахнет деньгами. Не деньгами из банкомата — те пахнут пылью и синтетикой. Здесь пахнет старым деревом, кожей и тишиной, которую можно купить только за сумму, на которую её стартап живёт три года.

Мира сидит на стуле, который стоит ровно четыре её месячных зарплаты. Она узнала модель на сайте дорогой мебели, когда искала вдохновение для своего офиса. Тогда она подумала: «Когда у меня будут деньги, я куплю такой же».

Теперь она понимает: такие стулья не покупают. Их ставят в кабинеты для людей, которые могут уничтожить тебя одним звонком.

Она не спала. Папка лежала на столе всю ночь, и она перечитывала контракт раз за разом, пока текст не поплыл перед глазами. Там не было подвоха. В том-то и ужас — он написан прямо, без юридических уловок.

«Настоящее соглашение не имеет прецедентов в деловой практике. Подписывая его, Сторона-2 добровольно передаёт Стороне-1 право на принятие всех личных и профессиональных решений на срок 182 (сто восемьдесят два) календарных дня. Смена местонахождения, графика работы и социального окружения осуществляется Стороной-1 в одностороннем порядке без права возражения».

Она тогда подумала: это шутка. Психологическая атака. Он проверяет, насколько низко она готова опуститься.

А потом позвонил её инвестор — тот, кто вложил первые полмиллиона. Единственный, кто поверил в неё три года назад. И сказал тихо, срывающимся голосом:

— Мира, я выхожу. Прости. Мне сказали, что, если я останусь с тобой, меня закроют по трём статьям. Не спрашивай кто. Ты знаешь.

Она знала.

Он сидит напротив. Сегодня в тёмно-синем костюме без пиджака — рубашка закатана до локтя, предплечья с чёткими линиями мышц. Он не пытается выглядеть угрожающе. Он просто существует в этом кабинете, как хищник в своей норе.

Мира так и не узнала его полного имени. Только то, что дают визитки: Тимур Северьянов. Дальше — пустота. Ни соцсетей, ни интервью, ни фотографий с закрытых вечеринок. Тень с банковским счётом.

— Вы читали, — говорит он не вопросом. — И всё равно пришли.

Его голос сегодня ниже, чем ночью. Или ей кажется. Она не спала восемнадцать часов.

— Я пришла спросить, — отвечает Мира, сжимая пальцы на коленях. — Зачем вам это? Вы могли просто купить мой стартап. Вы могли его уничтожить. Вы могли — она запинается. — Вы могли сделать что угодно, кроме этого.

Он откидывается в кресле. Долго смотрит на неё — так, будто решает, достойна ли она правды.

— Вы когда-нибудь играли в шахматы с компьютером, Гордеева?

— Что?

— Шахматы. Компьютер. — Он терпелив. Это раздражает сильнее, чем если бы он кричал. — Когда ты играешь с машиной, ты знаешь: рано или поздно она просчитает все варианты. Станет непобедимой. Скучной.

Он встаёт, подходит к окну. За стеклом — город, который он, кажется, купил целиком.

— Моя жизнь — шахматы с компьютером, Гордеева. Каждый день. Я знаю, что произойдёт на бирже через три месяца. Я знаю, какой чиновник возьмёт взятку через неделю. Я знаю, умрёт ли мой водитель от сердечного приступа до конца года. — Он оборачивается. — Это не паранойя. Это данные. У меня их слишком много.

— И я — ваш компьютер? — Мира кривит губы. — Вы меня с кем-то путаете. Мой стартап — крошечная песчинка.

— Не стартап. — Он возвращается к столу, садится на край — близко. Слишком близко. — Вы.

Она не отодвигается. Не может. Или не хочет — сама не понимает.

— У вас патологическая честность, Гордеева. Я проверил. Вы не берёте взяток. Вы не врёте инвесторам. Вы даже налоги платите вовремя — в стране, где это считается психическим расстройством. — Он наклоняет голову. — Вас невозможно просчитать. И это раздражает. В хорошем смысле.

— А плохой смысл в том, что я мешаю вам скучать, — заканчивает Мира. — И вы решили меня приручить? Посадить в клетку на шесть месяцев и посмотреть, что будет?

Он улыбается. На этот раз улыбка почти живая.

— Не приручить. Проверить. Есть теория: если человека с патологической честностью поместить в условия абсолютной власти другого, его личность либо сломается, либо мутирует во что-то новое. — Он протягивает ручку — чёрную, тяжёлую, с золотым пером. — И мне интересно, что получится.

Мира смотрит на ручку. Потом на контракт. Потом ему в глаза.

— Вы чудовище.

— Да, — соглашается он без капли стыда. — Но я единственное, что стоит между вашим стартапом и мусоркой. Подписывайте.

Она берёт ручку.

Пальцы не дрожат. Она уже решила всё в три часа ночи, когда держала папку и чувствовала, как вес шести месяцев давит на позвоночник. Это дешевле, чем потерять дело. Дешевле, чем вернуться в тот город, откуда она сбежала. Дешевле, чем признать, что она ничего не стоит без «Ауриума».

Честь — это роскошь для тех, у кого есть выбор.

Она подписывает. Буква за буквой. Имя, фамилия, дата.

Как только перо отрывается от бумаги, он забирает контракт, не глядя, и убирает в ящик стола.

— Поздравляю, Гордеева. Теперь вы моя инвестиция. — Он встаёт, обходит стол и останавливается за её спиной. Она чувствует тепло его тела — слишком близко, хотя он не касается. — Первое правило вы уже знаете: я не повторяю дважды. Второе правило

Его пальцы ложатся на спинку её стула. С обеих сторон. Она в ловушке.

— У меня нет интимных намерений. Искренних, по крайней мере. Но я буду наблюдать всё. Каждое ваше движение. Каждый ваш вдох. Каждый раз, когда ваш пульс превышает девяносто, я буду знать причину. Смиритесь с этим.

— Вы больной, — шепчет она, глядя прямо перед собой.

— Возможно. — Его голос у самого уха — горячий шёпот, от которого мурашки бегут по шее вниз, туда, где бьётся сердце. — Но вы только что добровольно подписались жить с этим больным. Вопросы?

Мира сглатывает.

— А если я нарушу правило?

Тишина. Три секунды. Потом его ладонь ложится на её плечо — лёгкое, почти невесомое касание. Но она чувствует вес всей сделки в этой руке.

— Вы не нарушите, Гордеева. — Он отстраняется, и воздух снова становится холодным. — Потому что после первого нарушения ваш стартап умрёт через три часа. Не через три недели. Через три часа. Я сожгу его лично, с наслаждением.

Он идёт к двери, открывает её.

— Ровно в полдень за вами приедет машина. Соберите вещи на неделю. Не больше, не меньше. Я дам список того, что разрешено брать.

— Список? — Мира встаёт, ноги не слушаются. — Вы серьёзно?

— Абсолютно. — Он останавливается в дверях. — И, Гордеева?

— Что?

— Презентация была действительно красивой. Жаль, что она больше не нужна.

Дверь закрывается.

Мира остаётся одна в кабинете, который пахнет деньгами и хищником. Смотрит на свои руки. Чёрная ручка оставила след на пальце — маленькая полоска, въевшаяся в кожу.

Она ещё не знает, что это самое невинное из всего, что оставит на ней этот год.

Через пять минут приходит сообщение. С неизвестного номера. Одно слово:

«Готовьтесь»

Глава 2. Закрытый кластер

Его офис — стеклянная тюрьма. Правила читают на входе, подписывают кровью контракта.

Машина приезжает ровно в полдень. Не лимузин — она ожидала лимузин, это было бы почти смешно. Чёрный внедорожник с тонировкой «зеркало». Водитель в перчатках открывает дверь, не произнося ни слова.

Мира стоит на тротуаре перед своей квартирой с маленькой сумкой — всё, что разрешили. Список пришёл в шесть утра. На бумаге с водяными знаками, как приглашение в закрытый клуб.

Запрещено: ноутбук, личный телефон, любые носители информации, предметы с GPS, лекарства без рецепта (будут предоставлены по запросу).

Разрешено: одежда (не более семи комплектов, без провокационных элементов), книги (не более трёх, список согласовывается), одно личное украшение.

Она взяла кольцо матери. Единственное, что осталось после пожара. Оно не золотое и не бриллиантовое — просто старый перстень с выцветшим камнем. Но когда она сжимает его в кулаке, мир становится чуть менее страшным.

Внедорожник едет долго. Сорок минут по городу, потом трасса, потом съезд на дорогу, которой нет на картах. Мира смотрит в окно и пытается запомнить маршрут — деревья, повороты, столбы. Но через пятнадцати минут леса она сдаётся. Они просто кружат, и кружат, и кружат.

Он специально. Чтобы она поняла: отсюда не сбежать.

— Приехали, — произносит водитель первый раз за всю поездку.

Она выходит.

И замирает.

Кластер — так он назвал это место в контракте — не похож на дом. И даже не на поместье. Это монолит. Стекло и бетон. Три этажа, спрятанных в холме так, что сверху, наверное, не видно ничего. Только зеркальные стены, отражающие лес.

Офис, — вспоминает Мира его слова. Мой офис — стеклянная тюрьма. Она тогда подумала: метафора. Красивое словосочетание для рекламного буклета.

Это не метафора.

Вход — шлюз. Две двери: первая открывается, только когда закрывается вторая. Камеры по углам, сенсоры движения в полу. Она делает шаг, и где-то тихо пикает — её взвесили, измерили, считали тепловой след.

— Мисс Гордеева. — Голос из динамика, механический, безликий. — Пожалуйста, положите правую руку на панель справа.

Панель холодная. Сканер отпечатков прожигает подушечку пальца инфракрасным лучом.

— Идентификация пройдена. Следуйте за зелёной линией.

Зелёная линия появляется на полу, как в аэропорту. Она ведёт по коридору, мимо стеклянных стен. Мира видит комнаты по обе стороны: операторская с десятками мониторов, лаборатория с оборудованием, которое она не может идентифицировать, тренажёрный зал. И люди — в белых халатах, в чёрной униформе. Никто не смотрит на неё. Никто не улыбается.

У них такая работа. Провожать взглядом тех, кто подписал контракт с дьяволом.

Зелёная линия приводит к стеклянной двери. На ней нет ручки — только табличка:

Зона абсолютного контроля. Доступ: Гордеева М.А.

— Войдите, — голос из динамика теперь другой. Живой. Его голос.

Дверь открывается сама.

Офис. Но это слово слишком маленькое для того, что она видит.

Комната — куб со стороной метров пятнадцать. Пол — чёрный полированный камень. Потолок — зеркало. Стены — стекло. Не просто стекло — оно светится изнутри, как экран, но без изображения. Только белый, стерильный свет.

В центре — стол. Тоже стеклянный. Настолько прозрачный, что кажется, будто компьютер, лежащий на нём, парит в воздухе. И кресло. Одно.

Он не предусмотрел стул для неё.

Тимур стоит у стены-экрана. Сегодня в чёрном — водолазка, брюки, даже обувь чёрная. Он сливается с фоном, и только лицо выделяется — бледное, острое, с глазами, которые уже сканируют её, оценивают, классифицируют.

— Вы опоздали, — говорит он, не оборачиваясь. — На тридцать секунд.

Мира замирает у входа.

— Вас встретили в 12:00. Дорога заняла 1 час 14 минут 12 секунд. Я дал вам 1 час 13 минут 42 секунды. — Он поворачивается. — Разница — тридцать секунд. Вы не успели выйти из машины мгновенно. Почему?

— Я — она запинается. — Я смотрела на здание.

— Это не оправдание. — Тон спокойный, почти скучающий. — В следующий раз вы выходите на первой секунде после остановки. Уяснили?

Мира сжимает сумку.

— Вы не можете контролировать каждую мою секунду.

— Могу. — Он делает шаг вперёд. — И буду. Правило номер три: никакой самодеятельности. Вы делаете только то, что я говорю. Когда я говорю. Как я говорю.

— Это бесчеловечно.

— Это контракт, — поправляет он. — Подписанный вашей рукой. Хотите посмотреть на свою подпись? — Он щёлкает пальцами, и одна из стеклянных стен превращается в экран. Увеличенный скан первой страницы. Её росчерк. — Видите? Кровь ещё не высохла.

— Я подписала ручкой, — тихо говорит Мира.

— Я знаю. — Он усмехается. — Но «контракт, подписанный ручкой» звучит скучно. Оставляйте мне хотя бы метафоры.

Он подходит к столу, садится в кресло. Теперь она видит, что на стеклянной столешнице есть вмятина для его локтя. Одна. Будто стол отливали специально под него.

— Подойдите, — говорит он, не глядя на неё.

Она делает шаг. Второй. Останавливается в метре от стола.

— Ближе.

Ещё полшага.

— Ближе, Гордеева. Я не кусаюсь. — Пауза. — Пока.

Она подходит вплотную к столу. Расстояние — вытянутая рука. Она чувствует его запах — тот же, что ночью. Табак, кожа, стерильность.

— Хорошо, — кивает он. — Теперь смотрите.

Он щёлкает пальцами, и стеклянные стены оживают. Мониторы — десятки мониторов, встроенных в стекло. На каждом — изображение. Комнаты. Коридоры. Лаборатория. Кухня. Двор. Ворота. Её бывшая квартира.

— Что — Она не договаривает.

— Я сказал: я буду наблюдать всё. — Он указывает на центральный экран. Там — схема. Пульсометрия, тепловая карта, GPS. — Ваше сердце сейчас бьётся с частотой 112 ударов в минуту. Это на 22 выше вашей нормы. Вы боитесь. Это нормально. Адаптируйтесь.

Мира смотрит на свою грудь. Конечно. Он уже вшил датчик. Или одежда? Или воздух?

— Не ищите, — говорит он. — Не найдёте. Просто примите факт: я знаю о вас всё. Даже то, что вы скрываете.

Его взгляд задерживается на её левой руке. На кольце матери.

— Откуда оно?

— Откуда что?

— Кольцо. Вы не носили его раньше. Я проверил все ваши фото за последние три года — ни одного украшения. Значит, это что-то важное. Или кого-то важного.

Мира сжимает кулак, пряча перстень.

— Это моё личное.

— Не больше, — спокойно отвечает он. — Правило номер четыре: у вас нет личного. Есть то, что я разрешил. Я разрешил одно украшение. Я не разрешил секретов.

— Кольцо не секрет.

— Тогда почему вы его прячете? — Он наклоняет голову, как птица, рассматривающая добычу. — Не отвечайте. Я найду сам. Быстрее, чем вы скажете «стартап».

Он откидывается в кресле, и экраны гаснут. Комната снова становится стеклянной тюрьмой.

— Инструктаж окончен. Правил всего шесть. Три вы уже знаете. О четвёртом догадались. Пятое и шестое — сюрприз.

— Я ненавижу сюрпризы, — выдыхает Мира.

— Я знаю. — Он улыбается, и в этой улыбке нет ничего тёплого. — Поэтому они и сюрпризы.

Он встаёт, обходит стол и останавливается рядом. Она чувствует его плечо — почти касается. Жар, исходящий от его тела, странный — слишком сильный для его ледяной внешности.

— Ваша комната — в конце коридора, дверь с буквой «М». В 19:00 ужин. В 21:00 отчёт о дне. В 23:00 — отбой. Спать будете в моей спальне.

Мира резко оборачивается.

— Что?

— Я сказал: в моей спальне. — Он смотрит на неё без выражения. — Вы будете спать на диване. Не волнуйтесь, я не трогаю спящих. — Пауза. — Без их согласия, по крайней мере.

— Это это безумие.

— Это правило номер пять. — Его голос становится тише. — Вы спите там, где я вижу вас. Никаких закрытых дверей. Никаких «мне нужно побыть одной». Никаких убежищ.

— Вы боитесь, что я сбегу?

— Нет. — Он наклоняется к её уху. — Я боюсь, что вы сделаете глупость. Например, решите, что можете мне врать.

Она отступает на шаг. Спиной упирается в стеклянную стену. Холод проникает сквозь тонкую рубашку.

— На сегодня всё, — он возвращается к столу, садится, открывает ноутбук. — Забирайте сумку и идите. Там вас встретит Элиза. Покажет всё.

Мира не двигается.

— Гордеева, — не поднимая головы. — Я сказал «идите». Когда я говорю «идите», это значит, что ваши ноги начинают движение. Сейчас. Иначе я помогу им начать.

Она хватает сумку и идёт к выходу. Дверь открывается сама. Последнее, что она слышит перед тем, как стеклянная створка захлопывается за ней:

— И, Гордеева? Вы очень красиво боитесь. Продолжайте в том же духе.

В коридоре её встречает женщина лет пятидесяти. Седая, в чёрном платье, без единого украшения. Лицо — как у хирурга перед операцией.

— Я Элиза, — говорит она тихо. — Я здесь, чтобы ответить на ваши вопросы. Но вы не будете их задавать. Потому что он не любит, когда его вещи слишком любопытны.

— Я не вещь, — цедит Мира.

Элиза смотрит на неё с чем-то похожим на жалость.

— Все мы здесь вещи, дорогая. Просто некоторые из нас это уже приняли.

Она идёт по коридору, и Мира, сжимая сумку и кольцо матери, следует за ней.

В конце коридора — дверь с буквой «М». Элиза открывает её. Комната маленькая, но не камера. Кровать, стол, шкаф. И окно. Только вместо стекла — экран, на котором транслируется лес. Живой. Настоящий. Но неотличимый от фотографии.

— Окно не открывается, — замечает Элиза. — Здесь вообще ничего не открывается. Только он.

— Почему вы остаётесь здесь? — спрашивает Мира. — Он платит вам?

— Он даёт мне смысл, — отвечает Элиза и выходит, закрывая дверь с той стороны.

Мира остаётся одна.

Кладёт сумку на кровать. Садится. Смотрит на экран-окно, на котором ветер колышет настоящие ветки. Она не знает, настоящий ли это ветер.

Телефона нет. Часов нет. Только кольцо на пальце и память о том, как он сказал:

«Вы очень красиво боитесь»

Она закрывает лицо руками.

И не слышит, как в углу комнаты тихо жужжит камера, меняя угол обзора, чтобы видеть её лицо.

Его офис — стеклянная тюрьма. Правила читают на входе, подписывают кровью контракта.

Машина приезжает ровно в полдень. Не лимузин — она ожидала лимузин, это было бы почти смешно. Чёрный внедорожник с тонировкой «зеркало». Водитель в перчатках открывает дверь, не произнося ни слова.

Мира стоит на тротуаре перед своей квартирой с маленькой сумкой — всё, что разрешили. Список пришёл в шесть утра. На бумаге с водяными знаками, как приглашение в закрытый клуб.

Запрещено: ноутбук, личный телефон, любые носители информации, предметы с GPS, лекарства без рецепта (будут предоставлены по запросу).

Разрешено: одежда (не более семи комплектов, без провокационных элементов), книги (не более трёх, список согласовывается), одно личное украшение.

Она взяла кольцо матери. Единственное, что осталось после пожара. Оно не золотое и не бриллиантовое — просто старый перстень с выцветшим камнем. Но когда она сжимает его в кулаке, мир становится чуть менее страшным.

Внедорожник едет долго. Сорок минут по городу, потом трасса, потом съезд на дорогу, которой нет на картах. Мира смотрит в окно и пытается запомнить маршрут — деревья, повороты, столбы. Но через пятнадцати минут леса она сдаётся. Они просто кружат, и кружат, и кружат.

Он специально. Чтобы она поняла: отсюда не сбежать.

— Приехали, — произносит водитель первый раз за всю поездку.

Она выходит.

И замирает.

Кластер — так он назвал это место в контракте — не похож на дом. И даже не на поместье. Это монолит. Стекло и бетон. Три этажа, спрятанных в холме так, что сверху, наверное, не видно ничего. Только зеркальные стены, отражающие лес.

Офис, — вспоминает Мира его слова. Мой офис — стеклянная тюрьма. Она тогда подумала: метафора. Красивое словосочетание для рекламного буклета.

Это не метафора.

Вход — шлюз. Две двери: первая открывается, только когда закрывается вторая. Камеры по углам, сенсоры движения в полу. Она делает шаг, и где-то тихо пикает — её взвесили, измерили, считали тепловой след.

— Мисс Гордеева. — Голос из динамика, механический, безликий. — Пожалуйста, положите правую руку на панель справа.

Панель холодная. Сканер отпечатков прожигает подушечку пальца инфракрасным лучом.

— Идентификация пройдена. Следуйте за зелёной линией.

Зелёная линия появляется на полу, как в аэропорту. Она ведёт по коридору, мимо стеклянных стен. Мира видит комнаты по обе стороны: операторская с десятками мониторов, лаборатория с оборудованием, которое она не может идентифицировать, тренажёрный зал. И люди — в белых халатах, в чёрной униформе. Никто не смотрит на неё. Никто не улыбается.

У них такая работа. Провожать взглядом тех, кто подписал контракт с дьяволом.

Зелёная линия приводит к стеклянной двери. На ней нет ручки — только табличка:

Зона абсолютного контроля. Доступ: Гордеева М.А.

— Войдите, — голос из динамика теперь другой. Живой. Его голос.

Дверь открывается сама.

Офис. Но это слово слишком маленькое для того, что она видит.

Комната — куб со стороной метров пятнадцать. Пол — чёрный полированный камень. Потолок — зеркало. Стены — стекло. Не просто стекло — оно светится изнутри, как экран, но без изображения. Только белый, стерильный свет.

В центре — стол. Тоже стеклянный. Настолько прозрачный, что кажется, будто компьютер, лежащий на нём, парит в воздухе. И кресло. Одно.

Он не предусмотрел стул для неё.

Тимур стоит у стены-экрана. Сегодня в чёрном — водолазка, брюки, даже обувь чёрная. Он сливается с фоном, и только лицо выделяется — бледное, острое, с глазами, которые уже сканируют её, оценивают, классифицируют.

— Вы опоздали, — говорит он, не оборачиваясь. — На тридцать секунд.

Мира замирает у входа.

— Вас встретили в 12:00. Дорога заняла 1 час 14 минут 12 секунд. Я дал вам 1 час 13 минут 42 секунды. — Он поворачивается. — Разница — тридцать секунд. Вы не успели выйти из машины мгновенно. Почему?

— Я — она запинается. — Я смотрела на здание.

— Это не оправдание. — Тон спокойный, почти скучающий. — В следующий раз вы выходите на первой секунде после остановки. Уяснили?

Мира сжимает сумку.

— Вы не можете контролировать каждую мою секунду.

— Могу. — Он делает шаг вперёд. — И буду. Правило номер три: никакой самодеятельности. Вы делаете только то, что я говорю. Когда я говорю. Как я говорю.

— Это бесчеловечно.

— Это контракт, — поправляет он. — Подписанный вашей рукой. Хотите посмотреть на свою подпись? — Он щёлкает пальцами, и одна из стеклянных стен превращается в экран. Увеличенный скан первой страницы. Её росчерк. — Видите? Кровь ещё не высохла.

— Я подписала ручкой, — тихо говорит Мира.

— Я знаю. — Он усмехается. — Но «контракт, подписанный ручкой» звучит скучно. Оставляйте мне хотя бы метафоры.

Он подходит к столу, садится в кресло. Теперь она видит, что на стеклянной столешнице есть вмятина для его локтя. Одна. Будто стол отливали специально под него.

— Подойдите, — говорит он, не глядя на неё.

Она делает шаг. Второй. Останавливается в метре от стола.

— Ближе.

Ещё полшага.

— Ближе, Гордеева. Я не кусаюсь. — Пауза. — Пока.

Она подходит вплотную к столу. Расстояние — вытянутая рука. Она чувствует его запах — тот же, что ночью. Табак, кожа, стерильность.

— Хорошо, — кивает он. — Теперь смотрите.

Он щёлкает пальцами, и стеклянные стены оживают. Мониторы — десятки мониторов, встроенных в стекло. На каждом — изображение. Комнаты. Коридоры. Лаборатория. Кухня. Двор. Ворота. Её бывшая квартира.

— Что — Она не договаривает.

— Я сказал: я буду наблюдать всё. — Он указывает на центральный экран. Там — схема. Пульсометрия, тепловая карта, GPS. — Ваше сердце сейчас бьётся с частотой 112 ударов в минуту. Это на 22 выше вашей нормы. Вы боитесь. Это нормально. Адаптируйтесь.

Мира смотрит на свою грудь. Конечно. Он уже вшил датчик. Или одежда? Или воздух?

— Не ищите, — говорит он. — Не найдёте. Просто примите факт: я знаю о вас всё. Даже то, что вы скрываете.

Его взгляд задерживается на её левой руке. На кольце матери.

— Откуда оно?

— Откуда что?

— Кольцо. Вы не носили его раньше. Я проверил все ваши фото за последние три года — ни одного украшения. Значит, это что-то важное. Или кого-то важного.

Мира сжимает кулак, пряча перстень.

— Это моё личное.

— Не больше, — спокойно отвечает он. — Правило номер четыре: у вас нет личного. Есть то, что я разрешил. Я разрешил одно украшение. Я не разрешил секретов.

— Кольцо не секрет.

— Тогда почему вы его прячете? — Он наклоняет голову, как птица, рассматривающая добычу. — Не отвечайте. Я найду сам. Быстрее, чем вы скажете «стартап».

Он откидывается в кресле, и экраны гаснут. Комната снова становится стеклянной тюрьмой.

— Инструктаж окончен. Правил всего шесть. Три вы уже знаете. О четвёртом догадались. Пятое и шестое — сюрприз.

— Я ненавижу сюрпризы, — выдыхает Мира.

— Я знаю. — Он улыбается, и в этой улыбке нет ничего тёплого. — Поэтому они и сюрпризы.

Он встаёт, обходит стол и останавливается рядом. Она чувствует его плечо — почти касается. Жар, исходящий от его тела, странный — слишком сильный для его ледяной внешности.

— Ваша комната — в конце коридора, дверь с буквой «М». В 19:00 ужин. В 21:00 отчёт о дне. В 23:00 — отбой. Спать будете в моей спальне.

Мира резко оборачивается.

— Что?

— Я сказал: в моей спальне. — Он смотрит на неё без выражения. — Вы будете спать на диване. Не волнуйтесь, я не трогаю спящих. — Пауза. — Без их согласия, по крайней мере.

— Это это безумие.

— Это правило номер пять. — Его голос становится тише. — Вы спите там, где я вижу вас. Никаких закрытых дверей. Никаких «мне нужно побыть одной». Никаких убежищ.

— Вы боитесь, что я сбегу?

— Нет. — Он наклоняется к её уху. — Я боюсь, что вы сделаете глупость. Например, решите, что можете мне врать.

Она отступает на шаг. Спиной упирается в стеклянную стену. Холод проникает сквозь тонкую рубашку.

— На сегодня всё, — он возвращается к столу, садится, открывает ноутбук. — Забирайте сумку и идите. Там вас встретит Элиза. Покажет всё.

Мира не двигается.

— Гордеева, — не поднимая головы. — Я сказал «идите». Когда я говорю «идите», это значит, что ваши ноги начинают движение. Сейчас. Иначе я помогу им начать.

Она хватает сумку и идёт к выходу. Дверь открывается сама. Последнее, что она слышит перед тем, как стеклянная створка захлопывается за ней:

— И, Гордеева? Вы очень красиво боитесь. Продолжайте в том же духе.

В коридоре её встречает женщина лет пятидесяти. Седая, в чёрном платье, без единого украшения. Лицо — как у хирурга перед операцией.

— Я Элиза, — говорит она тихо. — Я здесь, чтобы ответить на ваши вопросы. Но вы не будете их задавать. Потому что он не любит, когда его вещи слишком любопытны.

— Я не вещь, — цедит Мира.

Элиза смотрит на неё с чем-то похожим на жалость.

— Все мы здесь вещи, дорогая. Просто некоторые из нас это уже приняли.

Она идёт по коридору, и Мира, сжимая сумку и кольцо матери, следует за ней.

В конце коридора — дверь с буквой «М». Элиза открывает её. Комната маленькая, но не камера. Кровать, стол, шкаф. И окно. Только вместо стекла — экран, на котором транслируется лес. Живой. Настоящий. Но неотличимый от фотографии.

— Окно не открывается, — замечает Элиза. — Здесь вообще ничего не открывается. Только он.

— Почему вы остаётесь здесь? — спрашивает Мира. — Он платит вам?

— Он даёт мне смысл, — отвечает Элиза и выходит, закрывая дверь с той стороны.

Мира остаётся одна.

Кладёт сумку на кровать. Садится. Смотрит на экран-окно, на котором ветер колышет настоящие ветки. Она не знает, настоящий ли это ветер.

Телефона нет. Часов нет. Только кольцо на пальце и память о том, как он сказал:

«Вы очень красиво боитесь»

Она закрывает лицо руками.

И не слышит, как в углу комнаты тихо жужжит камера, меняя угол обзора, чтобы видеть её лицо.

Его офис — стеклянная тюрьма. Правила читают на входе, подписывают кровью контракта.

Машина приезжает ровно в полдень. Не лимузин — она ожидала лимузин, это было бы почти смешно. Чёрный внедорожник с тонировкой «зеркало». Водитель в перчатках открывает дверь, не произнося ни слова.

Мира стоит на тротуаре перед своей квартирой с маленькой сумкой — всё, что разрешили. Список пришёл в шесть утра. На бумаге с водяными знаками, как приглашение в закрытый клуб.

Запрещено: ноутбук, личный телефон, любые носители информации, предметы с GPS, лекарства без рецепта (будут предоставлены по запросу).

Разрешено: одежда (не более семи комплектов, без провокационных элементов), книги (не более трёх, список согласовывается), одно личное украшение.

Она взяла кольцо матери. Единственное, что осталось после пожара. Оно не золотое и не бриллиантовое — просто старый перстень с выцветшим камнем. Но когда она сжимает его в кулаке, мир становится чуть менее страшным.

Внедорожник едет долго. Сорок минут по городу, потом трасса, потом съезд на дорогу, которой нет на картах. Мира смотрит в окно и пытается запомнить маршрут — деревья, повороты, столбы. Но через пятнадцати минут леса она сдаётся. Они просто кружат, и кружат, и кружат.

Он специально. Чтобы она поняла: отсюда не сбежать.

— Приехали, — произносит водитель первый раз за всю поездку.

Она выходит.

И замирает.

Кластер — так он назвал это место в контракте — не похож на дом. И даже не на поместье. Это монолит. Стекло и бетон. Три этажа, спрятанных в холме так, что сверху, наверное, не видно ничего. Только зеркальные стены, отражающие лес.

Офис, — вспоминает Мира его слова. Мой офис — стеклянная тюрьма. Она тогда подумала: метафора. Красивое словосочетание для рекламного буклета.

Это не метафора.

Вход — шлюз. Две двери: первая открывается, только когда закрывается вторая. Камеры по углам, сенсоры движения в полу. Она делает шаг, и где-то тихо пикает — её взвесили, измерили, считали тепловой след.

— Мисс Гордеева. — Голос из динамика, механический, безликий. — Пожалуйста, положите правую руку на панель справа.

Панель холодная. Сканер отпечатков прожигает подушечку пальца инфракрасным лучом.

— Идентификация пройдена. Следуйте за зелёной линией.

Зелёная линия появляется на полу, как в аэропорту. Она ведёт по коридору, мимо стеклянных стен. Мира видит комнаты по обе стороны: операторская с десятками мониторов, лаборатория с оборудованием, которое она не может идентифицировать, тренажёрный зал. И люди — в белых халатах, в чёрной униформе. Никто не смотрит на неё. Никто не улыбается.

У них такая работа. Провожать взглядом тех, кто подписал контракт с дьяволом.

Зелёная линия приводит к стеклянной двери. На ней нет ручки — только табличка:

Зона абсолютного контроля. Доступ: Гордеева М.А.

— Войдите, — голос из динамика теперь другой. Живой. Его голос.

Дверь открывается сама.

Офис. Но это слово слишком маленькое для того, что она видит.

Комната — куб со стороной метров пятнадцать. Пол — чёрный полированный камень. Потолок — зеркало. Стены — стекло. Не просто стекло — оно светится изнутри, как экран, но без изображения. Только белый, стерильный свет.

В центре — стол. Тоже стеклянный. Настолько прозрачный, что кажется, будто компьютер, лежащий на нём, парит в воздухе. И кресло. Одно.

Он не предусмотрел стул для неё.

Тимур стоит у стены-экрана. Сегодня в чёрном — водолазка, брюки, даже обувь чёрная. Он сливается с фоном, и только лицо выделяется — бледное, острое, с глазами, которые уже сканируют её, оценивают, классифицируют.

— Вы опоздали, — говорит он, не оборачиваясь. — На тридцать секунд.

Мира замирает у входа.

— Вас встретили в 12:00. Дорога заняла 1 час 14 минут 12 секунд. Я дал вам 1 час 13 минут 42 секунды. — Он поворачивается. — Разница — тридцать секунд. Вы не успели выйти из машины мгновенно. Почему?

— Я — она запинается. — Я смотрела на здание.

— Это не оправдание. — Тон спокойный, почти скучающий. — В следующий раз вы выходите на первой секунде после остановки. Уяснили?

Мира сжимает сумку.

— Вы не можете контролировать каждую мою секунду.

— Могу. — Он делает шаг вперёд. — И буду. Правило номер три: никакой самодеятельности. Вы делаете только то, что я говорю. Когда я говорю. Как я говорю.

— Это бесчеловечно.

— Это контракт, — поправляет он. — Подписанный вашей рукой. Хотите посмотреть на свою подпись? — Он щёлкает пальцами, и одна из стеклянных стен превращается в экран. Увеличенный скан первой страницы. Её росчерк. — Видите? Кровь ещё не высохла.

— Я подписала ручкой, — тихо говорит Мира.

— Я знаю. — Он усмехается. — Но «контракт, подписанный ручкой» звучит скучно. Оставляйте мне хотя бы метафоры.

Он подходит к столу, садится в кресло. Теперь она видит, что на стеклянной столешнице есть вмятина для его локтя. Одна. Будто стол отливали специально под него.

— Подойдите, — говорит он, не глядя на неё.

Она делает шаг. Второй. Останавливается в метре от стола.

— Ближе.

Ещё полшага.

— Ближе, Гордеева. Я не кусаюсь. — Пауза. — Пока.

Она подходит вплотную к столу. Расстояние — вытянутая рука. Она чувствует его запах — тот же, что ночью. Табак, кожа, стерильность.

— Хорошо, — кивает он. — Теперь смотрите.

Он щёлкает пальцами, и стеклянные стены оживают. Мониторы — десятки мониторов, встроенных в стекло. На каждом — изображение. Комнаты. Коридоры. Лаборатория. Кухня. Двор. Ворота. Её бывшая квартира.

— Что — Она не договаривает.

— Я сказал: я буду наблюдать всё. — Он указывает на центральный экран. Там — схема. Пульсометрия, тепловая карта, GPS. — Ваше сердце сейчас бьётся с частотой 112 ударов в минуту. Это на 22 выше вашей нормы. Вы боитесь. Это нормально. Адаптируйтесь.

Мира смотрит на свою грудь. Конечно. Он уже вшил датчик. Или одежда? Или воздух?

— Не ищите, — говорит он. — Не найдёте. Просто примите факт: я знаю о вас всё. Даже то, что вы скрываете.

Его взгляд задерживается на её левой руке. На кольце матери.

— Откуда оно?

— Откуда что?

— Кольцо. Вы не носили его раньше. Я проверил все ваши фото за последние три года — ни одного украшения. Значит, это что-то важное. Или кого-то важного.

Мира сжимает кулак, пряча перстень.

— Это моё личное.

— Не больше, — спокойно отвечает он. — Правило номер четыре: у вас нет личного. Есть то, что я разрешил. Я разрешил одно украшение. Я не разрешил секретов.

— Кольцо не секрет.

— Тогда почему вы его прячете? — Он наклоняет голову, как птица, рассматривающая добычу. — Не отвечайте. Я найду сам. Быстрее, чем вы скажете «стартап».

Он откидывается в кресле, и экраны гаснут. Комната снова становится стеклянной тюрьмой.

— Инструктаж окончен. Правил всего шесть. Три вы уже знаете. О четвёртом догадались. Пятое и шестое — сюрприз.

— Я ненавижу сюрпризы, — выдыхает Мира.

— Я знаю. — Он улыбается, и в этой улыбке нет ничего тёплого. — Поэтому они и сюрпризы.

Он встаёт, обходит стол и останавливается рядом. Она чувствует его плечо — почти касается. Жар, исходящий от его тела, странный — слишком сильный для его ледяной внешности.

— Ваша комната — в конце коридора, дверь с буквой «М». В 19:00 ужин. В 21:00 отчёт о дне. В 23:00 — отбой. Спать будете в моей спальне.

Мира резко оборачивается.

— Что?

— Я сказал: в моей спальне. — Он смотрит на неё без выражения. — Вы будете спать на диване. Не волнуйтесь, я не трогаю спящих. — Пауза. — Без их согласия, по крайней мере.

— Это это безумие.

— Это правило номер пять. — Его голос становится тише. — Вы спите там, где я вижу вас. Никаких закрытых дверей. Никаких «мне нужно побыть одной». Никаких убежищ.

— Вы боитесь, что я сбегу?

— Нет. — Он наклоняется к её уху. — Я боюсь, что вы сделаете глупость. Например, решите, что можете мне врать.

Она отступает на шаг. Спиной упирается в стеклянную стену. Холод проникает сквозь тонкую рубашку.

— На сегодня всё, — он возвращается к столу, садится, открывает ноутбук. — Забирайте сумку и идите. Там вас встретит Элиза. Покажет всё.

Мира не двигается.

— Гордеева, — не поднимая головы. — Я сказал «идите». Когда я говорю «идите», это значит, что ваши ноги начинают движение. Сейчас. Иначе я помогу им начать.

Она хватает сумку и идёт к выходу. Дверь открывается сама. Последнее, что она слышит перед тем, как стеклянная створка захлопывается за ней:

— И, Гордеева? Вы очень красиво боитесь. Продолжайте в том же духе.

В коридоре её встречает женщина лет пятидесяти. Седая, в чёрном платье, без единого украшения. Лицо — как у хирурга перед операцией.

— Я Элиза, — говорит она тихо. — Я здесь, чтобы ответить на ваши вопросы. Но вы не будете их задавать. Потому что он не любит, когда его вещи слишком любопытны.

— Я не вещь, — цедит Мира.

Элиза смотрит на неё с чем-то похожим на жалость.

— Все мы здесь вещи, дорогая. Просто некоторые из нас это уже приняли.

Она идёт по коридору, и Мира, сжимая сумку и кольцо матери, следует за ней.

В конце коридора — дверь с буквой «М». Элиза открывает её. Комната маленькая, но не камера. Кровать, стол, шкаф. И окно. Только вместо стекла — экран, на котором транслируется лес. Живой. Настоящий. Но неотличимый от фотографии.

— Окно не открывается, — замечает Элиза. — Здесь вообще ничего не открывается. Только он.

— Почему вы остаётесь здесь? — спрашивает Мира. — Он платит вам?

— Он даёт мне смысл, — отвечает Элиза и выходит, закрывая дверь с той стороны.

Мира остаётся одна.

Кладёт сумку на кровать. Садится. Смотрит на экран-окно, на котором ветер колышет настоящие ветки. Она не знает, настоящий ли это ветер.

Телефона нет. Часов нет. Только кольцо на пальце и память о том, как он сказал:

«Вы очень красиво боитесь»

Она закрывает лицо руками.

И не слышит, как в углу комнаты тихо жужжит камера, меняя угол обзора, чтобы видеть её лицо.

Глава 3. Ноль эмоций, сто процентов контроля

Первый день работы под его присмотром. Сбой в системе безопасности — не случайность.

Её будят в 6:00.

Не будильник — свет. Комната заливается белым, стерильным, как в операционной. Мира моргает, накрывая голову подушкой, но свет проникает сквозь ткань. И сквозь веки. И сквозь кожу.

— Подъём, Гордеева.

Голос из динамика. Не его — механический, женский, с идеальной дикцией. Но интонации чужие. Заученные.

Она садится на кровати. Волосы спутаны, под глазом — синяк от бессонницы. Она не спала. Ворочалась до трёх, слушая, как жужжит камера в углу, и думая о том, что за стеклянной стеной, в двадцати метрах, спит человек, который видит каждый её вздох.

В моей спальне вы будете спать на диване. Он сказал это вчера. Но после ужина (суп, рыба, овощи — всё безвкусное, диетическое, рассчитанное диетологом, которого она никогда не видела) Элиза отвела её не в его спальню, а снова в комнату с буквой «М».

— Сегодня первая ночь вне стен, — пояснила Элиза, поправляя постель. — Он сказал, что вы должны привыкнуть к территории, прежде чем привыкнуть к нему.

— Он говорит обо мне в третьем лице?

— Он говорит о вас как о проекте, — ответила Элиза и погасила свет.

Теперь 6:00 утра, и проект просыпается.

— Ваш распорядок дня, — продолжает механический голос. — 6:00 — подъём. 6:15 — завтрак в малой столовой. 6:45 — медицинский осмотр. 7:30 — начало работы. 13:00 — обед. 19:00 — ужин. 21:00 — отчёт. 23:00 — отбой.

— Медицинский осмотр? — Мира трёт глаза. — Зачем?

Ответа нет. Голос просто повторяет расписание, как будто она ничего не говорила.

Правило номер один: я не повторяю дважды. Он сказал ей, что она будет делать. Не её дело — зачем.

Она идёт в душ. Вода тёплая, давление идеальное, мыло пахнет нейтрально — ни цветов, ни цитрусов, ничего, что могло бы вызвать эмоцию. Она моет голову, смотрит в зеркало. Под глазами круги, губы потрескались. Но она жива.

Пока.

Завтрак — в малой столовой, которая оказывается стеклянной клеткой с одним столом и двумя стульями. На столе — овсянка, яйцо, зелёный чай. Ни сахара, ни соли, ни хлеба.

Она ест одна. Камера над дверью следит за каждым жеванием.

В 6:45 приходит человек в белом халате. Мужчина, лет сорока, лысый, с добрыми глазами — единственные добрые глаза, которые она видит здесь.

— Я Доктор, — представляется он. — Просто Доктор. Имя не важно. Снимите кофту, пожалуйста.

Она снимает. Он слушает сердце, смотрит зрачки, берёт кровь из пальца, измеряет давление.

— Хорошо, — кивает он. — Адаптация идёт нормально.

— К чему адаптация?

Он поднимает на неё глаза. В них мелькает что-то — сочувствие? предупреждение?

— К нему, — говорит он тихо. — Не волнуйтесь. Справитесь. Все справляются.

— Все? — переспрашивает Мира. — Сколько нас было?

Доктор уже собирает приборы, не отвечает. У двери останавливается, не оборачиваясь.

— Не ищите правду там, где её нет, мисс Гордеева. Здесь правда только одна: его воля. И ваше сердце. — Он выходит.

Ровно в 7:30 она стоит перед стеклянной дверью его офиса. Та открывается.

Сегодня он в сером. Серый костюм, серая рубашка, даже глаза кажутся серыми — хотя она помнит их тёмными, почти чёрными. Он сидит за столом, перед ним три монитора. На одном — графики, на втором — текст, на третьем.

На третьем — её лицо.

Крупным планом. Только что, из столовой, когда она жевала овсянку. Запись замедлена, и она видит, как её челюсть двигается, как она сглатывает, как её глаза бегают по сторонам в поисках выхода.

— Доброе утро, Гордеева, — говорит он, не поднимая головы. — Вы спали плохо. Четыре часа двенадцать минут. Ваш пульс ночью поднимался до 95 — это выше нормы сна. Вам снились кошмары.

— Откуда вы

— Датчик под кожей, — перебивает он, поднимает голову, смотрит ей прямо в глаза. — Вживлён прошлой ночью, пока вы спали. В левое предплечье. Не пытайтесь нащупать — он меньше рисового зерна.

Мира хватает себя за левую руку. Шарит пальцами — ничего. Гладкая кожа, ни шрама, ни бугорка.

— Вы не могли. Я бы проснулась.

— Вы спали как убитая после ужина. — Он усмехается. — В вашу рыбу добавили лёгкое снотворное. Безвредное. Но достаточное, чтобы вы не проснулись от укола.

— Это незаконно.

— Это мой дом. — Он встаёт, обходит стол. — Мои правила. Моя собственность. Подписанный контракт даёт мне право на любые медицинские процедуры, которые я сочту необходимыми для сохранения вашего здоровья. Пункт 14, параграф 3. Читали?

Она не читала. Кто читает пункт 14, параграф 3, когда вокруг ад с первой страницы?

— Вы чудовище, — повторяет она. Слова уже не ранят. Они просто факт.

— Слышал, — кивает он. — Но чудовище, которое спасло ваш стартап. Кстати, сегодня ваша первая задача.

Он возвращается к столу, жестом приглашает её подойти.

На среднем мониторе — её собственный код. «Ауриум». Она узнаёт строки, которые писала ночами, плача от отчаяния.

— Найдите ошибку, — говорит он. — У вас три часа.

— Какую ошибку?

— Любую. Ту, которая убьёт ваш проект через три недели. Я знаю, что она есть. Вы знаете, что она есть. Найдите.

Он садится в кресло, разворачивается к другому монитору и больше не смотрит на неё.

Мира стоит несколько секунд. Потом подходит к столу. Стула нет — она работает стоя, согнувшись над стеклянной поверхностью, в которой отражается её собственное лицо.

Код знакомый до боли. Каждая строчка написана её кровью, её бессонницей, её отчаянием. Но сейчас, под его безмолвным наблюдением, строчки плывут. Она видит не логику — она видит его отражение в столе. Он не смотрит на неё, но она чувствует его внимание кожей.

Ты под микроскопом, Мира. Каждый клик, каждое движение глаз.

Ошибка находится через час сорок. Маленькая, глупая — невнимательность в седьмом цикле. Она почти плачет, когда понимает: он был прав. Через три недели этот баг положил бы серверы.

— Нашла, — говорит она тихо.

— Покажите.

Она разворачивает монитор, показывает строку.

Он смотрит. Кивает.

— Хорошо. А теперь — второе задание. Оптимизируйте этот фрагмент. В два раза быстрее. У вас — оставшееся время.

— Это невозможно, — выдыхает она. — Я писала его три дня.

— У вас час двадцать, — говорит он, не повышая голоса. — Я не говорил, что это возможно. Я сказал — сделайте.

Она работает.

Руки летают над клавиатурой. Глаза горят. Впервые за последние сутки она не думает о камерах, о контракте, о его взгляде на затылке. Она думает о коде. О том единственном, что умеет хорошо.

Время истекает. На таймере — 00:00.

— Не успела, — говорит она, откидываясь назад.

— Достаточно. — Он встаёт, подходит к ней. Смотрит на экран. — Вы сократили время выполнения на 37 процентов. Это не два раза. Но это честная попытка.

— Что теперь?

— Обед. Потом — физическая нагрузка. Потом — отчёт. — Он отходит, и она выдыхает. — И, Гордеева?

— Да?

— Вы допустили ещё одну ошибку. В двадцатой строке. Пока вы оптимизировали цикл, вы сломали экспорт данных.

Она смотрит на экран. Двадцатая строка. Она меняла её в последнюю минуту.

— Как вы вы даже не смотрели.

— Я всегда смотрю, — говорит он, возвращаясь за стол. — Идите. Обед через десять минут.

Она идёт к двери. У выхода останавливается.

— Зачем вам это? Правда. Зачем вам, человеку с деньгами и властью, возиться с кодом маленького стартапа?

Тишина. Он не отвечает. Дверь открывается.

Она уже выходит, когда слышит его голос — тихий, почти невесомый:

— Мне скучно, Гордеева. Вы — единственное, что не даёт мне заскучать.

Вторая половина дня — хуже.

Физическая нагрузка оказывается часом в тренажёрном зале под присмотром инструктора, который не говорит ни слова. Она бежит на дорожке, пока пульс не подскакивает до 150. Она ненавидит бег. Он знает — конечно, знает. Потому что заставляет её бежать быстрее.

Потом — час в лаборатории, где Доктор проводит ещё тесты: реакция, память, когнитивные способности.

— Ваш мозг работает как часы, — замечает он. — Это редкость.

— Чьи часы? — спрашивает Мира. — Его или мои?

Доктор не отвечает.

В 21:00 — отчёт. Она снова в его офисе. Теперь на столе — два стула. Один для неё.

— Садитесь, — говорит он, не поднимая головы. — Расскажите, что вы чувствовали сегодня.

— Что? — Она не садится.

— Я задал вопрос. — Он поднимает взгляд. — Мне нужен ответ. Что вы чувствовали, когда работали над кодом? Когда бежали? Когда Доктор брал у вас кровь?

— Это не ваше дело.

— Всё, что вы чувствуете, — моё дело, — поправляет он, встаёт, подходит к ней. Снова близко. Слишком близко. — Помните контракт, Гордеева? Ноль эмоций от вас не требуется. Требуется стопроцентный контроль над ними. Но чтобы контролировать, нужно знать.

Она смотрит ему в глаза. Вблизи они не серые — они цвета стали. Холодные, твёрдые, без дна.

— Я чувствовала страх, — говорит она, чеканя слова. — Злость. Унижение. Ещё — гордость, когда нашла ошибку. И отвращение, когда вы сказали, что я спала под наркозом, пока вы вживляли мне в руку жучок.

Он слушает. Впервые она видит в его лице что-то, кроме расчёта.

— Хорошо, — говорит он тихо. — Это честно. За честность — бонус. Завтра вы будете работать не в моём офисе. В вашей комнате.

Она не верит. Не может.

— В моей комнате без окон, без связи, без

— С ноутбуком, — перебивает он. — И с доступом в интернет. Ограниченным. Но достаточным для работы.

— Зачем? — Она не понимает. Он ослабляет хватку? Даёт передышку? Ловушка?

— Потому что вы заслужили, — отвечает он и возвращается за стол. — Отбой в 23:00. Идите.

Она идёт. Но на пороге оборачивается.

В этот момент — первый раз за день — она замечает что-то странное. На одном из мониторов, которые висят на стене, мигает красная точка. Не график. Не код. Схема — похожа на план здания.

И на схеме, в юго-восточном крыле, мерцает значок.

Нарушение периметра.

Мира замирает.

— У вас проблемы, — говорит она не вопросом.

Он не оборачивается. Не отвечает. Но его плечи — на миллиметр — напрягаются.

— Идите в комнату, Гордеева, — его голос спокоен, но в нём появляется металл, которого не было минуту назад. — И не выходите до утра. Это приказ.

— Что происходит?

— Я сказал — идите. — Он нажимает кнопку на столе. Откуда-то издалека доносится сигнал тревоги — тихий, почти музыкальный. — И запомните, Гордеева. Если вы услышите что-то ночью — не открывайте дверь. Никому. Даже если это буду я.

— Почему?

Он поворачивается. В его глазах — не холод. Что-то другое. Что-то, от чего её сердце пропускает удар.

— Потому что в этом кластере есть вещи опаснее меня. И сейчас они вышли на охоту.

Дверь закрывается.

Мира стоит в коридоре одна. Схема нарушенного периметра всё ещё стоит перед глазами.

Она слышит шаги. Не его — тяжелее, грубее. Где-то в конце коридора — звук открываемой двери.

И голос. Незнакомый. Мужской. Хриплый:

— Тимур, твою мать, ты где? Игра окончена.

Мира бежит.

Не в свою комнату — она не помнит, где она. Куда-то в темноту, подальше от голоса, который пахнет кровью и свободой.

В конце коридора — дверь с табличкой «Аварийный выход». Она дёргает ручку. Заперто.

— Помогите! — кричит она в пустоту. — Кто-нибудь!

Никого.

Голос приближается.

Она прижимается спиной к стене, сжимая кольцо матери в кулаке.

И в темноте, в двух метрах от неё, зажигается красный огонёк камеры. И динамик над ней шипит, оживая.

— Стоять, Гордеева, — голос Тимура, но не спокойный — командирский, жёсткий. — Не двигайся. Я иду.

— Кто это? — шепчет она.

— Тот, кого я должен был убить пять лет назад. — В его голосе — ледяная ярость. — Но не дожал. Моя ошибка. Исправлю сейчас.

Свет в коридоре гаснет.

Она остаётся в темноте, с красным глазком камеры и звуком приближающихся шагов.

Первый день работы под его присмотром. Сбой в системе безопасности — не случайность.

Её будят в 6:00.

Не будильник — свет. Комната заливается белым, стерильным, как в операционной. Мира моргает, накрывая голову подушкой, но свет проникает сквозь ткань. И сквозь веки. И сквозь кожу.

— Подъём, Гордеева.

Голос из динамика. Не его — механический, женский, с идеальной дикцией. Но интонации чужие. Заученные.

Она садится на кровати. Волосы спутаны, под глазом — синяк от бессонницы. Она не спала. Ворочалась до трёх, слушая, как жужжит камера в углу, и думая о том, что за стеклянной стеной, в двадцати метрах, спит человек, который видит каждый её вздох.

В моей спальне вы будете спать на диване. Он сказал это вчера. Но после ужина (суп, рыба, овощи — всё безвкусное, диетическое, рассчитанное диетологом, которого она никогда не видела) Элиза отвела её не в его спальню, а снова в комнату с буквой «М».

— Сегодня первая ночь вне стен, — пояснила Элиза, поправляя постель. — Он сказал, что вы должны привыкнуть к территории, прежде чем привыкнуть к нему.

— Он говорит обо мне в третьем лице?

— Он говорит о вас как о проекте, — ответила Элиза и погасила свет.

Теперь 6:00 утра, и проект просыпается.

— Ваш распорядок дня, — продолжает механический голос. — 6:00 — подъём. 6:15 — завтрак в малой столовой. 6:45 — медицинский осмотр. 7:30 — начало работы. 13:00 — обед. 19:00 — ужин. 21:00 — отчёт. 23:00 — отбой.

— Медицинский осмотр? — Мира трёт глаза. — Зачем?

Ответа нет. Голос просто повторяет расписание, как будто она ничего не говорила.

Правило номер один: я не повторяю дважды. Он сказал ей, что она будет делать. Не её дело — зачем.

Она идёт в душ. Вода тёплая, давление идеальное, мыло пахнет нейтрально — ни цветов, ни цитрусов, ничего, что могло бы вызвать эмоцию. Она моет голову, смотрит в зеркало. Под глазами круги, губы потрескались. Но она жива.

Пока.

Завтрак — в малой столовой, которая оказывается стеклянной клеткой с одним столом и двумя стульями. На столе — овсянка, яйцо, зелёный чай. Ни сахара, ни соли, ни хлеба.

Она ест одна. Камера над дверью следит за каждым жеванием.

В 6:45 приходит человек в белом халате. Мужчина, лет сорока, лысый, с добрыми глазами — единственные добрые глаза, которые она видит здесь.

— Я Доктор, — представляется он. — Просто Доктор. Имя не важно. Снимите кофту, пожалуйста.

Она снимает. Он слушает сердце, смотрит зрачки, берёт кровь из пальца, измеряет давление.

— Хорошо, — кивает он. — Адаптация идёт нормально.

— К чему адаптация?

Он поднимает на неё глаза. В них мелькает что-то — сочувствие? предупреждение?

— К нему, — говорит он тихо. — Не волнуйтесь. Справитесь. Все справляются.

— Все? — переспрашивает Мира. — Сколько нас было?

Доктор уже собирает приборы, не отвечает. У двери останавливается, не оборачиваясь.

— Не ищите правду там, где её нет, мисс Гордеева. Здесь правда только одна: его воля. И ваше сердце. — Он выходит.

Ровно в 7:30 она стоит перед стеклянной дверью его офиса. Та открывается.

Сегодня он в сером. Серый костюм, серая рубашка, даже глаза кажутся серыми — хотя она помнит их тёмными, почти чёрными. Он сидит за столом, перед ним три монитора. На одном — графики, на втором — текст, на третьем.

На третьем — её лицо.

Крупным планом. Только что, из столовой, когда она жевала овсянку. Запись замедлена, и она видит, как её челюсть двигается, как она сглатывает, как её глаза бегают по сторонам в поисках выхода.

— Доброе утро, Гордеева, — говорит он, не поднимая головы. — Вы спали плохо. Четыре часа двенадцать минут. Ваш пульс ночью поднимался до 95 — это выше нормы сна. Вам снились кошмары.

— Откуда вы

— Датчик под кожей, — перебивает он, поднимает голову, смотрит ей прямо в глаза. — Вживлён прошлой ночью, пока вы спали. В левое предплечье. Не пытайтесь нащупать — он меньше рисового зерна.

Мира хватает себя за левую руку. Шарит пальцами — ничего. Гладкая кожа, ни шрама, ни бугорка.

— Вы не могли. Я бы проснулась.

— Вы спали как убитая после ужина. — Он усмехается. — В вашу рыбу добавили лёгкое снотворное. Безвредное. Но достаточное, чтобы вы не проснулись от укола.

— Это незаконно.

— Это мой дом. — Он встаёт, обходит стол. — Мои правила. Моя собственность. Подписанный контракт даёт мне право на любые медицинские процедуры, которые я сочту необходимыми для сохранения вашего здоровья. Пункт 14, параграф 3. Читали?

Она не читала. Кто читает пункт 14, параграф 3, когда вокруг ад с первой страницы?

— Вы чудовище, — повторяет она. Слова уже не ранят. Они просто факт.

— Слышал, — кивает он. — Но чудовище, которое спасло ваш стартап. Кстати, сегодня ваша первая задача.

Он возвращается к столу, жестом приглашает её подойти.

На среднем мониторе — её собственный код. «Ауриум». Она узнаёт строки, которые писала ночами, плача от отчаяния.

— Найдите ошибку, — говорит он. — У вас три часа.

— Какую ошибку?

— Любую. Ту, которая убьёт ваш проект через три недели. Я знаю, что она есть. Вы знаете, что она есть. Найдите.