Read the book: «Магия моего мозга. Откровения «личного телепата Сталина»»

© ООО «Яуза-пресс», 2016

Предисловие к первому израильскому изданию 1993 года¹

Личность Вольфа Мессинга до сих пор овеяна множеством загадок и тайн, слухов и сплетен.

Хотя его выступления были разрешены в СССР и собирали огромные залы, «феномен Мессинга» не укладывался в прокрустово ложе воинствующего материализма, а советский научный официоз предпочитал не изучать «магию мозга» великого телепата, но «разоблачать его фокусы» и писать на него доносы.

Современная наука не приемлет так называемых экстрасенсов или паранормов, считая всех их шарлатанами. Действительно, на человеческой жажде чуда охотно паразитируют разного рода «целители», «маги» и прочие мошенники. Однако для любого непредвзятого человека очевидно, что Вольф Мессинг – не из их числа.

Сам он всю жизнь пытался понять природу своего дара, поэтому всегда охотно шел на контакт с исследователями. Он показывал свои «психологические опыты» перед самыми авторитетными комиссиями, читал мысли, передвигал предметы энергией мозга, предсказывал будущее – но ему отказывались верить. Были проведены десятки опытов, подтвердивших наличие у него паранормальных способностей, но объяснить природу его дарования ученые так и не смогли.

В данном издании впервые публикуются уникальные материалы, проливающие свет на многочисленные научные исследования и эксперименты с участием Вольфа Мессинга, а также его личная переписка и дневниковые записи, в которых он пытается осмыслить, чем был его феноменальный дар: благословением или проклятием? Особый интерес представляют отчеты «личного телепата Сталина» о встречах с «кремлевским горцем» и секретные документы НКВД и КГБ, которые неоднократно инициировали научную проверку «сверхъестественных способностей» Мессинга, чтобы использовать его «магию» в своих целях.

Вероятно, некоторые читатели будут возмущены самим фактом сотрудничества Мессинга с советскими спецслужбами. Однако не следует забывать, что он работал на Сталина и Берию в разгар борьбы Союзников против нацизма и, судя по документам, не запятнал себя соучастием в сталинских репрессиях.

Мы получили эти материалы в конце 1991 года, сразу после краха Советского Союза, когда с нами связался сотрудник госбезопасности СССР, представившийся майором КГБ Кузнецовым (не вызывает сомнений, что имя и звание были вымышленными). Он предложил нашему издательству приобрести «секретное досье Мессинга», которое советские спецслужбы вели с 1930-х годов, – отчеты наблюдателей, протоколы исследований, перлюстрированная личная переписка. По словам «майора Кузнецова», досье насчитывало несколько тысяч документов, однако он передал нам для проверки лишь небольшую его часть. Мы привлекли для экспертизы сотрудников «Шабак» и «Мамад»², которые не обнаружили в представленных документах явных ошибок – стиль изложения (канцелярский язык), оформление «шапок», сорт бумаги и чернил, шрифт пишущих машинок, металл канцелярских скрепок и т. п. соответствовали имеющимся в распоряжении экспертов образцам. Графологический анализ личных записей Мессинга из этого досье также с высокой долей вероятности подтвердил их подлинность – они были сверены с его собственноручными письмами, вывезенными при эмиграции из СССР его знакомой Татьяной Лунгиной.

В результате продолжительных исследований эксперты пришли к выводу, что даже если переданные «майором Кузнецовым» бумаги являются подделкой, то подделкой, выполненной на государственном уровне. Смысл такой подделки непонятен – ее стоимость на порядок превышала сумму, которую могло бы заплатить любое издательство.

Гораздо вероятнее, что в руки к нам попали подлинные документы. Каким образом они оказались у «Кузнецова», мы уже вряд ли узнаем – после короткого телефонного разговора в январе 1992 года (мы попросили дать нам еще немного времени на завершение экспертизы) «офицер КГБ» перестал выходить на связь. Что с ним случилось, выяснить не удалось. Выждав более года и окончательно убедившись в его исчезновении, мы приняли решение обнародовать имеющиеся документы.

Документ 1

Из письма В. Мессинга профессору Ф. Абелю³ (лето 1920 года):

«Я умру через 54 года 5 мес. и 18 дней. Моя смерть наступит в 11 часов вечера.

«Ну, ты и влип, Велвеле!»⁴ – сказал я себе.

Представьте, герр Абель, что подобное вдруг станет известно вам – что бы вы почувствовали тогда? Вот и я был в шоке…

А произошло все, как обычно, как уже бывало со мной.

Часа за два до рассвета я проснулся и долго не мог уснуть, а потом вся казарма, весь мир словно канули во тьму, пропали.

Было такое впечатление, будто я остался один в черной, гулкой пустоте.

И вот тогда мне было явлено будущее. Словно единственный зритель в безлюдном синематографе, я пялился на экран, вот только показывали не фильму, а мою жизнь.

Когда я очнулся, сердце громко стучало, а лицо было липким от пота. Приподнявшись с постели, я рухнул обратно на койку – изнемог совершенно, словно весь божий день вкалывал, не приседая.

Страх, дикий страх накатил – и оставил меня. Я даже захихикал, как дурачок. (Нервное)

Чего мне бояться? Что помру полвека спустя? А я разве бессмертен? Или не знал, что люди имеют обыкновение стариться, частенько недотягивая и до седьмого десятка?

Как говорила моя бабушка Рейзл: «Человек рождается от матери, а помирает сам».

Да наоборот, я радоваться должен столь долгому сроку!

Значит, я не скончаюсь от рака в тридцать с небольшим, как наш сосед Янек, меня не убьют, не переедет машина. Я тихо отойду в мир иной.

И, быть может, смерть – вовсе не конец, а начало?

Вот, вы как-то спрашивали, верю ли я в Бога?

Честно скажу: я не верю в Иегову, Саваофа или Аллаха – это все убогие образы Создателя, возникавшие в воспаленных мозгах кочевников, наивные потуги познать божественную сущность по людскому подобию.

Я просто знаю, что Он есть.

Господь. Творец. Вседержитель.

И он вовсе не таков, каким малюют его на иконах или на полотнах – Бог непознаваем и непредставим. И не дано человеку понять Его, как нельзя узреть всю Землю разом, стоя на карачках посреди огородных грядок. Копошиться в навозе и прахе – вот наш удел.

Помнится, вы настаивали на том, чтобы я вел дневник – дескать, любая малость может помочь в исследовании «такого феномена, как В. Мессинг».

Я и вправду начал писать записки, хоть и урывками – это послание к вам, герр профессор, по сути, первая страница моего дневника. Я ее только обработал немного, чтобы зря не морочить себе голову…

А знаете, на чем я себя поймал, описывая свое не святое житие?

Что не просто веду дневник, а подыскиваю нужные слова, стараюсь повествовать искуснее, словно сочиняю рассказ о Велвеле из Гуры⁵ на потеху толпе. И в этом, герр Абель, весь я – хилый, тощий, нескладный, близорукий.

Если я слышу хохот за спиной, то деревенею, принимая насмешку на свой счет. Мучительно боюсь сильных и наглых, а если и даю сдачи, то лишь в мечтах.

И есть только одно, что отличает меня от других и возвышает над ближними – та скрытая сила, что бродит во мне, иногда пугая и даже доводя до слез. Но и утешая в то же время, придавая значимости моей, в принципе, никчемной жизни. Даже составляя предмет тайной гордости «такого феномена, как В. Мессинг».

Я ощущаю свой дар, как святониспосланную благодать, хотя, наверное, любая способность, выходящая за рамки среднестатистического явления, несет в себе и благое, и дурное.

Я могу читать мысли и даже видеть будущее, могу внушить то, чего нет, вот только не стану от этого ни полубогом, ни полудьяволом.

Человек ведь не меняется, обретя некие способности. Он остается тем же серым и трусливо вожделеющим существом, каким и был.

В теории, сила, коей я обладаю, способна приблизить меня к скромному могуществу.

Разве не могу я внушить девушке любовь и страсть, чтобы она с радостью и желанием отдалась мне? Могу.

Вот только будет это не чем иным, как изнасилованием.

Могу заставить ростовщика отдать мне чемодан с деньгами. Это будет воровство.

А я не хочу быть ни вором, ни насильником. Тешить беса – против моих правил. Я сам провел черту дозволенного, и никогда не переступлю ее. Аминь».

Документ 2

Письмо В. Мессинга Лее Гойзман⁶

Польша, Лодзь, 19 августа 1925 г.

«Дорогая Лея!

У тебя замечательная подруга. Если бы не Фейга, я бы не получил ни одной из тех милых записочек, которые перечитываю снова и снова, подношу к лицу, закрываю глаза, вбирая нежный аромат твоих духов, и чудится мне, что ты рядом.

До сих пор во мне живо первое, самое свежее впечатление, когда я увидел тебя. Весь мир тогда будто погрузился в цветной туман.

Мысли о том, что я влюбился, в тот самый день не мелькали – во мне жило опасение. Вдруг я ошибаюсь?

Как, вообще, люди распознают любовь? Ведь это чувство никак не объяснишь, не выразишь словами. Вон, сколько веков подряд изощряются поэты – перебрали все выражения и метафоры, а истины так и не ведает никто.

Не знаю, может, то, что я чувствую, и не любовь вовсе, но во мне впервые в жизни растет и укрепляется убеждение, желание – я хочу, я должен, мне очень нужно быть вместе с тобой.

Рядом, держась за руки. Хотя бы…

Я помню все наши встречи, то и дело прокручиваю в памяти, как ты улыбалась, что говорила, на что очень мило сердилась.

Вспоминаю и улыбаюсь, ловя себя на умилении.

До того дня, когда увидел тебя, я даже не подозревал, что могу быть настолько сентиментальным. И нежным.

Да и как еще, если ты – сама нежность? И прелесть…

Все-таки удивительная штука – жизнь! Еще в июле я даже не подозревал, что в мире живет такая девушка, как Лея, а теперь точно знаю, что никогда ее не забуду.

А уж то, что и ты сказала мне главные слова, наполняет меня счастьем, ради которого и стоит жить.

Но что-то я поддался амурному настрою поэтов и сам ударился в плетение романтических словес. Между тем, Лея – весьма практичная девушка, разумная, прехорошенькая, и вообще – красавица.

Ага, опять меня занесло. Стоит мне подумать о тебе, как сразу меняется поток моих мыслей, начинает кружить вокруг любимого имени.

Ты вот спрашиваешь, как я угадываю мысли? А я их не угадываю, я их как бы слышу. Они вроде как звучат у меня в голове.

Когда человек-индуктор находится далеко, я воспринимаю его мысли, как неясное бормотание, будто голос за стеной – слышно, но непонятно. Но вот он приближается, мысли его делаются четче, разборчивей, внятней.

Хотя, если честно, поражает тот хаос, который творится в человеческих головах. Когда я беру мысль, это вовсе не значит, что я слышу этакого чтеца-декламатора, отнюдь нет. Разрывчатые, прерывистые мыслеформы скачут, появляются и исчезают, наслаиваются друг на друга.

Человек все время испытывает эмоции, и они постоянно баламутят поток сознания. А когда я стою на сцене, то в голове у меня звучит целый хор, причем все говорят вразнобой, и в этой каше очень трудно сориентироваться, отстроиться от толпы, сосредоточившись на каком-нибудь одном человеке.

В этом здорово помогает телесный контакт – берешь человека за руку, и все прочие думки, со всего зала, будто отдаляются, становятся глухим фоном.

Милая Лея! Ей-богу, ты совершенно зря завидуешь мне и моим «чудесным» способностям.

«Магия моего мозга», как ты выразилась, совершенно не способна на истинное чудо. Например, чтобы любимая девушка ответила мне взаимностью. Но чудо это было-таки явлено!

Стыдно признаться, но я даже побаиваюсь иногда своего мозга, ибо не знаю, на что он способен, на какие еще выверты. Воистину, дар мой – благословение Господа, хотя иногда я сильно устаю от «магии» и начинаю мечтать о том, чтобы быть, как все.

Трудиться, приходить с работы домой, к любимой женушке (ее зовут Лея), ужинать вместе или приглашать гостей, пропускать по стаканчику с друзьями, болтать, шутить, смеяться, хвастаться отметками сына и новым платьем дочери…

Это – счастье! И я верю, что оно не минет нас, а мой потаенный дар. Он нам пригодится в хозяйстве! Верно?

Знаешь, бывает так, что человек женится на красавице, а после бросает ее и уходит к женщине, не могущей похвастаться интересной внешностью. Почему так происходит, никто не ведает. Мы сами не знаем себя, полагая, что взлелеянные нами желания действительно искренние, но как часто оказывается, что человек не имеет ни малейшего понятия о том, чего он хочет на самом деле.

Можно легко убедить себя, что желаешь добра, а потом ты будешь потрясен, открыв в себе иное – радость и удовольствие от того, что творишь зло.

И только одному мне несказанно повезло – я встретил девушку, желания которой совпадают с моими собственными. Правда?

Увидимся завтра в парке? Я буду ждать тебя у нашего дуба.

Люблю. Целую.

Твой Вольф».

Документ 3

Из записок В. Мессинга⁷:

«…В санитарной части объявились три солдата и поручик. Приказали мне собираться – и на выход. Грубо так вздернули за шиворот да пинка отвесили – шевелись, жидовня!

А я не понимал – за что? Куда это меня, да под конвоем?

Суетливо хватая пожитки, я прокручивал в уме всякие варианты – ничего не сходилось. Кроме одной, самой непротиворечивой версии: санитара Мессинга приняли за советского шпиона!

Когда меня доставили на вокзал и наподдали прикладом, «подсаживая» в вагон, я почти убедился в верности своей догадки: мы направлялись в Варшаву.

Разумеется! Ведь именно там, на Саксонской площади, стоит Генеральный штаб, а в его недрах прячется «дефензива»⁸.

Мое видение будущего никак не разнилось с этой версией, разве что вселяло надежду – меня не расстреляют. Может быть.

Ведь судьбу не изменишь до тех самых пор, пока она остается неведомой тебе. Как обманешь рок?

Начнешь вести себя «непредсказуемо»? Изменишь своим привычкам? Выберешь для прогулок другие улицы? А откуда тебе знать, что сказано в Книге Судеб? Может, как раз твои «непредсказуемые» фортели и описаны на ее желтых пергаментных страницах?

Но, как только становится известно, что тебе суждено, ты легко обретаешь редчайший, небывалый шанс объегорить судьбину, выбрать иную долю. Однако выбор этот скрывает в себе не только вероятное добро, но и зло – уберегшись от уготованной тебе беды, ты сам накликаешь на себя иное несчастье. Ирония судьбы!

С варшавского вокзала меня отконвоировали в Генштаб, чего я и боялся, где передали какому-то полковнику. Полковник назвался Эугениушем Скшиньским, расточал любезные улыбки и даже велел накормить меня, что было очень кстати – в вагоне я грыз галеты, твердые, как кость, да запивал их горячей водой, убеждая желудок, что он имеет дело с душистым чаем.

Настроение у меня поднялось, а час спустя, когда мою персону доставили в Бельведерский дворец, я и вовсе повеселел. До меня, наконец, дошло, по какой такой надобности я потребовался в Варшаве. Меня хотел видеть Пилсудский!

Надо полагать, «начальнику государства» нужен был не двадцатилетний санитар, а «польский Калиостро» – хоть мои выступления в берлинском паноптикуме и в цирке Буша не принесли мне мировой славы, но интерес у «почтенной публики» возбудили-таки.

Ожидая «аудиенции» в огромной приемной, я не волновался. Успокоился. Смерть мне грозить перестала, а уж маршала я как-нибудь распотешу.

Признаться, я поражался, до чего же изворотливо оказалось шляхетское чванство – поляки пели осанну «Первому Маршалу Польши, Создателю возрожденного польского государства, Воскресителю Войска Польского, Великому Вождю и Воспитателю народа!»

Да, так и писали газеты, захлебываясь от верноподданнических чувств. «Великий, мощный, молчаливый, будто сфинкс, погруженный в раздумья, выкованный из гранита. Маршал Юзеф Пилсудский – любовь и гордость народа!»

И вот он передо мною, «Великий Вождь» – меня провели в большой кабинет, где за столом сидели два длинноносых генерала, незаметный человек в штатском и он, маршал Юзеф Пилсудский.

В обычной своей серой куртке стрелка и серо-голубой фуражке-мацеювке, с пышными черными усами и тяжелым взглядом из-под насупленных бровей, маршал больше всего напомнил нашего соседа в Гуре, арендатора Здзислава. Тот такой же был – крепкий, основательный и властный.

Взгляд у Пилсудского был не просто тяжел. Он, чудилось, гнул и ломал, подавляя волю. Смотреть маршалу прямо в глаза было трудно, но я смог.

Видимо, ему это понравилось – в выражении маршальского лица я прочел одобрение.

– Я слышал о вас от Витольда, – сказал Пилсудский и сделал небрежный жест рукой, – это дипломат⁹. Он был на вашем концерте в Варшаве. Вам удалось удивить Витольда, а это, скажу я вам, непросто. Вы читали мысли… Как вы это делаете?

– Не знаю, – честно признался я. – Представьте себе страну слепых, куда попадает обыкновенный зрячий. «Как вы можете видеть предметы, не пощупав руками?» – спрашивают слепцы. «Да я просто вижу их!»

– А что значит «вижу»?

– Хотел бы я знать.

– Ну, это ничего, – добродушно пробурчал Пилсудский. – В отличие от Витольда, не я хожу на ваше выступление, пан Мессинг, а вы пришли ко мне. Хотя найти вас было нелегко, вы хорошо спрятались! – устроившись поудобнее, он продолжил: – У меня пропал серебряный портсигар, но не в цене дело – он дорог мне, как память. Найдете его?

Я глубоко вздохнул. Обычно, когда человек, которого я жду, или любой прохожий, еще далеко, но приближается ко мне, я слышу… Нет, не так. Я каким-то образом ощущаю его мысли, они становятся слышны мне как бы в голове – о, это очень трудно описать, а объяснить еще труднее.

Сначала мысль воспринимается как неразборчивое бормотание, но чем ближе человек, тем яснее его «голос».

Но когда я иду в толпе или стою на сцене перед переполненным залом, мысли сотен людей путаются друг с другом, мешаясь в прерывистый гул, вычленить из которого одну отдельную телепатему очень и очень трудно.

Иногда мне это удается, помогает настрой и сосредоточение, но легче всего просто взять человека за руку – телесный контакт как бы замыкает этого зрителя на меня.

В кабинете сидело всего четверо, но я здорово устал, разнервничался – как тут сконцентрируешься? А просто так подойти к маршалу и шляхтичу, да взять его за руку?

Еврей-санитар в мятой форме лапает Великого Вождя!

Да еще через стол… Я внутренне содрогнулся.

И вспомнил почему-то доброго, хоть и настырного профессора Абеля, которому я был обязан тем, что стал выступать с «психологическими опытами».

Абель, как и всякий немец, был материалистом. Он с ходу отверг мои идеи о психодинамическом поле мозга, назвав их завиральными и дилетантскими. «Энергия мозга вытягивает едва на 12 вольт, о каком поле может идти речь?» – горячился он.

Я не спорил с ним и кротко соглашался.

«Это не чтение мыслей, – уверял меня Абель, – а, если так можно выразиться, «чтение мускулов». Когда человек напряженно думает о чем-либо, клетки головного мозга передают импульсы всем мышцам организма. Их движения, незаметные простому глазу, тобою легко воспринимаются, Вольф. Да, ты часто выполняешь мысленные задания без непосредственного контакта с индуктором. Здесь указателем тебе может служить частота дыхания индуктора, биение его пульса, тембр голоса, характер походки…»

Я только кивал, словно китайский болванчик. Да, конечно, наблюдательность – это важно. Зачем зря «расходовать нерв», когда румянец на щеках, испуг или невольное движение «дают подсказку»?

Вот и генералы, составившие компанию Пилсудскому, позволили мне «прочесть их мускулы» – каждый из них хоть раз, да глянул влево. Там висела портьера, задергивавшая высокое окно.

Я молча прогулялся к окну и отдернул портьеру.

– Вот ваша пропажа, пан маршал, – сказал я, передавая Пилсудскому тяжелый портсигар с гравировкой.

Маршал хмыкнул только, убирая «пропажу» в карман.

– Говорят, вы и будущее прозреваете, пан Мессинг? – сощурился он.

– Иногда, пан маршал, – сдержанно ответил я, догадываясь, какой вопрос последует.

Шла война с Советской Россией, и поляки то переходили в наступление, то поспешно отступали.

Пилсудский носился с идеей Междуморья, рыхлой конфедерации Польши, Белоруссии, Украины, Прибалтики, Венгрии, Румынии, Чехословакии, Югославии и Финляндии. По сути, это была все та же старая мечта о Речи Посполитой, раскинувшейся «от моря до моря», поэтому-то сей проект был встречен весьма кисло всеми, кроме поляков.

А вот у Ленина размах был куда большим – Земшарная Республика Советов! Он потому и немцам полстраны отдал с легкостью – знал, что скоро Красная Армия перейдет в наступление и вернет не только Украину с Прибалтикой, но и Польшу. И в Берлине зареет красный флаг, и в Париже, и в Лондоне…

Конники Буденного и красноармейцы Тухачевского шли в бой с одним залихватским девизом: «Даешь Европу!»

Это был сильный противник, однако польские генералы относились к командарму с презрением: дескать, что нам какой-то бывший поручик, вылезший в «красные маршалы»!

– Чем закончится война с Советами? – прямо спросил Пилсудский.

– Войско Польское скоро победит, – ответил я осторожно, – но до этого полякам придется отступить чуть ли не до самой Варшавы¹⁰. Тухачевский, хоть и допустит грубейшую тактическую ошибку, очень опасен¹¹.

– Это мальчишка! – фыркнул один из генералов. – Поручик! Он всю войну просидел в плену у немцев! Откуда ему было набраться опыта?

– Тухачевскому ни за что не удастся выбить наши полки из Киева! – надул щеки другой.

Я сдержался и промолчал, хотя обида жгла меня – оба чина смотрели на меня с глумливыми усмешками, и даже не телепату были ясны мысли этой парочки в генеральских погонах – дескать, жиденок-шарлатан случайно нашел портсигар, а теперь дурит нам головы всяким вздором.

Тогда я ощутил некую внутреннюю щекотку – мне до боли, до содроганья захотелось совершить маленькую месть и проучить генералов, отстегать их за глупый гонор и заносчивость.

Я был раздражен, да что там – взбешен. Обычно сильные эмоции мешают мне сосредоточиться, но холодная ярость, напротив, удесятеряет мою силу.

Хватило нескольких секунд.

– Пан маршал, – спросил я, – могу ли я сказать кое-что почтенным панам?

Пилсудский был хмур и задумчив и лишь кивнул.

Глядя в глаза тому из генералов, что сидел ближе ко мне, я сказал:

– Пан генерал зря скупает акции украинских сахарных заводов. В Киеве, Житомире, Херсоне и Одессе будут править большевики.

Лицо у генерала забавно вытянулось, челюсть у него отвисла, выказывая крупные зубы, желтые от курева, а смотрел ясновельможный пан на меня так, словно увидал перед собой ожившего покойника.

Переведя взгляд на генерала, сидевшего поодаль, я проговорил:

– Пани Малгожату смущает разница в возрасте, сильно смущает.

Чин побагровел и закусил пегий ус, а Пилсудский хмыкнул. Ему понравилось, как я задел офицеров.

Штатский не думал обо мне плохо, ему я ничего не открывал, но он сам не сдержал любопытства. Поерзав, штатский вежливо спросил:

– А мне вы не можете что-нибудь… э-э… сказать?

– Пусть почтенный пан не беспокоится насчет своей дочери, – ответил я. – Она непременно поправится. Ей уже лучше.

Увидеть больную девушку, лежавшую в постели, было легче всего – передо мной сидел отец, переживавший за ее здоровье.

– Как он мог узнать, что моя Басюня больна?! – воскликнул человек в штатском.

Насупленные генералы промолчали, а Пилсудский попросил оставить нас одних. Все покинули кабинет, и маршал спросил:

– Пан Мессинг, вы можете открыть мне мое будущее?

– Попробую, – сказал я без большой уверенности, поскольку прилив силы вполне мог смениться спадом.

Усевшись напротив Пилсудского, я закрыл глаза и сделал несколько медленных глубоких вдохов, погружаясь в то сумеречное состояние, когда раскрывается подсознание и то странное, что сидит во мне, обретает имя действия.

– Пан маршал проживет долго, – глухо сказал я, открывая глаза, – в почете и славе. Пан маршал будет министром и премьер-министром. Будет нелегко, но пан маршал справится.

– Сколько именно лет я проживу?

– Пятнадцать, пан маршал.

Пилсудский кивнул.

– Пан Мессинг, не хотели бы вы продолжить службу в Варшаве?

Я понимал, что маршал не доброту свою проявляет, ему просто хотелось иметь меня под рукою, но и мне это было на руку (каламбур получился!).

– Хотел бы, пан маршал.

Так закончился этот длинный-предлинный день, один из тех, что влияли на мою судьбу. Пилсудский определил меня писарем при штабе, вот я сижу и пишу – уже палец болит, и это я еще опустил всякие подробности. Как меня вели под конвоем по Варшаве, что я видел, о чем думал… Все! Хватит. Устал».

Документ 4

Немецкое психологическое общество Берлин, Фридрихштрассе, 23 мая 1927года.

Протокол эксперимента

Тема: исследования психологических способностей В. Г. Мессинга

Присутствовали: господа В. Штерн, К. Хорни, А. Адлер, К. Бирнбаум; в качестве иностранного наблюдателя – проф. И. Шпильрейн¹².

«1. В. Г. Мессинг продемонстрировал то, что обычно именуется телепатией, то есть восприятие чужих мыслей. Члены комиссии, а также студенты-добровольцы загадывали различные слова и выражения, записывая их в блокнотах, но Мессинг назвал их все, без ошибки. При этом двое студентов всячески мешали ему, мысленно проговаривая другие слова. Испытуемый вычислил их обоих.

Интересный момент: менталист не только угадал, куда, согласно заданию, положил свою ручку профессор Штерн, но и «взял», по его словам, глубинную мысль – господин В. Штерн еще год назад отнес на чердак своего дома одну из старых книг и забыл об этом. В. Мессинг выявил это старое воспоминание.

2. В. Г. Мессинг погружал добровольцев в гипнотический сон одной резкой командой: «Спать!» или вовсе отдавал подобный приказ без слов, мысленно, на что способен редкий гипнотизер. Проф. И. Шпильрейн высказался в том смысле, что отдача мысленных команд доказывает, что внушение производится не речью и пассами, а с применением неизвестного вида энергии. Мнение профессора занесено в протокол как особое, поскольку члены комиссии с ним не согласились.

В. Мессинг также показал свой давний прием, проехав вдвоем с профессором Хорни на его машине по обширному двору. При этом за рулем сидел Мессинг – с плотной повязкой на глазах, – а профессор расположился рядом и, положив руку на плечо водителя, мысленно отдавал команды: «влево», «вправо», «вперед». В. Мессинг, не видя дороги, несколько раз объехал двор, повинуясь профессорской мысли.

3. В. Г. Мессинг демонстрировал телекинетическое воздействие на мелкие и легкие предметы – перемещал по столу спички и пустой спичечный коробок, не прикасаясь к ним руками, вращал стрелку компаса.

При этом приборы фиксировали резкое усиление электрического поля вокруг его рук, а их прикосновение к добровольцам оставляло красные пятна, похожие на следы ожога.

В то же время усиливалась электропроводимость воздуха.

4. В опытах, поставленных членами комиссии, использовались различные экраны – из стекла, бумаги, металла, дерева, а также колпаки из подобных материалов. Опытным путем было установлено, что стеклянный колпак не затруднял передвижение предметов силою мысли. Перегородки из металлической сетки и жести, установленные между В. Г. Мессингом и добровольцами, мешали, но не препятствовали сеансу «чтения мыслей».

Проф. И. Шпильрейна это убедило в том, что при телепатии не используются электромагнитные колебания – они бы экранировались. Однако профессоров Адлера и Бирнбаума эксперименты не убедили.

5. Так называемая электроэнцефалограмма, полученная профессором Г. Бергером¹³, позволяет провести сравнительный анализ между ЭЭГ студентов-добровольцев и В. Г. Мессинга. Анализ показывает, в частности, что в обычном состоянии запись биотоков головного мозга В. Мессинга почти не отличается от ЭЭГ членов контрольной группы, однако когда подопытный входит в транс, демонстрирует каталепсию или «чтение мыслей», электрическая активность его мозга резко меняется (прежде всего по параметрам амплитуды).

6. Принимая во внимание, что метод энцефалографии, предложенный Г. Бергером, пока не получил широкого признания, комиссия не считает себя вправе делать выводы на его основе.

Тем более, что сам профессор Бергер, рассматривая возможности электроволновой модели для объяснения феномена экстрасенсорного восприятия¹⁴, счел их недостаточными.

7. Члены комиссии, заслушав доклад профессора Ф. Абеля о ранее проведенной им серии опытов, не пришли к единому мнению, однако признали, что уникальные психологические способности В. Мессинга требуют углубленного изучения, поскольку современная наука не в состоянии объяснить их».

Документ 5

Комментарий академика В. Бехтерева, директора Института по изучению мозга и психической деятельности:

«Ознакомившись с материалами комиссии и отчетом тов. Шпильрейна, могу сказать следующее: я утверждал и утверждаю, что все психические процессы сопровождаются рефлекторными двигательными и вегетативными реакциями, которые доступны наблюдению и регистрации.

Безусловно, что те психологические феномены, которые проявлялись у гр. Мессинга и изучению которых посвятила себя уважаемая комиссия, также можно наблюдать и регистрировать. Однако считаю, что, пока у психологии отсутствует аппаратура, способная исследовать живой мозг и все процессы, протекающие в его тканях, мы будем не в состоянии судить о тех проявлениях, которые именуются то «животным магнетизмом», то «экстрасенсорным восприятием».

Даже такое распространенное явление, как внушение (suggestion), то есть воздействие одного лица на другое путем непосредственного прививания идеи или эмоции к психической сфере самосознающего «я», не получило в научной среде определенного толкования.

Вопросы мысленного внушения не могут не интересовать человечество до тех пор, пока существование этого внушения не будет окончательно решено в том или другом смысле на основании достоверных данных. Ввиду этого собрание фактического материала, относящегося к данному вопросу, должно быть на первом плане, так как соответственная оценка этого материала и должна послужить к окончательному выяснению этого крайне важного и в то же время в высшей степени деликатного вопроса.

Если подтвердится, что в случаях такого рода мы имеем дело с настоящим мысленным внушением, то объяснение самих явлений с помощью передачи энергии от одного лица другому навязывается само собою.

Как бы то ни было, мы не должны упускать из виду, что вопрос о мысленном внушении постепенно выходит из области загадочного и неведомого, так как с развитием учения о психике как проявлении энергии и с открытиями Blondlot и Charpentier об исходящих из нервной ткани во время ее деятельности лучах самая возможность мысленного внушения становится явлением, ничуть не противоречащим нашим основным научным воззрениям.

Ввиду этого крайне желательно, чтобы к изучению явлений мысленного внушения серьезные научные деятели перестали относиться с пренебрежением.

«В одной работе, – говорит д-р Котик, – опубликованной мною несколько лет назад, я доказал, мне кажется, с достаточной убедительностью, что у нас во время мышления излучается из мозга особого рода энергия, названная мною психофизической, которая обладает способностью передаваться на расстоянии другим людям и вызывать в их мозгу такие же мыслительные процессы и образы, которые обусловливают ее возникновение в первом мозгу. Факт этот настолько установленный, что я считаю себя вправе исходить из него «как из вполне известного при объяснении совершенно необычайных и частью противоречивых новых фактов».

Но как бы ни решался вопрос об N-лучах, проблема передачи мысли на расстояние представляет собой самостоятельный вопрос, ибо предполагавшееся существование N-лучей дает лишь соответствующую почву для понимания передачи мысли на расстоянии в случае подтверждения самого факта передачи, но не более.

След., важнее всего удостовериться в том, существует ли самый факт или нет, имея в виду, что опыты в постановке Ch. Richet не дали окончательных результатов, ибо и сам автор говорит лишь о большой вероятности отражения (проектирования) мысли от мозга, а не об установлении самого факта.

А посему должен лишь согласиться с членами комиссии в том, что начатые исследования безусловно должны быть продолжены».

Записка В. Мессинга, адресованная проф. И. Шпильрейну:

«Пан профессор, вы просили описать, что я чувствовал, когда проводились опыты. Не знаю, чем вам поможет «опись» моих ощущений, но я никогда не упускаю возможности помочь ученым в исследовании того, что заключено во мне.

Не знаю, зачем профессор Адлер запускал генераторы Ван-Граафа¹⁵ и чего он хотел этим добиться, но работа этих аппаратов вызывала у меня болезненные ощущения в районе позвоночника, хоть и в легкой степени.

Вообще, должен заметить, что во время сосредоточения, когда я отстраиваюсь от внешних помех, легкие боли в позвоночнике случаются едва ли не в половине случаев. При этом слегка размывается зрение. Знаю, что глаза и спинной мозг составляют единое целое с головным, но уж какая тут связь, мне не ведомо.

Помимо того, электроразряды генераторов создавали помехи концентрации внимания – они будто разжижали мои усилия. Так бывает со мной в сильную грозу.

Когда я двигал спички, то чувствовал прилив тепла к ладоням. Замечу, что обычно я такими «фокусами» не балуюсь и на своих выступлениях не демонстрирую ничего телекинетического – от подобных упражнений сильно утомляешься.

Что касается чтения мыслей, то скажу прямо: у меня нет никакого желания чувствовать себя уникумом.

Считаю, что едва ли не большинство людей способно «брать» чужие мысли, просто не все одинаково развили в себе это умение. Далеко не все могут играть на скрипке, и лишь единицы достигают в этом виртуозного мастерства.

Я ведь тоже далеко не сразу научился разбирать чужие мысли – это сложно, пан профессор. Мысли человека наслаиваются друг на друга, сливаются, перемежаются цветовыми пятнами, полосами (похоже на помехи зрению, создаваемые старой, затертой кинопленкой).

И выделить в этой мешанине прерывистый и извилистый «поток сознания» весьма непросто. Мне это удается лишь потому, что я хороший «скрипач».

Документ 6

Из статьи корреспондента журнала «Мир сверхчувственный» В. Домбровского (Варшава, май 1928 г.):

«Вольф Мессинг – из тех людей, которые, по американскому выражению, сделали себя сами. Это молодой человек с пышной шевелюрой, глаза которого поражают умом, печалью и какой-то запредельной проницательностью.

Встречаясь глазами с этим человеком, ощущаешь нервный укол (и холодок сквозит по хребту…).

Создается такое впечатление, что в «зеркале души» Мессинга отражается некая сила, неявленная мощь, темная и грозная. Но не от лукавого, от Бога!

Слава Вольфа Мессинга уже затмила даже графа Калиостро.

Польша, Германия, Франция, Австрия, Бразилия, Аргентина – его знают везде. Выступлениям нашего менталиста рукоплескали по обе стороны океана, но что же думает о своем даре сам Мессинг? Как относится к этому необыкновенному феномену?

– Как к награде за то, чего я пока не совершил! – устало шутит он, принимая автора этих строк в гардеробной перед очередным выступлением. – Те способности, что проявились у меня еще в детстве и которые я развил тренировками, вряд ли можно назвать даром. Это благословение. Дядя Эфраим сказал однажды, что я отмечен Богом.

– Каково это – ощущать себя всемогущим?

– Ну, вы скажете тоже! Мое «всемогущество» на самом деле весьма относительно. Лишь тот человек, что отмечен Сатаной, ощутит себя всемогущим, поскольку будет испытывать вседозволенность. А я – обычный смертный, я зажат в тиски заповедей божьих, законов человеческих, запретов и табу.

Я, в принципе, способен вести себя без оглядки на окружающих, но моя совесть не позволит мне этого. Если человека, попирающего закон и обычай, не думающего об окружающих, можно сравнить с оленем, скачущим бездумно, напролом, куда глаза глядят, то я тогда – осторожно ступающий слон.

Нужно быть крайне простодушным человеком, чтобы получать удовольствие от внушения. Бывают, конечно, случаи, когда прибегать к гипнозу заставляет сама жизнь – в случае ограбления, например. Невозможно внушить вору подобающее поведение и желание следовать заповеди «Не укради», но отвести от себя угрозу разбойного нападения нужно. Такую защиту я и выстраивал несколько раз.

– Скажите, пан Мессинг, а любой ли человек поддается внушению?

– Редко, но встречаются люди… м-м… «непробиваемые», что ли. Как правило, их мозг устроен столь примитивно, что мыслей почти не рождает, а вся рассудочная деятельность сводится к удовлетворению элементарных потребностей.

Еще реже попадаются люди развитые, но с сильной, тренированной волей – эти поддаются внушению, но сопротивляются.

– А как вы относитесь к чтению мыслей с позиций морали и этики?

Мессинг усмехнулся.

– Понимаю ваш вопрос, – сказал он. – Дозволено ли разрушать последний оплот тайны? Можно солгать всуе, но врать в мыслях не получается. Да, мы пытаемся оправдать свои поступки и слова, ищем аргументы, убеждаем себя, но все равно думаем, не кривя душой. Подавляющее большинство людей скрывают свои мысли, боясь последствий, или просто опасаются выглядеть смешными, странными, иными, нежели все прочие.

И вдруг объявляется некто, читающий ваши мысли! Вот только разбираться с телепатией на уровне нравственности…

Понимаете, считать чтение мыслей аморальным нельзя – дар мой от меня совершенно не зависит, взять мысль для меня примерно то же самое, что почуять запах дыма, сидя у костра, или увидеть голубое небо в ясный день. Чужие мысли как бы сами приходят ко мне, я не могу заставить себя не воспринимать их.

С другой стороны, я волен раскрывать чужие секреты или хранить их. И вот тут-то и начинается зона моей ответственности, сфера действия правил, которые я давно уже установил для себя.

Я не позволю себе предать огласке людские тайны, если только они, эти тайны, не несут вред ближнему.

К примеру, если я узнаю, что затевается преступление, то сообщу о нем в полицию или предупрежу того человека, которому грозит опасность.

– Это утешает, пан Мессинг! Скажите… А вот вы гастролировали в Южной Америке. В Бразилии, если я не ошибаюсь, говорят по-португальски. А мысли бразильцев?

– А-а, вот вы о чем. Разумеется, бразильцы думали на португальском. В этом смысле, конечно, перед телепатом стоит еще один барьер – языковой.

Я слышу мысли китайца, но не понимаю, о чем они. Извините, я уловил вашу мысль – вы подумали: а как же он тогда выступал перед публикой в Рио-де-Жанейро или в Париже?

Разумеется, языков я не учил – могу сносно объясниться по-немецки, немного по-русски, и все на этом. Мне помогает, если можно так выразиться, второй, более глубинный слой мышления – образы.

Мыслеформы бывают разные – это цветовые пятна, размытые фигуры или яркие картинки. Это чем-то напоминает, весьма отдаленно, немое кино¹⁶. Нам же все понятно, когда мы следим за приключениями Чарли Чаплина, верно? Вот так же с мыслеобразами.

– А что говорят ученые о ваших способностях?

– Ничего не говорят. Суровые «разоблачители» априори считают меня шарлатаном, а исследователи, взыскующие новых истин, разводят руками – дескать, наука тут бессильна.

– А сами вы как полагаете?

– Я даже не психолог, не физик, для науки я никто. Мне трудно сказать, как я устроен, как работает моя голова. Именно поэтому я обычно соглашаюсь на обследование, когда ученые просят меня стать подопытным «кроликом». Ради бога, я согласен.

Само собой, я выписываю научные журналы, интересуюсь состоянием наук, которые хоть как-то могут объяснить, почему Вольф Мессинг не такой, как все – психологии, биологии, физики.

Не знаю… Лично мне кажется, что мозг излучает какие-то таинственные лучи или волны, именно они и передают наши мысли на расстояние. Они же, эти не открытые еще волны, ответственны и за внушение. Так я думаю.

Энергия мозга совершенно не исследована, мы только-только подбираемся к электрической ее составляющей. Человеческий мозг вырабатывает ток, способный поддерживать горение лампочки в фонарике. Мало этого или много? Как сказать?

И можно ли ограничивать работу мозга одними лишь электромагнитными явлениями? Да, никакие другие пока не уловлены нами, но что в этом удивительного? Чтобы уловить радиоволны, потребовалось создать радиоприемник. Детектора гипотетических психоволн не создано, но разве отсутствие радиосвязи помешало Герцу доказать существование волн электромагнитных?

– И самый-самый последний вопрос, пан Мессинг. Если бы вам удалось выпустить джинна, и он в благодарность позволил загадать одно желание, каким бы оно было?

– Я бы подарил джинну свободу, чтобы он перестал быть рабом лампы».

Документ 7

Письмо В. Г. Мессинга З. Фрейду¹⁷:

«24 мая 1928 года, Варшава.

Здравствуйте!

К стыду своему, отвечаю вам лишь сегодня, хотя письмо ваше получил еще неделю назад. Вы завели разговор о внушении, интересуясь моим мнением на этот счет.

Боюсь только, что ответ вас разочарует, ибо я не теоретик, а практик.

Полагаю все же, что за внушение и прочие «выверты» мозга ответственна некая эманация или поле неизвестной пока природы.

Разумеется, «бритву Оккама» никто не отменял, и плодить новые сущности без счету недопустимо. Но если суть действительно новая, небывалая ранее, зачем же резать по живому?

Я иногда задумывался над тем, какое большое место в моей жизни занимает внушение. Постоянно я что-то внушаю, буквально мимоходом. Прохожий узнает меня, а я не хочу задерживаться – и даю ему посыл забыть о Мессинге. Мысленно поторапливаю официанта или внушаю к себе почтение у громилы. Когда спешу, раздаю сигналы направо и налево, чтобы люди сторонились, уступая мне дорогу.

Я прекрасно помню, как впервые воспользовался своим талантом, сев в поезд до Берлина – тогда для меня, мальчишки без гроша в кармане, голос контролера, вопросивший: «Ваш билет!», прозвучал, как приговор строгого судьи.

Я поднял какую-то бумажку с пола и протянул ему, моля небеса помочь, и контролер спокойно прокомпостировал обрывок…

Мне было совершенно непонятно, что же случилось, и позже я не пользовался своим даром, чтобы, скажем, «купить» булку за обертку, хотя меня шатало от голода.

Совестно было, да и нельзя же себе потакать – преступая закон по мелочи, привыкаешь жить по-воровски, и отучить себя от этой пагубной привычки весьма непросто.

Хотя мне понятна тяга преступника нарушать установленные обществом и Богом заповеди – искушение бывает подчас сильнее воли.

Что же касается так называемого «ясновидения», то здесь для меня полный мрак и туман. Я понял лишь одно – предсказать будущее очень сложно. И это неблагодарное дело – пророчество – тем труднее дается, чем мельче объект провидения.

Легко, как ни странно, оперировать судьбами государств и народов, поскольку эти сущности чрезвычайно инертны, и требуется совпадение целого ряда факторов, чтобы рухнула империя или вымерла нация.

Если вы, обладая психической силой, видите проезжающий автомобиль и пробуете узнать, что с ним станется через час, то все ваши попытки будут тщетны.

Слишком много тех самых факторов надо учесть: скорость, марку авто, мощность двигателя, состояние покрышек и дороги, погоду, манеру вождения, силу и направление ветра, и прочая, и прочая, и прочая. Хуже того, все эти влияния совершенно хаотически меняются, то усиливаясь, то ослабевая. Одни факторы перестают действовать вовсе, зато активизируются другие.

Никакого мозга не хватит на вычисления, хотя я понятия не имею, что происходит у меня в голове, когда я впадаю в транс и мне открывается грядущее.

С одной стороны, это даже радует меня, ибо приближает к обычному человеку, далекому от моих психодинамических «заморочек» – я четко вижу то, что случится с Польшей и поляками, а вот моя собственная судьба оказывается скрыта от меня пеленой Майи.

Какие-то основные, самые важные вещи мне известны – то, что я женюсь, например, но ведь подобное о себе может сказать практически каждый человек.

Все мы подвержены великому биологическому циклу – рождаемся, растем, взрослеем, влюбляемся, женимся, рождаем собственных детей, растим их, следим за тем, как они взрослеют, тетешкаем внуков, умираем.

Любое живое существо, будь то дерево или зверь лесной, проходит, так или иначе, этой круговертью, подчиняясь позывам природы.

И в этом обороте поколений мелькну и я, вспыхну искоркой и погасну. Таков мой удел, как и всякого иного.

Правда, мне все же ведомо чуть больше, чем простому смертному. Я знаю, например, что у меня не будет детей.

Мне тридцать лет, еще сорок пять впереди – бездна времени.

Я выступаю уже без огонька, часто даже без удовлетворения – стал профессионалом и могу, наверное, все представление провести, думая о других вещах.

Мои «психологические опыты» стали для меня работой, добычей средств к существованию. Я по-прежнему никого не обманываю, «играю» честно, «по правилам», но сути своего дара все так же не понимаю.

Не ведаю, не разумею, чем мой мозг отличается от мозга среднестатистического человека, что в нем не так, откуда я черпаю энергию.

Меня все эти тайны порою тяготят, но я давно уж свыкся с ними.

И все же… И все же на душе у меня становится тепло от одной мысли о том, чем я владею, каким божьим даром, какою психической силой. Просто очень хочется понять, что же это за сила, что за тайна природы скрыта в ней.

Иногда я специально выкраиваю время для того, чтобы позволить ученым ставить надо мной опыты да измышлять гипотезы. Правда, чаще всего я сталкиваюсь с такими же «разоблачителями», которых хватает на всяком выступлении. Они авторитетно объясняют соседям, что все подстроено, что в программе сплошные фокусы, ловкость рук и сплошное «мошенство».

Бывает, я так устану от объяснений и уверений в своей честности, что уже не злюсь даже, а кротко спрашиваю: «Зачем мне вас обманывать? Для чего? Смысл-то какой?»

А в ответ глубокомысленные улыбочки невежд…

Ученые, живота не жалеющие на поприще борьбы со лженаукой, напоминают мне людей в футляре. Они успешно закупорились в своих раковинах, в башнях из нержавеющей стали, и не пускают к себе новые мысли, идеи, факты.

Это не искатели истины, а хранители старого, устоявшегося знания. Пусть даже ошибочного, но зато принятого и одобренного большинством научного синклита.

Хочется верить, что лет через сто явятся новые гении, дарующие миру теории, объясняющие многое из того, что ныне отторгается.

Смешно и грустно. Удобная, конечно, позиция – раз уж нечто необъяснимо, значит, этого не существует. Вот только тогда следует признать, что современная наука познала Вселенную во всем ее многообразии, а это далеко не так.

Увы, такова человеческая природа: теоретики обрастают учениками и последователями, им выделяются средства и вручают премии. Само собой, они станут защищать свои привилегии от дерзких умов, покушающихся на окончательность познания.

Идет борьба, подчас весьма ожесточенная, хоть и незримая, и вот новое пробивает себе дорогу, и перед взыскующими истин открывается новая бесконечность…

Ох, что-то я разговорился! Засим прощаюсь.

Ваш Вольф».

Документ 8

Метапсихологический институт Париж, Фобур-Сен-Оноре 5 мая 1931 года

Протокол научных исследований

Тема: психологические испытания В. Г. Мессинга

Содержание: описание экспериментов, поставленных доктором Эуженом Ости¹⁸, директором Парижского метапсихологического института:

«В течение двух дней я и мой сын, инженер Марсель Ости, проводили опыты по телекинезу. Испытуемым, на добровольных началах, выступил господин Вольф Мессинг, гражданин Польши.

В наших опытах в качестве контроля для регистрации невидимой субстанции (психодинамического или психофизического поля), которая якобы излучается человеком в момент телекинеза, использовались инфракрасные лучи. В схему был включен гальванометр, присоединенный к прибору, трансформирующему инфракрасные лучи в электрический ток.

Суть эксперимента заключалась в том, что испытуемый, сидя спиной к столу, на котором лежал носовой платок, силой мысли сдвигал его на край стола и сбрасывал на пол. Во время сеанса, проводившегося в темноте, в ультрафиолетовых невидимых лучах производилось фотографирование.

Снимки подтверждали: испытуемый с места не сходил, руками не действовал, а платок, тем не менее, сдвигался.

На многочисленных электрограммах, регистрировавших сигнал от гальванометра, фиксировалось прохождение (вблизи от установленного на столе предмета) инфракрасного луча.

Когда пучок инфракрасных лучей, направленный на объект, пересекался с тянущейся к тому же объекту невидимой субстанцией, кривая на электрограмме делала резкий изгиб в виде двойного зубца.

Это может означать, что невидимая субстанция частично поглощает инфракрасные лучи. Таким образом, явилась возможность по объективным электрографическим данным следить за поведением невидимой субстанции, и эти данные совпадали со словесными показаниями господина Мессинга о ее перемещениях в пространстве, ее воздействии на объект.

На следующий день мы изменили эксперимент.

Господин Мессинг был усажен за стол, на котором стояли однорычажные весы, их чаша находилась на вертикальном подвижном штоке. Шкала весов была отградуирована на предел измерений от + 5 до – 5 граммов. Весы Марсель связал с самописцем, установленным в соседнем помещении. На бумажной ленте его происходила запись измеряемых весовых нагрузок в динамике процесса, то есть все строго документировалось.

Рядом на тумбе установили настенные маятниковые часы в деревянном футляре. Здесь же рядом находились вторые весы, аналогичные по конструкции первым, но с большим масштабом градуировки шкалы: на +20 граммов и —20 граммов. Эти весы с самописцем не были связаны, и наблюдение за их показаниями велось только по шкале прибора – сотрудник лаборатории записывал, насколько отклонялась стрелка.

Поверхность стола перед В. Мессингом была покрыта белой бумагой, разграфленной на клетки, в которых находились различные предметы – спичечный коробок, спички, колпачок от ручки, листок из блокнота.

Испытуемый сидел на стуле перед столом, сложив руки на коленях. Лицо его было неподвижно, он часто, но размеренно дышал, достигая необходимой концентрации.

В. Мессинг сумел поочередно передвинуть все предметы, которые лежали на столе – их перемещение фиксировалось по направлению и пройденному расстоянию.

Весьма показательными вышли опыты с чашей весов.

Они повторялись неоднократно, не менее десяти раз. Чаша по желанию В. Мессинга или по моей просьбе поднималась то вверх, то вниз, совершая полную амплитуду движения, то есть от +5 граммов до —5 граммов по шкале прибора.

Опыт этот испытуемый проводил, стоя у стола. Весы закрывались футляром. Чаша (обычной формы полусферы) имела диаметр в пределах 50 миллиметров. Весы находились вблизи от кромки стола – испытуемый не касался столешницы, а руки держал за спиной.

Весы эти были очень чувствительны, и, чтобы убедиться в отсутствии влияния потока воздуха на чашу, Марсель закрыл их стеклянным колпаком. И в этом случае, как и без колпака, опыт проходил успешно – изменение положения чаши не только наблюдалось визуально, но и регистрировалось самописцем на бумажной ленте.

По словам испытуемого, телекинетические упражнения для него не являются основными по роду деятельности, поэтому, сказал он, не стоит ждать «особой натренированности». С другой стороны, и в случае телекинеза, и в случае телепатии мы имеем дело с одной и той же энергией мозга, но в разных проявлениях ее воздействия.

То есть суть проблемы именно в этой психофизической энергии. И если нам удастся разобраться в ее природе, это позволит объяснить все те феномены, которые имеют место.

После двухчасового перерыва часть опытов была повторена. При этом испытуемый подвергался длительному воздействию гостя института – ламы Норбу Римпоче, настоятеля монастыря Лха-дзонг, что в Тибете. Около часа его высокопреподобие ходил вокруг В. Мессинга, осеняя испытуемого руками, касаясь пальцами его головы и бормоча странные молитвы, которые буддисты зовут мантрами.

По уверениям ламы, тем самым душа и разум В. Мессинга «выйдут за пределы черепа, объемля вселенную и познавая семь счастливых драгоценностей…»

Из отчета В. Мессинга:

«От ламы исходила большая психическая сила, и я видел, как он кивал одобрительно, шаря в воздухе вокруг моей головы и бормоча, как перевел толмач: «Очень хорошая аура, светлая.»

Пара музыкантов, прибывших с ламой, молчаливых и диковатых, сидели в углу, прямо на ковре, и тихонько наигрывали – один на дудке и крошечном барабанчике, а другой меланхолично ударял маленькими металлическими тарелочками, звон которых не гас целыми минутами.

С жаровни – еще одного инструмента ламы – тянуло ароматным дымком, и я, постепенно цепенея, впал в транс. Может, то состояние, которое я испытывал, будет неверно называть трансом, но других слов не подберу.

Я и был, и не был одновременно, ощущая очень странное, скорее неприятное чувство нервного взрыва. Я будто бы покинул телесную оболочку, и моя душа заполнила весь мир – я видел свое тело, бритоголовых музыкантов в оранжевых накидках, сухонького ламу в смешной шапке с гребнем, профессора Ости.

Я видел весь Париж, одновременно зрением человека, гуляющего по бульварам, и с птичьего полета. Я видел весь мир, я мог греть руки, катая в ладонях далекую звезду, и отряхивать с волос туманность.

Я все понимал, вот только перевести открывшиеся мне истины на человеческий язык не получалось – речь не могла вместить их. Это было все равно, что описать радугу, пользуясь черным и белым цветами.

Я все мог – и ничего не хотел, как пресытившееся божество. Для меня не существовало тайн и загадок, я видел прошлое и будущее – как мои далекие предки изгоняли саблезубого тигра из пещеры, как египтяне складывали великую пирамиду, как неустрашимые викинги подплывали к берегу и весело скалились в предвкушении разбоя, как бесшумно гремели пушки под Аустерлицем. Как в дыму и пламени сойдутся сотни танков близ какой-то русской деревушки, как взлетит громадная ракета, как медленно и грозно восклубится «гриб» чудовищного взрыва.

Я был везде и нигде, легким усилием мысли материализуясь там и тогда, где и когда хотел.

Трудно сказать, сколько прошло времени.

Мне показалось, что минула вечность, пока я не «сдулся», не вернулся в крошечное человеческое тело.

Очнувшись, я узнал, что минуло всего пятнадцать минут. Марсель Ости был бледен, у него по щеке текла кровь.

Профессор, запинаясь, объяснил, что, пока я лежал, как мертвый, многие предметы приходили в движение – стулья, книги, приборы. Один из стеклянных колпаков разбился, с силою ударившись об стену, и осколком порезало щеку Марселю.

И только один лама был доволен: он ласково щурился, кивал мне одобрительно и прищелкивал языком – «Большая сила! Очень большая!»

Норбу Римпоче пожелал поговорить со мной в уединении. Доктор Ости любезно предоставил нам свой кабинет.

Лама начал издалека, сначала выразив свое приятное удивление тем, что и в Европе есть люди, не чуждые духовной практики, затем помолчал и сказал негромко:

– Способен ли ты видеть то, что есть и чего нет? Можешь ли прозревать случившееся вчера, и то, что произойдет завтра?

– Предсказывать будущее? – перевел я его словарные изыски на язык европейского упрощения.

Лама улыбнулся и покачал головой.

– Предсказатели – это чернорабочие судьбы. Они видят туман, в пелене которого скользят полуразличимые фигуры, и гадают о том, что явил им промельк грядущего. Но зрящие мглу не увидят того, что скрыто в потемках. И лишь таким, как ты, чей мозг разбужен, дано увидеть то, что суждено.

– Я видел, что случится через восемь или девять лет.

Лама построжел.

– Да, грянет великая битва, и в ней сгинут миллионы. Вчера я прошелся по улицам этого города и наблюдал тление душ – люди пьют и веселятся, грешат в угоду злу и даже не подозревают, что уже мертвы. Они лишены здорового начала и даже не догадываются, что кричат и беснуются в плену иллюзий, добиваясь извращенных услад. Придет время, и они погубят свои души предательством, а те, кто ныне здоров и надеется, умрут.

– Грустно, – согласился я. – Но почему, коли уж я способен видеть будущее, я плохо различаю себя самого? Моего отца, моих близких?

– Таков наш удел, – улыбнулся лама. – Чтобы рассмотреть себя самого, нужно зеркало. Ты хочешь знать, что станется с тобой?

– Я знаю, когда умру, и что у меня не будет детей.

Его высокопреподобие даже зажмурился от удовольствия.

– Славно, – сказал он. – Все сходится. То, что ты будешь лишен потомства, не считай попущением богов. Тебе нельзя иметь детей, иначе ты передашь свой дар им, а в этом человечеству пока отказано – люди не готовы раскрывать свои мысли, ибо они не чисты и отягощены злом. Любой негодник, могущий читать в головах, станет величайшим преступником, ибо власть его будет неизмерима…

Что ж, пришла пора прощаться. Я узнал все, что хотел, и ко мне вернулся покой. Ты на светлой стороне, и никогда не переступишь границу тьмы. А что до войны… Она неотвратима. Вожди ведут свои племена, и тебе не сбить их с пути. Ты обычный смертный, твое желание предотвратить гибель многих понятно – и тщетно. Может ли паучок своими тенетами задержать колесницу? Но именно на войне ты встретишь свою женщину. Прощай.

Я встал и поклонился, сложив ладони перед грудью, будто в смирении перед учением Будды».

Документ 9

Метапсихологический институт Париж, Фобур-Сен-Оноре 5 мая 1931 года

Отчет В. Мессинга:

«Сначала опыт показался мне совсем неинтересным и даже скучным – я разделся и лег в большую ванну, полную воды с температурой тела – 36,6 градусов. Лицо мое полностью закрывала легкая маска с трубкой для дыхания, а солевой состав воды был подобран с таким расчетом, чтобы я мог как бы зависнуть, полностью погрузившись.

Коварство профессора Ости я ощутил позже, а поначалу испытал странные ощущения – организм мой будто искал некие точки соприкосновения с окружающим миром. И не находил их.

Вися в теплой воде, ничего не видя и не слыша, я почувствовал примерно то же, что в экзерсисах с Норбу Римпоче – растворение.

Я не ощущал собственного тела – сила тяжести на меня не действовала, и даже ответить верно, вишу ли я вниз или вверх головой, не представлялось возможным.

Наверное, стоило мне резко задвигаться, заболтать ногами, и я бы почувствовал сопротивление воды, но как раз совершать резкие движения было нельзя по условиям эксперимента.

Вскоре я утратил всякую связь с реальностью. Мягкий ободок маски перестал ощущаться, и мир пропал, его не стало. Я висел…

Нет, это неверно. Что такое «Я»? Мое тело? А тела не было!

Мы ощущаем себя, покуда наши рецепторы сигнализируют мозгу: холодно, дует ветер, или – жарит солнце, хлещет дождь.

Под ногами или крутой склон, или ровная площадь. Но когда все рецепторы разом прекращают слать свои «донесения», мозг пасует.

Что это за «Я» такое? Мозг висит в пустоте?

Но мы же не ощущаем свой мозг! И получается, что «Я» – это невразумительная «душа». Это одно из тех понятий, смысл которых ясен всем, но вот сформулировать дефиницию никто не в состоянии.

Итак, моя душа, отделенная от тела, висела в пустоте.

Где тут верх, а где низ – непонятно, да и несущественно. Бесконечность не знает направлений и координат.

Да, опыт оказался куда как интересен!

Ощущая позывы к панике, к отчаянию, я их подавлял, но и воля таяла, словно растворяясь в воде с температурой здорового тела.

Мозг, не получая более никакой информации извне, прокручивал одни и те же мысли, как заезженная пластинка.

Мое «Я» исчезало, душа распадалась на какие-то свои непостижимые атомы. Я пропадал в черной пустоте, становился ею, переставал быть.

Мне кажется, что в самую последнюю секунду перед тем, как кануть в небытие, мое сознание сделало судорожную попытку опознаться, вернуть себя.

Я не зря пишу именно о сознании, а не о себе самом – с самого начала эксперимента я впал в дремотное состояние, походя на ленивого отдыхающего, что загорает на пляже и ни о чем не думает.

Мое «Я» медленно возникало из ниоткуда. Я стал ловить мысли – они были нечеткими, но зато эмоции пробивались ясно.

Профессор Ости беспокоился за мою психику, а Дюбуа отчаянно скучал.

В тот момент я находился в некоем сумеречном состоянии, приближаясь к безумству. Мне, например, чудилось, что ни рук, ни ног не осталось, поэтому лучше всего подать SOS мысленно.

Вот я и стал слать свой сигнал, посылая профессору Ости неслышный крик: «Вытащите меня отсюда!»

Сразу же, хоть я и потерял чувство времени, меня освободили из плена пустоты. Я испытал блаженнейшее ощущение, коснувшись задним местом дна ванны – это Дюбуа спустил воду.

Сразу пришло ощущение холода, чувство, что у меня есть конечности, что вот он – верх, а вот – низ.

И все-то в порядке, и никакой пустоты!

Больше я в таких опытах не участвую».

Документ 10

Парижский университет

Коллеж Сорбонн

Лаборатория психологии

РАБОЧАЯ СТЕНОГРАММА

Дата и место: 18 сентября 1932 года. Париж

Собеседники: Люсьен Леви-Брюль, профессор психологии Сорбонны; Пьер Жане, профессор психологии Коллеж де Франс; Анри Бергсон, психолог и философ; Жорж Дюма, профессор психологии Сорбонны; Шарль Блондель, профессор психологии в университете Страсбурга; Анри Пьерон, профессор психологии Коллеж де Франс; Вольф Мессинг, менталист.

Лист № 1

ЛЕВИ-БРЮЛЬ: Позвольте мне, как старейшине, открыть наше собрание. А собрались мы здесь, чтобы обсудить… Да, господин Дюма?

ДЮМА: Мне понятно ваше смущение, господин Леви-Брюль.

В кои веки представители академической науки столкнулись с реальным психологическим феноменом! Думаю, что не стоит акцентировать внимание на роде занятий господина Мессинга. Подумайте сами: чем и как телепату добывать хлеб насущный?

И способен ли человек изучить сам себя?

Наша задача – обсудить редкое психологическое явление, выработать хоть какие-то подходы к решению тех загадок, которые подбрасывает нам человеческий мозг, эта тайна из тайн. Господин Блондель, вы, кажется, изъявили желание поработать переводчиком?

БЛОНДЕЛЬ: Да, месье. Господин Мессинг плохо говорит по-французски, зато знает немецкий, а я владею обоими этими языками. Господин Мессинг! (обращается на немецком)

МЕССИНГ (переводит Ш. Блондель): Господа! Я рад тому, что вы уделили мне немного своего времени, и ценю это. Вопрос, однако, в том, что современная наука лишена соответствующих снарядов для изучения работы мозга напрямую, и все исследования касаются либо физиологии, либо не выходят за рамки умозрительных рассуждений. Я, конечно, могу продемонстрировать свои умения, но приблизит ли этот показ будущие открытия?

Уже не однажды мне доводилось подвергаться самым тщательным обследованиям в Варшаве, Берлине и Вене. К сожалению, очень часто я сталкивался с откровенным недоверием и подозрением. Нет-нет, я далек от того, чтобы обижаться – реакция людей на необычное и необъяснимое вполне понятна. Удивляет, конечно, что многие ученые занимают ту же позицию, что и обыватели – или упорно отвергают факты, или стремятся разоблачить мои, с позволения сказать, «фокусы».

Поверьте, господа, будь я фокусником, то не искал бы возможности подвергнуться исследованиям. Мне самому важно понять, что я делаю и как это у меня получается, поскольку никакого удовольствия от своих способностей не получаю. Засим отдаюсь на ваши суд и расправу!

ЛЕВИ-БРЮЛЬ: Спасибо, господин Мессинг. Высказывайтесь, коллеги. Что, господин Жане?

ЖАНЕ: Подайте пример!

ЛЕВИ-БРЮЛЬ: Откровенно говоря, мне претит заниматься так называемыми психологическими феноменами, поскольку на этом поприще процветает шарлатанство. К сожалению, легковерных людей очень много. С другой стороны, нельзя все, выходящее за пределы обычного опыта, относить к дешевому трюкачеству.

Вот здесь, в этих папках, собраны доказательства «психологических опытов» господина Мессинга. Сюда вошли результаты исследований, проводившихся нашими коллегами за рубежом. Я внимательно ознакомился с ними и сделал осторожный вывод: здесь изложены именно факты. Их можно по-разному интерпретировать, но они – сугубая действительность.

Лично я, разрабатывая основы первобытной логики, склонялся к мнению господина Фрейда, считавшего телепатию рудиментарным средством общения между людьми… Вам слово, господин Жане.

ЖАНЕ: Коллеги, мы все давно специализируемся на чем-то одном, поскольку психология необъятна. Господин Леви-Брюль избрал стезю логики, господин Бергсон – интуицию, господин Блондель – эмоции, и так далее.

К сожалению, специалистов по телепатии не существует, но разве мы с вами недостаточно осведомлены в своем предмете, чтобы ответить на новый вызов? Почему телепатия однозначно признается небывальщиной, а вот гениальным догадкам нашего мозга никто не удивляется?

ПЬЕРОН: Вероятно, потому, что опыты Максвелла или Ньютона можно повторить, а вот проделки Бальзамо – увы.

Однако разве легко воспроизвести состояния ума гениев в моменты озарений? Почему никто до сих пор не объяснил природу телепатии или, по крайней мере, не доказал, что ее не существует? Да потому что истинных телепатов – считаные единицы, и далеко не все из них согласны, как господин Мессинг, довериться ученым. Я лично все последние годы посвятил анализу мозговой деятельности и не скажу, что сильно преуспел в этом. Мы изучаем в телескопы Луну и далекие звезды, но до сих пор не имеем понятия о феномене мышления. Я исхожу из того, что мозг материален и все процессы, происходящие в этом вместилище разума, также имеют вполне вещественную основу.

Я решительно отвергаю положения Мейерса о «фантасмо-генетических центрах» и прочую мистику – нельзя смешивать реальные случаи чтения мыслей с медиумами, оккультизмом и тому подобным. Я больше склоняюсь к волновой теории телепатии, если рассуждать о предпочтениях, но, опять-таки, у нас нет результатов исследований по данной тематике.

(Окончание на листе № 2. Записывали: М. Роже и К. Дюваль)

Лист № 2

ЛЕВИ-БРЮЛЬ: Коллеги, продолжаем обсуждение опытов, поставленных группой Дюма и Пьерона.

ДЮМА: Уже не один десяток лет на подмостках второстепенных театров и балаганов даются представления так называемого ясновидения или отгадывания мыслей.

Представления эти состоят в том, что на сцене находится отгадчица с завязанными глазами, а среди публики ходит ее помощник, которому публикой показываются те или другие вещи, или он сам, проходя между рядами стульев и осматривая предметы, находящиеся в руках или в карманах у зрителей, опрашивает о них отгадчицу и обыкновенно без промедления получает верные их обозначения.

В некоторых случаях для большей иллюзии помощник держит отгадчицу за руку, но это ничуть не обязательно; по крайней мере на тех представлениях «ясновидения», которые видел я, дело обходилось без всякого посредничества.

Нет надобности говорить о том, что эти представления «ясновидения» кажутся зрителям большой загадкой, причем мысль все время колеблется между двух возможностей: либо это фокус, либо дело идет о явлении, представляющем до сих пор еще не разрешенную научную загадку.

Как бы то ни было, вышеуказанные явления оставались загадкой не только для широкой публики, но, по-видимому, и для науки.

Сразу скажу, что мои высказывания не касаются господина Мессинга, поскольку опыты, поставленные с его позволения, были, на мой взгляд, чистыми, то есть безо всякого намека на жульничество.

ПЬЕРОН: Опыты проводились множество раз – Брауном, Бишопом, Кернси, Подмором, Цельнером, Фере, Рише, Бутлеровым – список можно продолжать. Но основной проблемой исследований была и остается одна – исключительно редкие случаи достаточно сильно выраженных способностей у испытуемых.

До встречи с господином Мессингом наблюдал развитую склонность к телепатии у Софьи Штаркер – ровно двадцать лет назад. Умения этой девушки долго изучались докторами Котиком и Певницким.

БЕРГСОН: Иначе говоря, надежды господина Мессинга на некий прорыв в наших знаниях о телепатии не оправдались. Но я бы хотел несколько сместить акценты. Ведь господин Мессинг представил нам также несколько поразительных случаев того, что можно назвать предвидением. Вот тут я, извините, пас!

Можно себе представить, хоть и с трудом, что наш мозг является своего рода приемником и передатчиком, но как его маленькие серые клеточки умудряются узнавать будущее?!

Возможно ли это в принципе? Скажу как философ: чтобы ответить на эти вопросы, необходимо сперва понять, что есть время. Если человек действительно способен видеть то, что произойдет завтра или год спустя, как нам определить суть? Вычисляет ли пророк будущее событие, исходя из тех данных, которыми он располагает в настоящем, или каким-то, бестелесным образом переносится в грядущее? В этом случае смазывается вся картина мироздания! Получается, что будущее уже существует!

П Ь Е Р О Н: А меня, признаюсь, заинтересовали сами пророчества. Заинтересовали и запугали. Да-да, господа! Например, месье Мессинг уверяет, будто бы в Германии сменится власть и уже в следующем году там начнут преследовать евреев. И не просто преследовать, а целенаправленно уничтожать! Мессинг употребил одно слово… Вот, я записал: «Холокост»! Месье телепат утверждает, будто бы немцы соорудят особые концентрационные лагеря, куда станут сгонять евреев, чтобы истреблять их сотнями тысяч и миллионами!

БЛОНДЕЛЬ: Я, конечно, не в восторге от «бошей», но то, о чем заявляет месье Мессинг, слишком чудовищно. В конце концов, немецкая нация обладает весьма развитой культурой, слишком развитой, чтобы позволить себе те непотребства, которые якобы «узрел» наш прорицатель!

ЛЕВИ-БРЮЛЬ (вздыхая): Боюсь, что подобная дискуссия выходит за пределы нашей компетенции…

(Окончание листа № 2. Записывали М. Роже и Е. Ламондуа)