Read the book: «Исповедь изгоя»

Глава первая.

У подножья к успеху

Душа Егора Чурсина, идущего по родному городу, ликовала. Для неописуемой радости были причины, да еще какие! Сын рубщика мяса на колхозном рынке и сын уборщицы, работающей в продуктовом магазине, закончил университет и стал историком. Закончил он его с отличием, сам выбирал себе место на огромной карте Советского Союза. В сентябре ему предстояло работать в самом престижном вузе областного центра – кооперативном институте. Все пять лет учебы Егорка по-настоящему «пахал», себя нисколько никогда и нигде не жалел. Всему и всем отдавался до конца. История КПСС, как предмет и как наука, для выходца из простой крестьянской семьи всегда была на первом плане. С коммунистами и с коммунизмом он связывал очень большие планы, свои потаенные мечты. Он сам себе выбирал дорогу в жизни. О том, что хочет стать Генеральным секретарем ЦК партии, пусть даже первым секретарем областного комитета партии, он никому не говорил. Не делился об этом и со своими родителями. К их советам он не прислушивался. И все это он делал сознательно. Даже потому, что они были малограмотными людьми и мало что «петришили» в этой жизни. Николай Иванович, его отец, едва-едва закончил восьмилетку, затем курсы шоферов. Потом была армия, служил в Казахстане. Солдат возил начальника полигона. Вернулся опять в свой родной город Марьино.

Вскоре стал крутить баранку на старенькой полуторке, развозил продукты питания с районного склада по сельским магазинам. Только через пять лет по-настоящему влюбился в девушку Надю, работающую в продуктовом магазине уборщицей. Он давненько заприметил стройную девушку, которая при встрече с ним почему-то отворачивала свое лицо в сторону. Боялась, наверное, высокого и костлявого парня. А, может быть, наоборот, стеснялась его. Чурсин, чем чаще приезжал в этот магазин, тем больше убеждался, что влюбился в эту девушку. Молодые люди поженились.

Через три года у них появился сын, нарекли его Егором. Почему они назвали его так, они и сами по-настоящему не знали. Вполне возможно, первенца нарекли в честь Егора Александровича Нестерова, который ворочал всей торговлей в районном центре. Чурсиным всегда нравился этот мужчина, который по возрасту годился им в отцы. Он был высокого роста и довольно симпатичный. К тому же, он был очень суровый к своим подчиненным, все его боялись. О жестких нравах торгаша ходили целые легенды. Родители почти ничего об этом человеке своему сыну не говорили. Однако о том, что он помог сделать им «карьеру», не выдержали и сказали.

За все пять лет обучения в университете Егор Чурсин с родителями очень мало виделся. Приезжал домой только на революционные праздники. В воскресные дни он домой почти никогда не ездил, хотя до Марьино на поезде было рукой подать. Если и приезжал, то очень и очень редко. Не до этого было, он настойчиво учился. В воскресные дни иногда просиживал в областной библиотеке с утра до позднего вечера. Конспектировал работы классиков марксизма-ленинизма, документы партийных съездов, писал рефераты. Не брезговал и дополнительной литературой. Одним словом, к каждому занятию готовился очень основательно. Своими знаниями, особенно по истории Коммунистической партии Советского Союза, он нередко удивлял седых и лысых профессоров. Мужи исторической науки частенько ставили его в пример другим студентам. В том, что он за два года до окончания своей учебы стал членом партии, была львиная заслуга и маститых ученых. Заметны были старания студента Чурсина и в общественно-политической работе. Он был старостой группы. Ни одно комсомольское собрание, а позже и партийное собрание факультета или университета, не проходило без его выступлений. Декан факультета, да и ректор вуза любили талантливого студента, приглашали его на всевозможные студенческие и городские мероприятия. Все пять лет фотография Егора Чурсина висела на Доске почета вуза.

Перед самым выпуском он стал задумываться о своем жизненном выборе. Предложения для него были, даже очень заманчивые. Выпускник частенько покидал аудиторию или библиотеку, выходил подышать свежим воздухом. На улице лучше думалось. После сдачи государственных экзаменов, к удивлению своих сокурсников и преподавателей, он решил сначала поработать простым ассистентом в кооперативном институте города Помурино. Не ахти большой город ему очень нравился, да и от родного Марьино совсем недалеко. Карабкаться выше по лестнице общественной работы в своем родном университете ему не хотелось. Перспектив хороших он не видел. Учиться в аспирантуре он также не пожелал. Таких, как он, в солидном заведении было очень много.

Желание поехать к себе на родину укрепилось еще и по другой причине. Буквально за полгода до его выпуска с треском изгнали из университета декана исторического факультета Анатолия Михайловича Косенко, который часто нахваливал талантливого студента. Профессор прочил ему большое будущее в исторической науке. Не исключал он применение творческих способностей своего подопечного и на поприще партийной работы. Студент иной раз от похвалы лысого старика становился пунцовым, даже красным, как рак. Но увы, светило неожиданно для всех погорел. Притом далеко от столбовой дороги исторической науки. Умнейший старичок погорел на смазливой студентке, с которой однажды посидел в ресторане и прошелся с нею под ручку по городскому парку. На следующий день уважаемого члена многочисленных общественно-политических обществ и организаций вызвали в райком партии.

Ответ за содеянное он держал перед первым секретарем. Профессор не стал отнекиваться и вилять хвостом. Сказал честно и откровенно, что такой факт в его жизни был. Половую близость со студенткой начисто отметал. Его попросили написать объяснительную записку. Здесь ученый не выдержал и смачно матюгнулся. Затем с презрением взглянул на партийного начальника и быстро вышел из кабинета, сильно хлопнув дверью. На следующий день декана в институте не было, не появился он и через неделю. Только через месяц Егор Чурсин узнал, и то совершенно случайно, что Косенко вызывали в горком партии. После недолгих разборок ему объявили выговор по партийной линии и перевели в строительный институт, в соседнюю область. Направили с понижением, на должность заведующего кафедрой истории КПСС.

Происшедшее с маститым ученым вынудило Егора Чурсина основательно поразмышлять. Он уже нисколько не сомневался, что «ушли» профессора может отрицательно сказаться на его будущей учебе в аспирантуре. И еще очень важное обстоятельство, которое учитывал при своем распределении молодой специалист. В Помурино находилось всего два высших учебных заведения – кооперативный институт и высшее военное училище связи. Связисты находились на окраине города, кооператоры – в самом его центре, в двух шагах от железнодорожного вокзала.

Чурсины с большим нетерпением ожидали приезда своего единственного сына, которого они сильно благоволили, особенно в последнее время. Их радовало, что Гошка сам добился своей цели. Они мало что понимали в исторической науке, да и не только в ней. Топор и швабра не требовали больших извилин в голове. Николай без всяких проблем рубил туши разных животных на колхозном рынке. Рынок был небольшой, около двадцати торговых столов. Ни один торговец мясом не имел права сам рубить или привозить разрубленное мясо. Просто-напросто было не положено. Не положено и все. Об этом черным по белому было написано в инструкции. Главный мясник рынка каждый день ходил и внимательно бдил наличие небольших фанерных щитков, где прописывались правила торговли. В случае отсутствия оных он сразу же устремлялся в свою каморку, где на небольшом столике лежала целая стопа фанерных щитков. Через пару минут он с очень большим усердием прибивал к стенке полуразвалившегося здания исчезнувший «документ». Для прочности и сохранности щитка выбирал гвозди подлиннее. Всевозможные службы, контролирующие и обеспечивающие работу колхозного рынка, также были на стороне главного мясника. В иные дни возле его каморки стояла длинная очередь. Колхозники с умилением смотрели на долговязого и заросшего мужчину.

Рубщик мяса порядка в очереди, как такового, не соблюдал. У него были свои принципы и выкрутасы. Одно он знал четко: кто настойчиво просит его и с умилением смотрит ему в глаза, к тому надо идти в первую очередь. В своих предположениях, как правило, он не ошибался. Счастливчик из очереди с улыбкой до ушей впрягался в специальную упряжь и тянул за собой небольшую тележку, на которой стоял очень толстый чурбан. Спецзаказ Чурсину привезли из тайги. Чурбан был почти метровой высоты и отменного качества, за всю бытность ни разу не треснул. При появлении тележки с огромным чурбаном, люди, стоящие за прилавками, с облегчением вздыхали. Через некоторое время их лица озарялись подобострастной улыбкой. Между прилавками неспеша и очень важно дефилировал долговязый мужчина, на плече которого лежал увесистый топор. Рубщик мяса сначала вальяжно садился на чурбан и устремлял свой взгляд на мясные туши хозяина. Затем неспеша вытаскивал пачку сигарет и с наслаждением затягивался. Хозяин мяса и его соседи курить долговязому не мешали. Они знали, что сейчас он думает, думает основательно. Сомнений ни у кого не было. Каждый прекрасно понимал, что хорошо разрубленное мясо куда скорее найдет покупателя. После непродолжительной паузы рубщик нехотя вставал, затем давал команды по правильной укладке мяса на чурбан. Все его указания беспрекословно выполнялись. Никто ему и не перечил. Перечить было очень рискованно и даже опасно.

Однажды Чурсину попался страшно сварливый крестьянин, который попытался его учить уму-разуму. Торговец был очень мощного телосложения. Долговязый против него выглядел маленькой козявкой. Однако это ему не мешало делать свое дело. Первую говяжью ляжку Чурсин разрубил по-честному и добросовестно. Разруб почему-то не понравился приезжему верзиле. Он стал махать руками и смачно материться. Николай молчал, лишь кривил рот. Затем несколько раз рубанул по второй ляжке и положил топор на плечо. Из разрубленных кусков он выбрал кусок побольше и сунул его в свою кожаную сумку. Верзила с недоумением посмотрел на него и заскрипел зубами. Лишь после того, как Чурсин отошел от прилавка и направился в сторону своей каморки, он разразился отборным матом…

Мать через окно первая увидела своего сына, который быстро приближался к родительскому дому. Она, словно молодая козочка, выбежала во двор и открыла калитку больших, добротных ворот. Егор, увидев мать, поспешил ей навстречу и через несколько мгновений они обнялись. Мать от радости плакала и приговаривала:

– Слава Богу! Мой сынуля, мой Егорушка появился… Слава Богу, слава Богу…

Сын на причитания матери ничего в ответ не говорил. Он только сильнее прижимал ее к своей груди и немного всхлипывал. Вскоре мать и сын вошли в ограду, в центре которой стоял хозяин дома. Чурсин старший одной рукой приветствовал сына, другой рукой хлопал его по плечу. Мужчины ничего друг другу не говорили, они смотрели друг другу в глаза и смеялись.

Вечером небольшое семейство Чурсиных собралось за праздничным столом. Кушаний и всевозможных угощений на столе было изобилие. Отец ради единственного сына постарался вовсю. Он еще за месяц проинформировал своих торговых корешей о приезде своего очень умного историка. Друзья не оставили его в беде. Родители с нескрываемой радостью смотрели на свое чадо, которое с наслаждением вкладывало в рот небольшие кусочки копченого мяса и одновременно потягивало импортное пиво. Чурсин младший нисколько не сомневался, что такие блюда и закуски навряд ли сыщутся в большинстве домов небольшого города. Исключением могли лишь быть партийные работники и директор ремонтного завода…

Серьезный разговор, как таковой, сначала у сидящих за столом не получился. Это ни у кого особого беспокойства не вызывало. Больше всех тараторила мать Егорки, что вполне устраивало обоих мужчин. Надежда изложила сыну все новости, которыми жило Марьино. Иногда она задавала вопросы и сыну, уже успевшему отведать почти все кушанья. Отпрыск, отправив в свой рот тот или иной деликатес, или выпив ту или иную жидкость, с улыбкой обращал свой взор на родителей. Затем руками гладил свой живот и тихо приговаривал:

– Папушка и матушка, матушка и папушка! Наконец-то тощий живот советского студента поймал прекрасный кусочек и глоточек вкуснятинки… Слава мои предкам…

От его слов родители весело смеялись и цокали языками. Потом по очереди хлопали по вздутому животу сына.

Серьезный разговор между отцом и сыном состоялся поздно вечером. Мужчины вышли из дома и сели в кресла вокруг стола, который стоял почти в центре большого палисадника. Свежий воздух благотворно действовал на выпивших людей. Егор с радостью опустился в кресло, затем вытянулся и поднял глаза к небу. Оно было покрыто множеством звезд. От звездной красоты и небесной идиллии он постепенно перекинулся на землю. И на этой земле, где он родился и вырос, сейчас также было очень тихо и спокойно. Лишь изредка кое-где слышалось тявканье собак и негромкие голоса людей. На какое-то время он отвлекся от природной красоты и от земной жизни, закрыл глаза. Стал жадно вдыхать свежий воздух. Он был на самом верху блаженства. Его мозг и его тело отдыхали от очень напряженного умственного труда, который он вложил, чтобы получить высшее образование. Ему еще не верилось, что завтра он не будет зубрить всевозможные цитаты из трудов классиков марксизма-ленинизма, не будет сидеть с красным карандашом и подчеркивать умные мысли престарелых руководителей. Все это он терпел ради одного – получить диплом о высшем образовании, который сейчас лежал у него в дипломате. За плоский чемоданчик на городском рынке ему пришлось заплатить втридорога. Громадная страна с несметными природными богатствами этих вещей не производила… В этот чудесный миг своей жизни он не думал о серьезных вещах. Ему сейчас, как никогда раньше, хотелось расслабиться.

В этом направлении он многое успел сегодня уже сделать. Он вдоволь накушался деликатесов, пропустил несколько рюмок армянского коньяка. Отец пил только самогон, он его сам изготовлял. От собственного производства у него почти никогда не болела голова. Чурсин старший заморские блюда и продукты почти не употреблял. Они ему не нравились. Основной упор он делал на мясо, которое кушал каждый день. Жевал его иногда и по ночам. Егор, еще будучи мальчишкой, заметил эти странности. Постепенно и он перенял привычку своего отца. В доме всегда были блюда с мясом, будь то борщ или картофель. Он, как и его отец, кушал мясо везде и всегда. Он кушал его дома. Кушал его в школе и в университете, когда учился. Лично сам он мясные блюда не готовил. Если готовил, то очень редко. В его детстве этим делом занимались родители, в студенческом общежитии – ребята по комнате, с которыми он хорошо корешковал.

Мясо у историков было почти всегда. Отец Гошки Чурсина регулярно через своих друзей или знакомых пополнял довольно объемистый холодильник. Лично сам он очень редко приезжал к своему сыну. Свободного времени у него, как такового, почти не было. «Свежак» в доме Чурсиных был всегда. Николай в иной день привозил на собственном «Москвиче» мешок мяса, а то и больше. По вечерам к ним приходили люди, покупали говядину, свинину. Некоторые делали спецзаказы на другую домашнюю живность. Недостатка в клиентах не было…

Размышления о детстве и мясной жизни у Егора Чурсина, удобно сидящего в кресле, неожиданно прервал голос его отца:

– Сынок, почему молчишь? Или ты, небось, все уже расставил по полочкам в своей будущей жизни?

Сын на вопрос своего отца ответил не сразу. Ему все еще очень нравилось сидеть в мягком кресле и лениво перебирать мысли о своем детстве, которое, как он считал, не было таким уже и плохим. И в этом он видел заслугу своих родителей, потративших немало сил и нервов для поступления его в престижный вуз. Только сейчас, после обильного кушанья и избытка свежего воздуха, он пришел к этой неожиданной мысли. Его заветная мечта поступить в университет стала реальностью, благодаря только отцу. Конечно, и здесь не обошлось без мяса.

Ему на миг представилось милое выражение лица заместителя председателя мандатной комиссии Аллы Павловны, которая после подведения итогов экзаменов, тихо шепнула ему на ушко:

– Егор Николаевич… Я очень счастлива, что наш университет принимает в свои объятия сельского мальчика… И еще… Передайте огромный привет своему отцу… – После небольшой передышки она добавила. – Я довольна не только его сыном, но и всем другим…

Первокурсник Чурсин на сладкий голосок красивой женщины ничего не сказал. Он только удивленно вздернул брови и улыбнулся. К этому эпизоду он никогда в своей жизни не возвращался. Только сегодня и только сейчас, когда ему было очень приятно и очень хорошо, он почему-то все это вспомнил.

Неожиданно на своем плече он почувствовал руку отца, который стоял уже возле него. Он вновь произнес:

– Гошка, почему молчишь? Или вновь в облаках витаешь? Ты думаешь, что я не думаю и не переживаю о твоей будущей жизни?

Сын медленно открыл глаза и с удивлением посмотрел на отца, который, словно сфинкс, уставился на него. Даже в темноте он не мог ни видеть и ни чувствовать его тревоги. Он моментально отключился от предыдущих мыслей. Затем быстро встал с кресла и с недоумением переспросил отца:

– Папа, ты чем-то встревожен? Какие могут быть у меня в будущем проблемы? Я думаю, их просто у меня быть не может…

Мысли сына о своем беспроблемном будущем мало успокаивали Чурсина старшего. Он все ходил вокруг стола и курил. Иногда останавливался и пальцами правой руки тер свой высокий лоб. Сын нисколько не сомневался, что он вновь что-то ему скажет и поэтому молчал. Он в этом не ошибся. Отец через некоторое время очень тихо произнес:

– Эх, сынок… Не думай, пожалуйста, что я такой глупый… Напрасно… Я, конечно, академий не кончал, да и мать твоя, как и я, на восьмилетке остановилась…

На какой-то миг его голос замолк. Скорее всего, он сильно волновался. Может быть, искал нужные слова, чтобы предупредить сына о сложности человеческой жизни. Через пару минут он вновь сказал:

– Я очень сильно хотел учиться, но жизнь не пускала… У моих родителей детей была целая куча… Булки хлеба на завтрак не хватало…

После этих слов Чурсин старший замолчал, молчал и младший. Он только сейчас понял, что его отец хочет ему откровенно высказаться, поговорить с ним по душам. Он понимал, что у родителей за время его отсутствия очень многое на душе накопилось. Он стал сожалеть, что не ездил к ним на выходные дни. Общение родных людей никогда и никому плохого не делало, особенно в трудные моменты жизни. От обиды ему хотелось плакать. Однако он сжимал зубы и молчал.

Молчание сына очень сильно злило Николая. Он сжал до боли кулаки и со злостью произнес:

– Егор, а тебе не кажется, что ты не туда пошел и садишься не в то кресло? – На некоторое время он замолк. Ему никак не хотелось обидеть своего родного сына. После раздумья он продолжил. – Я все больше и больше думаю о твоих завихрениях… Вот, ты, например, этой осенью будешь работать в институте, пусть даже в престижном. Однако престиж в нынешние времена один пшик, и только… Этим пшиком живот не набьешь, даже рубашку копеечную не купишь…

Только после этих умозаключений сын понял тревогу своего отца. Он решительно подошел к нему, затем сильно прижал его к себе и со слезами на глазах сказал:

– Папа, отец… Спасибо тебе за очень серьезный вопрос, спасибо за твою родительскую заботу… Я тебя понимаю, как сын, и как мужчина… Я знаю, что на мои 125 целковых далеко не разбежишься… Однако я надеюсь на лучшее. Через три-четыре года сделаю кандидатскую и, вполне возможно, уйду на партийную работу…

Мужчины в этот вечер в дом вернулись поздно. Каждый излил свою душу до конца. Отцу очень понравились жизненные установки своего единственного сына. Сомнений у него не было. Егор тверд в своих решениях и доведет свое дело до конца. Пятидесятилетнего мужчину это очень радовало. Не зря он жил на этом свете. Не зря надрывал свои силы и нервы. И еще. Они договорились все имеющиеся проблемы решать сообща, без всякой утайки. Вдвоем намного легче.

Сын тепло простился с отцом, мать уже спала. Затем он пошел в свою комнату и через минуту очутился в мягкой постели. После серьезного разговора с отцом его голова стала ясной. Ему даже не хотелось спать, хотя от города Тарска, где он только что учился, езды было почти десять часов. Новоиспеченный историк в поезде нисколько не спал, все время думал. Думал он и сейчас. Его отец во многом был прав. Именно благодаря мясу он построил себе приличный особняк из крипича. За неделю до приезда сына купил новое «Жигули». В доме у родителей всегда была живая копейка. Во многом они помогали и сыну, у которого лишних забот практически и не было.

Одна была забота – хорошая учеба и примерное поведение. Студент исторического факультета Егор Чурсин это и делал. Университет он закончил с отличием, с дисциплиной у него также все было в ажуре. Настоящих друзей у него не было, не было и девушек. За пять лет обучения он так и никого из них не поцеловал, не говоря уже с кем-то переспать.

При воспоминаниях о встречах с Машой Дашковой, он усмехнулся. Девушка была очень озорная и симпатичная. Ей нравились парни не только красивые, но и умные. От Гошки Чурсина она была без ума, он по всем статьям ей подходил. Старшекурсник был на целую голову ее выше, стройный и умный. К тому же, он подавал большие надежды на скорую карьеру. Ей очень хотелось, чтобы ее парень, как можно скорее, стал профессором или даже доцентом. 500 рублей или 320 рублей с всевозможными денежными довесками будущую учительницу биологии очень устраивали. Но не получилось. Она почти месяц за парнем волочилась, даже два воскресенья просидела с ним в областной научной библиотеке. Ее любимый сидел за столом и с умным видом читал книги, что-то записывал себе в толстую тетрадь. Она сидела возле него и лишь изредка бросала взгляд в его сторону. На этом их отношения и закончились. Если не считать того, что умник купил ей пару пирожков с мясом по пять копеек…

И этой ночью молодой историк не имел желания связывать себя с кем-либо из женщин. Делом первостепенной важности он считал написание диссертации, а затем жизнь покажет. Красивые девушки есть везде. Например, на соседней улице живет его бывшая одноклассница Нина Зимина. Он успел ее даже поцеловать. Вполне возможно, в дальнейшем что-то у них и получилось бы, но он решил остановиться. Родители девушки были пьяницами, часто попадали в милицию. С такими «элементами» десятиклассник Егорка Чурсин не хотел связываться. Негативы могли помешать его будущей карьере.

В институт, где предстояло работать, Чурсин приехал за пять дней до начала занятий. Само здание молодого историка мало чем удивило. Он до этого частенько проходил мимо огромного четырехэтажного здания, покрашенного в зеленый цвет, когда приезжал в Помурино. Вокруг здания и на прилегающих улицах всегда было очень много студентов. И на это раз он увидел большие группы ребят и девчат, которые, словно муравьи, сновали внутри и вокруг учебного корпуса. Почти все они о чем-то оживленно разговаривали и смеялись. Студенческая жизнь была до боли в сердце ему знакомая и близкая. Разница в возрасте между студентами и молодым историком была почти незаметной. Ему было только 22 года…

Чурсин с замиранием сердца открыл парадную дверь института. Затем подошел к вахтерше, сидяшей возле входа, и спросил о том, где находится кафедра истории КПСС. К его удивлению, почти все ее преподаватели и сотрудники были на рабочих местах. Буквально через пять минут заведующий кафедрой представил его будущим коллегам. Все они отнеслись к нему доброжелательно. Новенького это радовало. Затем заведующий пригласил его на собеседование. О доценте Горовом Иване Константиновиче Егор Чурсин слышал еще и раньше. Он часто видел его по телевидению и читал его научные статьи. Почти все они были посвящены решениям партийных съездов. Во время беседы шеф откровенно признался, что он очень рад притоку новых молодых сил, которые смогут в значительной мере, как освежить историческую науку в институте, так и омолодить кафедру. Его радовало и то, что недавний студент имел прекрасную партийную характеристику. Собеседование продолжалось почти два часа.

Длительное пребывание в кабинете главного историка вуза Чурсина нисколько не беспокоило. Все было намази, шло как по маслу. У него намечался хороший старт для успешной работы. По заверению заведующего кафедрой через неделю в городской газете напечатают объявление о конкурсе на замещение вакантной должности преподавателя истории КПСС в кооперативном институте. Напечатают ради научной и общественной субординации. Затем Горовой поинтересовался научными замыслами своего молодого подопечного. Его тема диссертации и научные замыслы вызвали неподдельную радость у старика. Из преподавателей кафедры за десять лет никто не представил какую-либо научную работу к защите, не говоря уже о диссертации.

«Безученость» историков часто критиковал ректор института, доставалось и от партийного комитета. На прощание Горовой, не то от волнения, не то от своей ветхости, принялся обеими руками трясти руку новенькому. Затем снял очки со своего длинного носа и с умилением прошептал:

– Егор Николаевич! Вы для нашей кафедры настоящая находка. В практической работе и на научном поприще. Ваш приход и Ваши дерзкие научные планы очень обрадуют наших стариков, очень обрадуют… – Крепко обняв новенького за плечи, он чуть ли не со слезами вновь произнес. – Теперь я буду ходить на партийные собрания и ученые советы только с поднятой головой… Только так, Егорка…

После теплого прощания со своим шефом, Чурсин, словно на крыльях, вылетел из учебного корпуса. Настроение у него было превосходное. Душа его пела. И даже сам город, несмотря на дождливую погоду, казался ему сейчас красивым и милым. Через полчаса он был возле дома, где намеревался снимать комнату у одинокой старушки. Баба Маша жила одна в трехкомнатной квартире. Ее муж умер три года назад. Умер по чисто русскому признаку – пьянству. Подслеповатый старик возвращался от друга, который только что построил гараж и получил железного коня «Запорожец», как участник Великой Отечественной войны. Мужчины на радостях основательно выпили. Владелец машины остался спать в своем гараже, Ефим пошел домой. Вместо своей «хрущевки» он попал в другую, которая, как две капли воды, была похожа на его. Он открыл входную дверь и очень осторожно, почти наощупь, стал подниматься на пятый этаж. Электрического света в подъезде уже давненько не было. По какой причине его не было – никто не знал. Поднявшись и отдышавшись, дедок стал колотить в дверь квартиры. Искать свой ключ в продуктовой сумке, да еще в кромешной мгле, он не стал. Жена дверь почему-то не открывала. Он еще несколько раз ударил кулаком в дверь. Ударял так сильно, что от боли выл.

Дверь вскоре открылась. Однако вместо знакомой физиономии Машки, так он назвал свою жену в домашнем обиходе, появилось заросшее щетиной лицо очень толстого мужика, который был почему-то сильно раздражен. Ефим по пьяному делу не стал долго раздумывать и рванулся в квартиру, надеясь увидеть в постели свою любимую. Но увы, вышла осечка. Вместо жены, которая всегда спала в синих трусах, он увидел довольно полную, притом голую женщину. Она стояла в центре спальни и почему-то с удивлением на него смотрела. Что было дальше и кто в происшедшем виноват, дедок не мог рассказать. Не рассказывал никому и никогда. Через несколько мгновений он оказался в чьих-то сильных руках, которые схватили его за подмышки. Потом он очень сильно ударился о что-то твердое… Скончался он через пару часов в больнице, не приходя в себя.

Мария Ивановна, вдова погибшего, она же и владелица квартиры, оказалась очень большой скрягой. В этом Чурсин убедился сразу же, как только она его завела в небольшую комнатку и по-старчески промямлила:

– Молодой человек, у нас в городе принято платить за месяц вперед… Я, как и все советские люди, не хочу быть обманутой… – Затем, высунув язык, словно он ей придавал ума или смелости, вновь продолжила. – Я никогда в своей жизни ничего не воровала, поэтому и не хочу, чтобы у меня воровали…

Увидев изумленное лицо своего будущего постояльца, она несколько подобрела и с улыбкой подытожила:

– Я, мой сынок, вчерась еще раз все просчитала и решила окончательно. С тебя, как одиночки, буду тридцать целковых за постояние брать… Твой отец об этом знает… Я с ним недавно говорила…

Чурсин в отношении цены за проживание, которую назначила ему хозяйка, ничего не сказал. Не стал он ей и возражать. Он и сам не знал всех этих прейскурантов. Во время учебы он жил в студенческом общежитии. Все пять лет четверо парней жили в небольшой комнате. Жили дружно, каких-либо передряг не было, не было и пьянок. Хотя желание выпить было, и довольно часто. Ребята понемножку пропускали лишь в дни рождений. Пить больше – боялись. Никто не хотел оказаться за стенами университета. Страху нагонял и декан истфака. Косенко частенько проверял общежитие, в котором проживали будущие историки. Забегали к студентам и кураторы групп. Информация о негативах доходила до шефа мгновенно.

Первая неделя пребывания в Помурино для Чурсина оказалась очень напряженной, но одновременно и продуктивной. Свободного времени, как такового, у него не было. Львиная доля его ушла на обустройство комнаты и приобретение предметов первой необходимости. Через три дня отец привез ему небольшой холодильник «Саратов», который через полчаса лично сам набил продуктами питания. Конечно, в нем господствовало мясо. Не обделил он этим деликатесом и хозяйку квартиры. Баба Маша, держа в своих руках отборный кусок мяса, даже прослезилась. Она обняла долговязого мужчину и тихо проворковала:

– Спасибо милок, спасибо, милый человек… Я, честно говоря, впервые в жизни вижу такое мясо. Мой непутевый всю жизнь пил, не до мяса было… – После этих слов она с наслаждением погладила рукой по свиной вырезке и стала жаловаться на свое недомогание. – Я, мой милый, сейчас не могу стоять в больших очередях… Хворая я стала, да и деньжат нет…

Нытье хозяйки в отношении своего безденежья внезапно задело за живое Чурсина старшего. Он, не то с умилением, не то с презрением, взглянул на женщину и сквозь зубы процедил:

Чурсин с очень большим вниманием выслушал монолог своей любимой женщины. Некоторое время он молчал. Молчала и Кускова. В комнате на какой-то миг воцарилась мертвая тишина. Из сидящих за столом никто не хотел ее нарушать. Скорее всего, эта тишина способствовала серьезным размышлениям и умозаключениям, которые могли в какой-то мере изменить жизнь этой женщины и этого мужчины. Чурсин никогда не думал, что эта красивая женщина, профессор, доктор филологических наук, совсем недавно беспартийная, будет выполнять столь ответственное задание партии. В том, что с ней беседовали далеко не простые люди, он нисколько не сомневался. Как и не сомневался в правильном решении, которое приняла эта женщина. Одно он знал четко, что если бы она отказалась от поручения, то ей бы давно не было места в университете, не говоря уже о заведовании кафедрой. Да и он сам, выполняя ответственное задание партии в период уборки сельхозпродуктов, неоднократно прокручивал в своей голове один и тот же вопрос: «А что, если отказаться? И почему я должен все эти пять лет подряд ездить? А где остальные?». Через некоторое время он успокаивался, успокаивался окончательно. Он раньше и сейчас не сомневался, что партийный пресс, без всякого сомнения, его в один миг раздавит и выбросит как букашку. Бессильна против этой махины была и его любимая женщина. Он с жалостью смотрел на Инну и еще сильнее прижимал ее к своей груди. Кускова, словно понимая его размышления, также прижималась к нему и повторяла почти одно и тоже:

– Вот такие наши дела, мой любимый… Судьба – злодейка нас разводит…

Чурсин на ее причитания ничего не говорил. Он только ловил теплые губы очаровательной блондинки и с жадностью в них впивался. В верности умозаключений своей любимой он уже нисколько не сомневался. Как и не сомневался, что им никогда не суждено быть вместе. Быть или не быть счастливыми, для них определяла партия, в рядах которой он состоял уже семь лет…

Через некоторое время они успокоились и пошли гулять по городу. Тарск в эту новогоднюю ночь был особенно красив. Его центральная улица, носящая имя вождя мировой революции, утопала в море ночных фонарей и новогодних гирлянд. Перед огромным зданием областного комитета партии стояла главная елка города, вокруг которой толпились сотни горожан. То там, то здесь раздавался смех и здравицы в честь наступившего нового года. У многих были бутылки с шампанским. Кое-кто из участников новогоднего карнавала принес спиртные напитки из дома. Некоторые покупали их у спекулянтов, стоящих неподалеку от праздничного представления. Чурсин был безмерно счастлив, когда за червонец купил бутылку шампанского и получил впридачу два больших стакана. Он открыл бутылку, раздался сильный хлопок, и игристая жидкость ударило ему в лицо. Увидев это, Кускова засмеялась и стала слизывать с его щек и губ полусладкое вино. Через несколько мгновений их губы сомкнулись. В этот миг они были счастливы, как никогда. Они пили за любовь и за новые надежды. Им казалось, что в эту новогоднюю ночь счастливы не только они. Счастливы и все те, кто кружился в хороводе вокруг вечнозеленой красавицы. От внезапно наступившего счастья, они то и дело обменивались комплиментами. Особенно усердствовал Чурсин. Он был без ума от своей женщины, которая была сегодня, как никогда раньше, веселой и жизнерадостной. Инна сейчас была и божественно красивой. В том, что она краше и умнее всех, он и раньше никогда не сомневался. Не сомневался и сейчас. Кружась в толпе танцующих, он то и дело прижимал ее к себе и чмокал в ее губы. Иногда он отходил от нее на пару шагов, останавливался и затем пронзал своими глазами ее хрупкую фигурку. Ему очень нравилась эта женщина в длинной коричневой дубленке, шея которой была перевязана белым шарфиком. Ей все было впору и к лицу. И эти короткие коричневые сапожки на высоком каблуке и эта полукороткая прическа. Локоны ее белых волос ниспадали на воротник дубленки и делали его любимую еще красивее, еще привлекательнее…

Чурсин проснулся рано утром. Инна еще спала. Она иногда почему-то тихо всхлипывала во сне и чмокала своими губами. Он не стал ее будить, направился в соседнюю комнату. Во время ходьбы он мгновенно почувствовал физическую усталость, особенно ныли плечи и ноги. Страшно болела и голова. На какой-то миг он вспомнил вчерашний карнавал возле новогодней елки и улыбнулся. Включил телевизор. На всех каналах шли новогодние представления. Прошел почти час. Хозяйка все еще спала. Он очень осторожно вошел в спальню и почти на цыпочках подошел к кровати. Затем опустился на колени, немного приспустил одеяло и прикоснулся своими губами к грудям спящей. Через несколько мгновений он почувствовал тепло ее тела и запах дорогих духов. Он многие годы знал, что она всегда покупала очень дорогие духи. От внезапного прикосновения женщина проснулась и в прямом смысле притянула мужчину к себе за уши и затем крепко поцеловала его в губы. После этого они громко рассмеялись.

За стол они сели только через час. Оба пили за любовь. Она пила красное вино, он водку. После «Столичной» у Чурсина голова несколько просветлела. Он этому очень обрадовался и направился на балкон, чтобы подышать свежим воздухом. Он вскочил со стула и тут же сел. Страшная боль пронзила его поясницу. Хозяйка, увидев скорчившегося мужчину, весело засмеялась и произнесла:

– Это тебе, Егорушка, твоя наука отдается… Я ведь знаю, сколько надо просидеть за диссертацией, чтобы ее написать…

Чурсин ничего ей на это не ответил. Лишь после того, как он очень медленно разогнулся и привстал со стула, он с ехидцей огрызнулся:

– Да… В этом доля правды есть. Однако, ты писала куда больше…

Кускова его объяснения дальше не стала слушать. Она медленно привстала из-за стола и приблизилась к нему. Затем, поцеловав его в губы, тихо промолвила:

– Эх, ты, мой дуралей… Ты так все еще не можешь понять, почему у нас сегодня все и вся болит…

Чурсин и после этих слов был в полном недоумении. Он продолжал загадочно смотреть в глаза любимой. Кускова легким движением рук сбросила с себя халат зеленого цвета, и оставшись в одних ослепительно белых трусиках, страстно прижалась всем своим телом к мужчине. Затем она улыбнулась и поцеловав его, ласково прошептала:

– Эх, ты, мой любимый историк… Мой любимый мальчишка и мой любимый мужчина… Ты сегодня ночью был сильный, как лев, и ласковый, как котик… Поэтому мы в равной степени больны…

Чурсин только сейчас понял причины своей временной нетрудоспособности. Покрутив пальцем возле своего виска, он громко рассмеялся. Затем он мгновенно подхватил женщину на руки и понес ее в спальню. И до наступления очередного утра они были в плену любви и страсти. Не обошлось и без слез. Они были взрослыми людьми и прекрасно понимали, что они друг с другом уже никогда не встретятся. Причин этому было множество. Предстоящая работа Кусковой требовала от нее соблюдения определенных формальностей. Одна из них напрочь исключала присутствие молодого человека в ее окружении. Они также допускали мысль, что кое-кто из институтских коллег и сотрудников знает о любовном романе пожилой профессорши и молодого кандидата наук. По гражданским меркам, не говоря уже о партийных этикетах, это было нечто необычное, даже очень необычное. Любые учреждения и организации такой возрастной «водораздел» влюбленных, не говоря уже об их браке, никогда не приветствовали. Не было исключений и для них. Лишняя помеха, без всякого сомнения, могла навредить не только их отношениям, но и их карьере. После длительных раздумий они пришли к единому выводу – им больше не стоит встречаться. И времени уже для этого не было. Кусковой предстояло через месяц сдать все дела на кафедре и выехать в Москву. От бессилия что-либо сделать, они очень переживали и плакали. Особенно в отчаянии была Инна. Она то и дело вглядывалась в голубые глаза своего любимого мужчины и тихо шептала:

– Бог, ты мой! За что же ты меня так страшно наказываешь? Ну, за что же, скажи, мой Егорушка?

Чурсин на ее вопрос был бессилен что-либо ответить. Он только очень осторожно смахивал своей ладонью ее слезы и тяжело вздыхал. Одно мог он сделать сейчас как мужчина, как человек, это еще сильнее любить эту женщину. В том, что эта ночь будет последней в их жизни, никто не сомневался. И от этого понимания, и от этой безысходности, они все больше и больше окунались в океан любви…

Проснулись они поздним утром. У каждого на душе скребли кошки. Особенно тревожился за свою любимую Чурсин, который сейчас ее не узнавал. Ему не верилось, что эта осунувшаяся женщина с темными кругами под глазами, есть Инна Владимировна Кускова, профессорша, которую он всегда видел сильной и умной. Сейчас эта умница и красавица плакала, ее хрупкие плечи вздрагивали. На прощание она несколько приободрилась, и сильно сжав его руку, серьезно произнесла:

– Мой любимый Егорушка, послушай моего совета… Иди по этой жизни осторожно, очень осторожно… И еще я тебе скажу, как ученый человек. Пиши быстрее, как это возможно, докторскую диссертацию. Именно она тебе даст дорогу в будущее. Я давно заметила, что у тебя есть рвение к науке. И ты ее осилишь, мой Егорушка…

Чурсин после умозаключений своей любимой наставницы с грустью улыбнулся, затем поцеловал ее в губы и со слезами на глазах открыл дверь. Ему тотчас же вдогонку донеслось:

– Прощай, мой любимый, прощай навсегда…

Через полчаса Чурсин сидел в плацкартном купе пассажирского поезда. Вагон был почти пустой. Только в середине его сидела немолодая парочка, которая за трапезой о чем-то тихо шепталась. Он, как только поезд тронулся, получил постельное белье и сразу приготовил постель. Затем принялся размышлять о том, что произошло за время очередной встречи с Инной Кусковой. В том, что эта встреча была для них последней, он нисколько не сомневался. Он потерял эту женщину всего час назад, потерял навсегда. Потерял не по своей вине, а по вине того общества, по вине той системы, которую придумали сами люди, в том числе, и он сам, как человек и как коммунист. От этих мыслей ему становилось не по себе. Порою ему хотелось сорвать стоп-кран поезда и выпрыгнуть из вагона, затем помчаться к женщине, которую он сильно любил. Однако он этого не делал, не делал вполне осознанно. Он не сомневался, что ни он сам, ни его любимая женщина, да и они вместе вдвоем, бессильны сломать эту систему. Сейчас у него, как и раньше, утешением и надежой оставалась историческая наука. Она была для него не только его призванием, но и мерилом его таланта, его жизни. Он твердо решил, как можно, скорее писать докторскую диссертацию…

Глава вторая.

Склочник

С темой монографии Чурсин определился к концу августа. На это ушло почти полгода. Во время очередного летнего отпуска он опять по-человечески не отдыхал. Зато ему удалось побывать во многих библиотеках страны, в том числе и в Москве. Искать какие-либо контакты с Инной Кусковой он не стал. Занятие это было не только бесполезное, но и в некоторой степени даже опасное. В том, что она находилась на спецучете в серьезных органах, он не сомневался. Жажда научной работы с каждым днем, а то и с каждым часом, привлекала его к себе, забирала у него все его умственные и физические силы. Образ любимой женщины постепенно уходил на задний план. Он все продолжал снимать комнату у бабы Маши. Многолетнее пребывание квартиранта старую женщину устраивало. Он был очень спокойный, не буянил. Она никогда не находила у него пустых бутылок из-под спиртного. Не было у него и бычков от сигарет. Не водил он к себе и женщин. Длительные командировки постояльца также радовали старуху.

Несмотря на все свои человеческие и нечеловеческие странности, молодой мужчина вовремя платил ей деньги, как за проживание, так и за питание. После защиты кандидатской диссертации Чурсин попросил хозяйку готовить для него пищу и стирать белье. За любые дополнительные услуги он доплачивал. Однако этим он не слишком часто ее обременял. Днем его не было, ночью он спал. Даже в редкие минуты общения, диалога, как такового, между ними не получалось. Постоялец больше работал на прием. Узнав о том, кто из жильцов дома напакостил друг другу, или сколько стоят овощи на центральном рынке, он делал вид, что остальное его уже не интересовало. На заумные вопросы хозяйки он отделывался молчанием или отсылал ее к постоянному источнику информации – телевизору. «Черный ящик» она смотрела почти весь день. Он ее не только информировал о всех новостях в стране и за рубежом, но и спасал от ничегонеделания. Подруг в доме у нее не было, не было и мужчин. Ее ровесницы по возрасту, как таковые, в «хрущевке» отсутствовали. Ровесники-мужчины были, но она их страшно презирала. Считала, что все мужики одни только пьяницы.

Работа над темой монографии на нет свела контакты Чурсина со своими родителями. С того дня, когда он, не пожелав с ними встретить Новый год, уехал к любимой женщине, прошло почти восемь месяцев. Его радовало лишь то, что они его занятость понимали. Переживали его неудачи, радовались его успехам. Николай и Надежда довольно часто рассуждали о поступках своего единственного сына. Если в правильности своих они довольно часто сомневались, то в сыновьих – никогда. Гошка для них был не только человек уравновешенный, но и большая знаменитость. Через месяц после своего отъезда он принимал участие в телепередаче «За круглым столом». Надежда плакала, когда увидела своего сына на экране. Николай свое восхищение сыном отметил чисто по-русски, выпив стакан русской водки. Утром о выдающемся ученом говорили почти все жители Марьино. Рубщик мяса пришел на работу очень поздно. Все отходил от радости. Торговцы на него не обиделись. Они уже давненько знали, что у долговязого есть башковитый сын. Николай Чурсин в этот день рубил мясо с большим прилежанием, вносил свой вклад в выполнение Продовольственной программы Коммунистической партии.

Наступил сентябрь. Первым вопросом повестки дня заседания кафедры стоял вопрос об ученом секретаре кафедры, что удивило Чурсина. Бумажные дела вела Таркина Надежда Ивановна. У нее кроме этой нагрузки, других не было. Все знали, что она без всякого желания выполняла эту работу. Ссылаясь на головные боли, пожилая женщина часто филонила. В сей миг дела передавались Чурсину, который часами сидел на кафедре, чтобы зафиксировать содержание продолжительных прений своих коллег. С информацией выступил Горовой. Он очень долго мусолил этот вопрос. Все сводилось к одному. Коллеги по кафедре, за исключением Егора Николаевича Чурсина, не могут по состоянию здоровья или из-за занятости быть ученым секретарем. Чурсин не ожидал такого разворота событий. Он сделал самоотвод, ссылаясь на множество других общественных поручений. Было безуспешно. Единогласно проголосовали за его кандидатуру. Он посмотрел в сторону Таркиной, та ехидно улыбалась. Он тяжело вздохнул и сел за стол ученого секретаря.

Попытка новоиспеченного кандидата наук вынести на обсуждение коллег тему монографии закончилась для него полнейшим провалом. Для Чурсина это было неожиданностью. Сидящие, узнав об этом, пришли в настоящий шок. Первое, что его поразило, бросился в атаку против него заведующий кафедрой. Он выскочил из-за стола, и размахивая своими худыми руками, истошно завопил:

– Уважаемый Егор Николаевич! Вы же еще не обсохли от кандидатской диссертации, а уже заявляете о докторской… Я и мои коллеги никогда не стремились форсировать историческую науку…

Окинув взглядом сидящих, которые все расцвели в подобострастных улыбках, он очень серьезно добавил:

– Я прямо скажу товарищу Чурсину, как коллеге и как коммунисту… Вам надо еще подождать хоть лет пяток, чтобы в Вашей голове сформировались умные мысли, которые потом перерастут в научные тезисы…

Чурсин стоял посредине комнаты и молчал. Лицо его было ярко красным. На лбу выступила испарина. Реакция заведующего, который совсем недавно настойчиво его просил омолодить и освежить историческую мысль в институте, была для него, как гром в зимний день. Он также не мог понять и точку зрения очередного коллеги. Доцент Борис Григорьевич Кулаковский, оказался еще категоричнее, чем его шеф. Сгорбленный старик, голова которого, как иногда, казалось, доставала до пола, на этот раз превзошел себя. Он неожиданно для всех выпрямился, и засунув руки в карманы своего старенького пиджака, с заиканием произнес:

– Уважа-а-е-е-емые коллеги! Я не скрою, что у нас появился молодой карьерист, который неправильно понимает политику нашей партии… – На несколько мгновений он замолк. Что-либо говорить дальше, ему мешало обилие слюны в его рту. Он вытащил из кармана брюк носовой платок и вытер им свои губы. Затем продолжил. – И еще я скажу, скажу очень честно… Вам, Егор Николаевич, еще рано думать о докторской… Лучше шлифуйте методику лекций и семинаров…

Чурсин, все это время стоящий на ногах, не мог больше слушать настоятельные рекомендации и упреки своих коллег. Ноги его одеревенели. Он медленно сел на стул и опустил голову вниз. В его глазах стоял туман. Новоиспеченный ученый секретарь кафедры истории КПСС домой пришел очень поздно, все писал протоколы. На следующий день Анна Петровна сказала ему, что Горовой информацию об его теме монографии вычеркнул. Он ничего на это не ответил, он только кисло улыбнулся.

Через две недели начались очередные сельхозработы. Кафедра вновь рекомендовала Чурсина комиссаром. Прочитав давно знакомый лист с прежними фамилиями и старыми диагнозами, он решил на этот раз дать настоящий бой старческому произволу. Он направился в партийный комитет и зашел в кабинет заместителя секретаря парткома института. Доцента Ивана Сергеевича Паршина с кафедры политэкономии он знал, но близких отношений с этим человеком не имел. В большей мере они встречались по общественной работе, когда проводили те или иные мероприятия среди студентов. Ему многое в этом человеке нравилось, многое и нет. Совместная работа скрашивала личные человеческие достоинства и недостатки. Узнав о том, что Чурсин возражает против партийного поручения, ссылась на ранее многократные поездки, главный институтский идеолог сильно напыжился и со злостью сквозь зубы процедил:

– Товарищ Чурсин! Если Вы еще раз откроете рот, я Вас исключу из партии, исключу сегодня же…

Чурсин, стоявший перед небольшим, да и к тому же горбатым, человечиком, от неожиданности открыл рот. Он все еще не мог понять и переварить все то, что ему сказал партийный работник, его коллега по общественной работе. Он медленно закрыл рот и опять его открыл, намереваясь возразить. Было уже поздно. Паршин исчез из своего кабинета в неизвестном направлении.

Прошел месяц. Комиссар студенческого лагеря Егор Чурсин, как и раньше, добросовестно исполнял свои обязанности. Все это время молодой ученый и наставник молодежи был погружен в размышления. Поразмышлять было есть о чем. Особенно после его недавней поездки в институт. Ему необходимо было уточнить причины отсутствия двух кураторов групп, которые все еще не прибыли на сельхозработы. На сотню студентов было три преподавателя: начальник лагеря, комиссар и один куратор. В некоторые дни студенты работали далеко от лагеря или в разных деревнях. За молодежью был необходим контроль. Перед отъездом из «кооператива» проректор заверял Чурсина, что кураторы приедут на следующий же день. Прошло две недели, их все еще не было. Из институтских начальников в лагере также никто не появлялся. До города Чурсин добрался на попутных машинах. По приезду он сразу же пошел в приемную проректора, его на месте не оказалось. Идти в партийный комитет желания не было. Он решил немного переждать и неспеша пошел на кафедру. В том, что она будет пустая, он был уверен наверняка. Первокурсники под его руководством работали в селе. Он достал из кармана ключ, открыл дверь и сделал несколько шагов вперед. И в сей миг замер… В кабинете заведующего кафедрой сидели его коллеги и пировали. От увиденного у него чуть ли не отпала челюсть. Он сделал пару шагов в сторону своего стола и остановился. Идти дальше, у него не было сил. Ему не хотелось видеть то, что он видел. За двумя вместе сдвинутыми столами сидели все сотрудники кафедры, двенадцать человек. За исключением его, самого молодого кандидата наук, карьериста.

Появление Чурсина в самый разгар «культурного мероприятия», для сидящих было полнейшей неожиданностью. Они от страха все чуть ли не навалили себе в штаны. Получилось ли это у них, вошедший не мог определить. Однако то, что кто-то из его коллег испортил воздух, он не сомневался. Он на некоторое время приостановил дыхание, чтобы не вдыхать в себя спертый воздух. Участникам застолья было не свежего воздуха. На какой-то миг они растерялись. При появлении самого молодого историка морщинистое лицо заведующего кафедрой стало красным, словно по нему десяток раз прошлись крапивой. Сначала пожилой мужчина ничего не мог сказать. От страха он только шевелил губами и тряс головой. Чурсина поразила не только странное поведение своего начальника, но и гробовая тишина, царящая в комнате. Он прекрасно понимал, что сидящие за столом всего лишь несколько мгновений назад терялись в догадках, кто же открыл дверь, и главное, кто вошел. Свои, за исключением Чурсина, были на местах. Информация чужака о пьянке в рабочее время могла основательно подмочить репутацию историков. Пьянку, да еще на коммунистической кафедре, никто из начальников никогда не прощал. Это была аксиома, которая действовала десятки лет.

Горовой, словно провинившийся школьник, быстро засеменил навстречу Чурсину, и оскалив свои пожелтевшие зубы, с неподдельной лестью произнес:

– Егор Николаевич! Проходите, пожалуйста, проходите… У нас сегодня небольшой сабантуйчик… Андрей Федорович, наш заядлый рыбак принес пару карасиков, вот мы и решили их отведать…

Чурсин с дежурной улыбкой протянул шефу руку для приветствия и решительно вошел в комнату. Все сидящие, оскалив зубы, подобострастно стали с ним здороваться по ручке. Чурсин для приличия скушал маленький кусочек торта и выпил чашечку кофе. Затем, сославшись на занятость, простился с коллегами и спустился на второй этаж. Проректор был на месте. Он, узнав о цели визита комиссара, вновь пообещал ему в срочном порядке отправить недостающих кураторов. Обещание осталось пустым звуком. Кураторы на следующий день не прибыли. Не было их и до конца сельхозработ.

В конце октября неожиданно сильно похолодало. Среди студентов пошли слухи о том, что вот-вот их должны отправить в город. Требовали этого начальник и комиссар лагеря. Директор совхоза был против. Неубранного картофеля оставалось еще десятки гектаров. Своими силами он не мог его убрать. Трудоспособные мужчины занимались уборкой силоса и готовили животноводческие помещения к зиме. Жители деревни большого интереса к общественному картофелю не проявляли. Все равно сгниет. По этой причине, вполне возможно, селяне картофель воровали. Воровали не только они, но и городские жители, которые днем и ночью приезжали на легковых автомашинах, иногда даже на грузовиках. Итог словесной перепалки между руководством совхоза и руководством студенческого лагеря оказался не в пользу последних. Директор обратился в райком партии. Оттуда пришла телефонограмма: студентов оставить в совхозе до особого распоряжения и обеспечить их теплом. Для отопления помещений привезли несколько самодельных обогревателей. Днем агрегаты включали, на ночь отключали. Через час в коридорах вновь господствовал прохладный воздух. В небольших помещениях, в которых отдыхали студенты, ночью было относительно тепло. Кое-кто из первокурсников надевал на себя куртки, другую одежду. Начальник лагеря и комиссар в комнате спали вдвоем. От холода становилось иногда не по себе. Мужчины выходили на улицу и делали небольшие пробежки по территории лагеря. Затем вновь ложились спать.

Чурсин в эти холодные ночи часто окунался в размышления о сотрудниках своей кафедры. После их застолья он все больше и больше убеждался, что мужчины и женщины, убеленные сединой, были очень далеки от тех установок и трактатов, которые они читали с потертых конспектов. Ради солидной зарплаты старье было готово до самой смерти протирать свои шатаны. Даже всевозможные революции и эволюции в теоретической болтовне, муссируемые партией, мало что изменяли в укладе их жизни. До защиты кандидатской диссертации Егор Чурсин глубоко не вникал во все тонкости кафедральной жизни. Занятия, партийные поручения и научная работа забирали у него уйму времени. Его многолетний труд окупился сторицей. После присвоения ученой степени он получил дополнительные крылья в науку. Он не скрывал от себя, что отзывы о нем, как талантливом ученом, ему очень льстили. Положительно отзывались о нем не только сотрудники «кооператива», но и жители сел. За неделю до отъезда комиссара студенческого лагеря попросили выступить перед ветеранами войны и труда на центральной усадьбе совхоза. Лекция о международном положении слушателям очень понравилась. Секретарь районного комитета партии под шквал аплодисментов очень долго жал руку молодому лектору, кандидату исторических наук. Чурсин также надеялся, что он через пару месяцев получит должность старшего преподавателя кафедры. Он нуждался не только в укреплении своего престижа, но и в деньгах…

Во время радужных размышлений в его голову приходили и тревожные мысли. Он не сомневался, что стычка с заместителем секретаря парткома Паршиным и его неожиданный визит на кафедру, обойдутся ему боком. Беспокоило и то, что все коллеги его желание продолжать работать над исторической наукой встретили в штыки. И это вынуждало его думать и думать. Чем больше он размышлял, тем больше приходил к неординарным выводам. Кафедра истории КПСС в кооперативном институте была самой старой по возрасту. Из десяти преподавателей одному было за семьдесят лет, пятерым за шестьдесят, троим за пятьдест лет. Трем женщинам-сотрудницам каждой было под шестьдесят. Ему, самому молодому исполнилось двадцать восемь.

Средний возраст историков составлял 60 лет. Никто из них по-настоящему научными исследованиями не занимался. Причиной этому был не только возраст, но и нежелание напрягать свои извилины. Любая наука требовала определенных усилий, что отражалось на здоровье. Старики берегли свое здоровье, как зеницу ока. Приличная зарплата их также устраивала. Заведующий кафедрой получал 420 рублей, доценты по 320 рублей, старшие преподаватели по 180 рублей. На должностях ассистентов были два бывших политработника Советской Армии. Кроме 125 рублей каждый из них получал солидные пенсии – 200 рублей на нос. Офицеры запаса, не имеющие профессионального образования, и в связи с возрастом не привлекались в сферу научных исследований. Чурсин ни разу не видел и не слышал каких-либо отчетов о научной работе от этих сотоварищей. У них был другой козырь, который они использовали при любой возможности. Армейские политработники умели с большим пафосом говорить. Он им частенько завидовал, когда они в любом историческом факте находили руководящую роль партии.

Узнал Чурсин и то, что не все доценты имели профессиональное образование. Заведующий кафедрой, окончивший педагогический институт, перед началом войны преподавал географию в восьмилетней школе. Воевал, имел несколько боевых наград. Над монографией, тему которой он даже и сам иногда забывал, старик трудился больше десяти лет. Доцент Кулаковский до работы в «кооперативе» был инструктором обкома партии в одном из городов Украины. Его партийные привилегии сохранились и в Помурино. Борис Григорьевич жил в обкомовском доме, в одном из красивейших зданий города. Чурсин почти каждый день проходил мимо девятиэтажного дома из красного кирпича. Мощный особняк утопал в зелени. Научная работа бывшему партработнику была нужна, как мертвому припарки. О том, что надо заниматься наукой, он вспоминал только перед очередным конкурсом на замещение вакантной должности доцента. Кандидат в доценты звонил в редакцию газеты, и узнав о том, что объявление будет напечатано на следующий день, с раннего утра занимал очередь у газетного киоска на вокзале, который был самым большим в городе. Он в один присест скупал всю наличность городской газеты. Скупал не ради дальнейшей рекламы, скупал из-за страха, что иногородние историки могут его «застопорить». Месяц, время необходимое для подачи документов, старик ходил по институту очень сосредоточенный. Кое-что он обновлял и в своем внешнем виде. Вместо черного галстука, который от ветхости готов был развалиться на маленькие кусочки, он надевал ярко красный. Самый древний по возрасту представитель исторической науки «кооператива» был всегда любезен перед местным начальством. Чурсин, наблюдая за этим старым существом, поражался его изобретательности льстить и пресмыкаться.

Фантазия у старика не знала границ, особенно в период проведения торжественных или партийных собраний. Борис Григорьевич за полчаса до начала мероприятия становился возле двери актового зала. Кивком головы он приветствовал молодых и незнакомых ему сотрудников, со старожилами здоровался по ручке. С институтскими вождями он был особенно любезен. Увидев начальника, он мгновенно опускал свои плечи вниз, и одновременно протягивал ему руку. Затем слегка приподнимал свою небольшую голову, на которой «росло» около двух десятков седых волос. Через несколько мгновений его физиономия, покрытая густым лесом морщин, расцветала в подобострастной улыбке. Потом он притягивал чиновника к себе или долго жал ему руку. Это зависело от настроения последнего. После этого следовала целая обойма теплых слов лично в адрес этой персоны и членов его семьи. Чиновник, как правило, отвечал аналогичными комплиментами и пожеланиями. Кулаковский, последним закрывал дверь актового зала. Затем он с горделивой осанкой дефилировал через весь зал к своим коллегам, сидящим во втором ряду. Первый ряд занимал ректорат института, начальники различных служб.

Присутствующие в зале уже не сомневались, что после того, как сел на свое рабочее место старейший историк, можно начинать мероприятие. Борис Григорьевич на всех без исключения общественных мероприятиях был в президиуме. На мероприятиях, посвященных Дню Победы, его избирали как фронтовика. На читательских конференциях, посвященных различным вехам в строительстве социализма или трудам кормчих народной партии, он также был на самом видном месте. Активен он был и на заседаниях кафедры. С критикой был очень осторожен, критиковал дифференцированно. Он, как правило, не «кусал», а, наоборот, хвалил. Особенно доцентов. Стариков, которые читали лекции из фонда кафедры и добавляли пару цитат из очередного пленума ЦК КПСС или партийного съезда, он относил к когорте великих теоретиков партии.

Успешное проведение семинарского занятия по истории КПСС, на котором присутствовал ответственный работник ЦК КПСС, для сотрудников института осталось незамеченным. Обошли его стороной и на партийном собрании, посвященном кадровой политики партии. Умолчала об этом и многотиражка. Несколько позже Чурсин узнал о предыстории этого необычного визита важных партийных персон на его семинарское занятие. О возможности посещения ими занятий в единственном гражданском вузе города Мясникову сообщили из райкома партии еще задолго. Он, узнав об этом, сразу же позвонил главному историку «кооператива». Левин мгновенно обзвонил всех своих коллег, за исключением Чурсина. Решение было единое: отдать на съедение строптивого склочника. Сами же на всякий случай подстраховались: кто припас больничный лист, кое-кто имел и другие веские причины. Лично сам Левин не рискнул пригласить в свою группу гостей. Боялся за свое сердце. До появления склочника на кафедре все старье уединилось в методическом кабинете. Лишь после того, как гости зашли в аудиторию Чурсина, оно мигом ринулось в свои группы.

Наступил июнь месяц, пора сдачи экзаменов и зачетов. Чурсин радовался, когда ставил ту или иную оценку своим подопечным. Он не сомневался, что его оценки были объективные. После подведения итогов он с улыбкой брал в свои руки большие букеты цветов, принесенные студентами, и тут же их раздавал девушкам. Представительниц прекрасного пола в его группах, да и в институте, было гораздо больше, чем ребят. Затем он шел пешком или ехал на трамвае в городской парк. Единение с природой на какой-то миг отрешало его от проблем человеческого мира.

За день до начала отпуска ему позвонили, позвонили вечером. Хозяйка в это время укладывалась спать. Она недовольным голосом что-то буркнула в трубку и затем ее положила. Вскоре опять раздался звонок. Чурсин еще не спал. Он лежал в постели и читал журнал «Огонек», который стал в последнее время чуть ли не настольной книгой многих жителей страны, в том числе, и для некоторых историков. Баба Маша, постучав в дверь комнаты квартиранта, лениво пробурчала:

– Егорка, тебе опять звонят из института… Я им только-что говорила, что ты спишь… А они, бесы вшивые, мне опять не верят…

Чурсин встал с постели и с неохотою прошел в коридор, где на небольшой полочке стоял телефонный аппарат. Звонил Мясников. Его информация бросила Чурсина сначала в шок и одновременно вызвала полнейшее недоумение. Секретарь парткома просил его завтра посетить Горового, который уже две недели лежал в госпитале для ветеранов Великой Отечественной войны. Чурсин, недолго думая, дал положительный ответ. Однако всю ночь он не мог заснуть. Мысли то и дело его будоражили. Он не мог понять ни просьбы Мясникова, ни просьбы самого больного. Ему было доподлинно известно, что у Горового в городе проживают его дети. Он также не сомневался, что его периодически навещают члены партийного комитета и сам ректор. И, без всякого сомнения, все коллеги по кафедре. Чурсин ни дома, ни в больничной палате у старика никогда не был. Почему не был, он и сам себе не мог сказать. Вполне возможно, его грызла обида за беспринципность начальника к своему подчиненному.

Горовой неслыханно обрадовался приходу Чурсина. Сам он неподвижно лежал в постели и тяжело дышал. На какой-то миг глаза молодого человека и старика встретились. Они, казалось, целую вечность разглядывали друга друга, словно хотели излить свою душу, а может, даже и свою жизнь. Откровенно говоря, Чурсин совсем мало знал о своем наставнике. И не только по причине своей занятости, но и из-за отсутствия интереса к этой личности. В его голове остались лишь некоторые эпизоды из фронтовой жизни Горового, которыми он охотно делился со студентами или во время выступлений на местном телевидении. И поэтому сейчас, находясь возле койки больного, он все еще терялся в догадках его неожиданного приглашения. Судьба больного старика его не интересовала. Глядя на его лицо, которое было испещрено глубокими морщинами, он, наоборот, злился на этого человека. В некоторые моменты даже его ненавидел. Он, молодой человек в расцвете сил все еще не мог понять, что мешало этому беспомощному существу всю жизнь кривить своей совестью. Тем более, когда дни его жизни на земле сочтены. Эта мысль приходила к нему не то от непонятного ему небесного существа, не то от его душевной интуиции. В иные моменты Чурсин сжимал зубы и кулаки. Бесчеловечная мысль не покидала его голову…

Горовой также внимательно смотрел на пришедшего молодого коллегу. Он не скрывал своей радости. Зная о своей тяжелой болезни, особенно в последние два года, он все чаще и чаще сравнивал Егора Николаевича Чурсина со своим внуком, тоже Егором. Чужой Егорка и родной Егорка, как две капли воды, были похожи друг на друга. Те же волосы, тот же нос. Только историк был чуть-чуть повыше своего тезки. У Ивана Горового Егорка был единственный внук, и поэтому он больше своей жизни его любил. К тому же и страшно лелеял. Родственники и соседи по дому часто видели деда со своим внуком, которые с каждым годом, а то и днем, становились единым целым. Никто из близкого окружения, включая и родителей юноши, так и не могли понять, почему Егорка не пошел по исторической стезе своего деда. В том, что эта дорога для него могла быть очень ровной, никто не сомневался. Горовой день и ночь твердил о своем намерении помочь любимому внуку. Сначала все шло его по плану. Внук успешно поступил в университет на исторический факультет. Через полгода дед определил своему любимцу тему предстоящего диссертационного исследования. В том, что внук поступит в аспирантуру у него тоже сомнений не было. Только учись. Но увы…

После зимней сессии Егор Горовой приехал домой и громогласно всем объявил о том, что историком он не рожден стать. Ему хочется быть офицером. Несчастного деда чуть ли кондрашка не хватила. Мать Егорки грозила наложить на себя руки. Основания для беспокойства были, притом очень большие. Всех пугала война в Афганистане. Многие из родственников понимали бессмысленность военной авантюры большой страны. Горовой лично сам был дважды ранен в годы войны, но та война была священной. Внук не сдался, добился своего. После окончания танкового училища лично сам напросился в Афганистан. Через три недели родителей офицера вызвали в райвоенкомат и сообщили страшную весть. Командир танкового взвода лейтенант Егор Горовой героически погиб. Свой горящий танк он направил на машину с душманами. Где его тело и в каком месте он захоронен, военный комиссар не сообщил. Он и сам не знал об этом…

Иван Горовой о трагической гибели своего единственного внука узнал за день до прихода к нему Чурсина. В душе он благодарил своего сына, который все-таки решился сообщить ему о гибели Егорки. Скорее всего, он уже знал, что отец долго не протянет. И вот сейчас перед ним стоял молодой человек по имени Егорка, только не Горовой, а Чурсин. И этот Егорка был для него совершенно чужим человеком. Его же родной и любимый внук перед своим дедом больше никогда не появится. В тяжелые минуты горестных раздумий Горовой иногда радовался своей смерти. Он хотел, как можно скорее, встретиться со своим внуком в ином мире, где все люди равны и по-своему счастливы. В потустороннем мире его любимый внук обязательно станет историком. История никогда не приносила людям войн, она только рассказывала о них, довольно часто предупреждала о страшных последствиях этого нечеловеческого явления. Только после страшной вести о гибели своего внука он пришел к мысли о необходимости извиниться перед Егоркой Чурсиным, с которым он поступал не всегда честно и порядочно. Он нисколько от себя не скрывал, что все пакости против него он делал только ради одного – остаться на своем рабочем месте. Быть пенсионером и получать небольшую пенсию, ему никак не хотелось. У него еще были физические и умственные силы. Почти все свои сбережения он отдавал своему сыну и внуку. Павел и Егорка были для него тем, без кого отец и дед не мог жить на этом свете. Старик никогда не кривил своей душой. Внук Егорка был для него намного больше, чем его единственный сын. Свою невестку Горовой никогда не любил. Почему не любил, он и сам не всегда понимал. Может потому, что у него самого жизнь с женщинами не сложилась. Его первая жена умерла очень рано. Через год он привел вторую жену. Через полгода ее выгнал. Она никогда не понимала его. Так и вырос Павел под присмотром своего отца. Единственный внук никогда не видел свою родную бабушку…

На какое-то время Горовой закрыл глаза. Чурсин привстал со стула и сделал шаг к кровати. Больной, уловив его движение, неожиданно взял его за руку и тихо прошептал:

– Его-ру-шка, мой внучек, останься хоть на минутку… Ради Бога останься, я прошу тебя сынок…

Несколько необычная просьба больного, Чурсина сильно взволновала. Он присел и замер. Из глаз старика текли слезы. Через некоторое время он вновь открыл глаза, и сжав руку Чурсина, с мольбой произнес:

– Останься со мною, Егорушка, останься… Я знаю, что скоро уйду на тот свет… Я этого сильно хочу. Мой внучек меня ждет, ждет очень долго…

Чурсин, не понимая смысла всего того, что говорил больной, принялся его успокаивать. Горовой неожиданно довольно четко прошептал:

– Егор Николаевич, очень хорошо, что ты уважил мою просьбу. Большое тебе спасибо и мой низкий поклон… Спасибо и твоим родителям, которые воспитали достойного сына…

У Чурсина от таких неожиданных слов выступили слезы. Дабы не выдать своего волнения, он начал шмыгать носом. Больной на это не реагировал. Он только говорил и говорил.

Все то, что сейчас говорил ему коммунист с сорокалетним стажем, Чурсина повергло в отчаяние. Он не предполагал, что близость смерти вынудит старика перед ним исповедоваться. И тот, кто исповедовался перед ним, был его начальник, заведующий кафедрой, ученый и бывший партийный работник. Он никогда не думал, что этот немощный мужчина в своей жизни очень многое пережил. Ванька Горовой во время войны командовал танковой ротой. В одном из боев молодой лейтенант был тяжело ранен. Затем было восстановление народного хозяйства на Украине, работал директором совхоза. Потом Сибирь. Коммунист Иван Горовой добросовестно выполнял все то, что поручала ему партия… Только после гибели своего внука у него наступило необычное просветление ума и души. Ему надоело обманываать своих студентов и тех людей, с которыми он часто встречался…

Горовой вновь закрыл глаза. Чурсин, наблюдая за больным, уже не сомневался, что гибель единственного внука и близость собственной смерти вынудили его оставить на этой земле свой след, след порядочного и честного человека…

Через некоторое время больной вновь открыл глаза. Увидев своего собеседника, он улыбнулся и продолжил:

– И еще тебе, мой сынок, скажу… Все то, что мы с тобою пишем и читаем, это не наше, даже не родное… Всех нас заставляют делать… Все плохое я делал против тебя только по указке сверху.... Да и вся эта перестройка туфта… Верхушка сама устала от пустой болтовни…

Больше Горовой ничего не сказал. У него не было сил. Чурсин еще несколько минут сидел возле постели, и все это время вглядывался в лицо умирающего коллеги. Сейчас он не хотел, чтобы он умирал. После его исповеди ему хотелось, как никогда раньше, открыть и этому, доселе малознакомому человеку, свою душу. Рассказать все, о чем он так напряженно думал все эти месяцы и годы. Думал и писал не только ради своей карьеры или денег, но и ради многомиллионной партии, членом которой он уже был около десяти лет. Ему сейчас было обидно за себя и за своего старшего товарища, который, как и он, не сделал все необходимое, чтобы на земле господствовал культ человеческой справедливости и порядочности… После недолгого раздумья он быстро встал и решительно вышел вон.

Доцент Горовой умер первого августа. Через три дня состоялись его похороны. На кладбище были только родственники и самые близкие умершего. Из историков кафедры никого не было, за исключением Чурсина. Из руководства «кооператива» также никого не было. Был отпуск. Все отдыхали…

Глава третья.

Любовь под колпаком

До первого сентября оставалось три дня. Чурсин поехал в Помурино. Ему необходимо было завезти продукты питания и новую кровать. Старая скрипела, как несмазанная телега. Этот скрип действовал на нервы не только самому владельцу, но и хозяйке. К обеду он освободился от домашних забот и поехал кататься по городу. Ему очень нравились широкие и длинные улицы быстро растущего города. Помурино утопало в новостройках. Жилые кварталы появлялись, как грибы после дождя. В большинстве своем дома строили предприятия для своих работающих. Он также встал в институте на общую очередь…

Чурсин резко ударил по тормозам «Жигулей» и увидел на обочине дороги молодую девушку, которая взмахнула рукой водителю, стремительно мчащейся автомашины. Он быстро открыл ветровое стекло и услышал женский голос:

– Извините меня, дяденька… Вы можете меня подвести к железнодорожному вокзалу?

Чурсин слегка улыбнулся и по-озорному прокричал:

– Конечно, молодая девушка… Дяденька тебя и только тебя довезет до вокзала, довезет без всяких проблем…

Необычный вопрос и необычный ответ обоих рассмешил. Девушка быстро открыла дверь и оказалась на сидении рядом с водителем. Чурсин мгновенно ощутил в своем салоне запах женских духов, которые приятно щекотали ему нос. Вскоре он втиснулся в поток машин и выехал на центральную улицу города. До вокзала было километра два, не больше. Однако водитель красного цвета «Жигули», и сам не зная почему, решил сделать большую дугу вокруг города. На всякий случай, чтобы не подвести молодую незнакомку, он с улыбкой ее спросил:

– Девушка, а когда твой поезд отправляется?

Пассажирка, наблюдая через боковое окно салона на пробегающие мимо нее машины и проходящих пешеходов, тихо прошептала:

– А мне, товарищ водитель, в принципе все равно… Предки просили меня быть сегодня дома к вечеру… – После короткой паузы она добавила. – Моя Аксеновка находится от Помурино в сорока километрах и семидесяти метрах…

Математический подсчет километража очень сильно рассмешил водителя. Он по-детски хлопнул рукой по своей черной шевелюре и с нескрываемым изумлением воскликнул:

– Боже мой! Моя девушка работает в таксопарке и своими ножками измерила этот путь…

– Конечно, нет… Я не работаю таксистом и никогда не мерила расстояние. Это мой сосед Петька на своем мотоцикле измерил, когда меня этим летом после выпускного вечера возил в город…

Внезапно загорелся красный свет светофора. Чурсин нажал на тормоза и невольно обернулся к своей собеседнице. Обернулся и замер, точнее, застыл, как изваяние. Он был поражен природной красотой молодой девушки. Его поразили не столько ее длинные белые волосы, нисподающие на ее хрупкие плечи, и не столько правильные черты ее красивого лица, а сколько ее ноги. Очень короткая юбка черного цвета не могла скрыть эти точеные длинные ноги. Обладательница красивых ног, скорее всего, и сама знала о Божьем даре, и поэтому носила коротенькую юбку и черные туфли на высоком каблуке…

Неожиданно сзади и по бокам раздался оглушительный вой автомобильных клаксонов. Чурсин вздрогнул и посмотрел вперед. Горел зеленый свет. Он быстро нажал на газ и сильно рванулся с места. Необычное трогание с места вызвало у девушки улыбку. Он вновь бросил свой взгляд на блондинку, которая продолжала его не замечать, а только все глазела на пробегающие машины. Чурсин сделал уже три круга по городу. Посмотрел на спидометр. С юной девушкой он проехал почти тридцать километров… Вновь зажегся красный свет светофора. Он вновь бросил свой томный взгляд на ноги девушки. И в этот момент глаза мужчины и глаза молодой особы встретились. И никто из них не отводил своих глаз в сторону. Чурсин, глядя в голубые глаза незнакомки, уже нисколько не сомневался, что она ему очень понравилась, особенно ее точеные ноги. Он еще никогда в жизни не видел таких прекрасных женских ног. За свои тридцать лет он видел сотни и тысячи женских ног. Они были разные: стройные и кривые, белые и коричневые от загара, но, таких, какие были у его пассажирки, он никогда не видел.

Заметив пристальный взгляд мужчины, который был не только с длинными волосами, но и с черной бородой, блондинка громко засмеялась, а затем также громко произнесла:

– Дяденька, Вы чем-то на кубинцев походите … Я в школе много о них читала…

Чурсин от лестных слов девушки расцвел. Он широко улыбнулся, оскалив свои красивые белые зубы, и так же громко ответил:

– Я как раз и есть настоящий кубинец из самой Кубы… Только вчера приехал…

От совместного шутливого умозаключения они оба рассмеялись. Блондинка все внимательнее и внимательнее всматривалась в лицо молодого бородача и невольно приходила к однозначному выводу. Этот мужчина ей все больше и больше нравился…

Перед въездом на привокзальную площадь Чурсин предложил девушке подвезти ее до родной деревни. От его предложения она категорически отказалась. Увидев знакомое здание железнодорожного вокзала, она с испугом проголосила:

– Дяденька, пожалуйста, не вздумайте меня везти куда-нибудь за город… Мама меня всегда отговаривает ездить с одинокими мужчинами… И еще… У меня нет таких денег…

Чурсин решил все-таки ее переубедить. Он осторожно положил свою руку на ее плечо и очень серьезно произнес:

– Я же рыцарь из кубинской революции. Они никогда не обманывали людей. Рыцари везде и всегда погибали не только за лучшее будущее, но и за великую любовь…

В конце концов блондинка сдалась и согласилась с предложением бородача. Почти все время, пока Чурсин крутил баранку «Жигулей», чтобы выйти из города, они молчали. Каждый из них думал о своем. Водитель был очень доволен, что именно сегодня он был хоть чем-то был похож на кубинских революционеров. Он никогда и ни от кого не скрывал, что Фидель Кастро Рус и Эрнесто Чегевара были для него настоящими символами честности и справедливости. В его комнате висел небольшой портрет генерала ЧЕ, который отдал свою жизнь за идеалы мировой революции. Чурсин хотел быть похожим на этих мужчин, и поэтому в летние отпуска не ходил в парикмахерскую. Он рад был и тому, что и эта красивая девушка имела симпатии к его героям… Может, и к нему лично…

Чурсин с облегчением вздохнул, когда выехал из города. Помурино всегда было заполонено легковыми и грузовыми машинами, особенно летом. Поток автотранспорта значительно усиливался и за счет притока сельских жителей. Некоторые из них, вспомнив о том, что через два дня наступает новый учебный год, ринулись в город за всевозможными покупками для своих чад. Миновав черту города, он решил немного поболтать со своей желанной пассажиркой. Раньше он все время косил свои глаза на ее красивые ноги, заговорить с нею почему-то не решался. Не начинала разговор и блондинка. За относительно короткое пребывание в его «Жигулях», он уже заметил, что ей очень нравится езда на автомобиле. Она, как ему казалось, сопереживала все прелести и недостатки жизни на колесах. Она, то смотрела через переднее лобовое стекло, то с улыбкой оглядывалась назад или по сторонам, когда ее «кубинец» лихо обгонял старенькие авто, за рулем которых сидели пожилые водители. Своего водителя она не замечала. Строго выполняла наказы своей матери. Равнодушие девушки к его персоне водителя не беспокоило. Он спокойно сидел и с удовольствием крутил баранку. Давить на газ он также не хотел. Ему было очень приятно сидеть с этой молодой особой и любоваться ее стройными ногами, которые она иногда сильно то сжимала, то раздвигала. В последнем случае у него появлялась испарина на лбу. После невольного стрептиза он вытирал ладонью свое лицо и делал попытку перевести, внезапно появившиеся дурные мысли, на рельсы других проблем. Сделать это не всегда удавалось…

Через десять километров пути Чурсин решил передохнуть. Он страшно проголодался. Он лихо перестроился в правый ряд и через несколько минут «Жигули», сильно взвизгнув тормозами, остановились возле небольшой деревянной будочки, над входом которой висела большая доска с надписью «Шашлычная. Горячие закуски». Он заглушил двигатель и быстро вышел из машины. Затем открыл противоположную дверь, и протянув руку блондинке, с улыбкой произнес:

– Девушка, твой дяденька просит тебя выйти из салона… Нам надо основательно подкрепиться естественной пищей…

Пассажирка, увидев перед собою высокого и красивого мужчину, некоторое время была в недоумении. Однако его просьбе подчинилась. Она протянула ему руку и, несколько приподняв свои ноги вверх, быстро выскочила из машины. Чурсин на какое-то мгновение ощутил ее руку. Ее пальцы были влажными и несколько дрожали. Пока он закрывал двери, девушка успела удалиться от него на несколько метров вперед. Он посмотрел ей вслед и невольно замер. Его пассажирка, без всякого сомнения, была писаной красавицей с очень стройной фигурой. От этого понимания у него радостно забилось сердце. Он сделал несколько больших шагов вперед и тотчас же оказался рядом с блондинкой. Затем взял ее за руку. Она этому не сопротивлялась…

В шашлычной почти никого не было. Лишь в самом углу за небольшим столиком сидели два молоденьких казаха, которые на своем языке о чем-то болтали. Появление посетителей отвлекло их от разговора. Парень, который был постарше и подстрижен наголо, увидев красивую блондинку, мигом встал из-за стола и начал лупать на нее своими узкими глазами. Чурсин, уловив его взгляд, скорчил ему свою физиономию, выражающую явное неудовольствие, и решительно направился к стойке, за которой стояла женщина-казашка в белом халате. На ее голове был белый колпак. Хозяйка забегаловки приветливо улыбнулась и попросила гостей присесть за столик. Чурсин выбрал столик поближе к окну, из которого открывался вид на близлежащий березовый околок. Блондинке выбор «кубинца» очень понравился. Она с улыбкой присела за столик и сразу же уставилась в окно. Чурсин вновь подошел к казашке и сделал заказ. Выбор блюд оказался очень бедным. Минут через пять на столик принесли две котлеты с картофелем и два стакана компота. Из спиртных напитков предложили красное вино. Чурсин не стал его заказывать, хотя желание выпить у него сейчас было, притом очень большое. Ему, как молодому одинокому мужчине, очень давно хотелось посидеть наедине с какой-либо женщиной. Это же юное создание, имя которого он все еще не знал, это желание удесятеряло. Его здравый рассудок взял вверх над его чувством. Чурсин прекрасно знал, что попадись он сейчас пьяным за рулем, да еще с такой красивой блондинкой, ему в «кооперативе» несдобровать. Во время уборки урожая контроль на дорогах области был очень строгий. Милиционеры и дружинники стояли почти везде. Они останавливали каждую грузовую машину и основательно проверяли документы водителя и его груз. Легковые автомашины проверяли выборочно. Причиной этому было тотальное воровство населением зерна, капусты, картофеля и других продуктов питания. Воровали также и все то, что шло на корм домашней живности. В области, как и по всей стране, был большой дефицит всего и вся. Цены взлетали с космической скоростью…

Чурсин котлету с картофелем проглотил в один присест. Его же напарница, ткнув вилкой в тонкий ломтик темного коричневого вещества, все еще почему-то не решалась кушать. Странное поведение девушки его сильно удивило. Он внимательно посмотрел на нее и на полном серьезе произнес:

– Да, ты не бойся, кушай эту котлету… Я же ведь не умер, ведь еще живу…

Реплика ей очень понравилась. Она рассмеялась и с волнением прошептала:

– Товарищ водитель, поймите меня правильно… У ме-ня нет денег…

Дальше ей не пришлось объясняться. Чурсин быстро выскочил из-за стола, и прикоснувшись рукой к плечу девушки, очень тихо произнес:

– Запомните это на всю жизнь, если Вас приглашает кавалер, то он должен рассчитываться, то есть платить за обед…

После этих слов блондинка поднесла вилку ко рту и очень осторожно откусила маленький кусочек. Затем уставилась на мужчину. Ее лицо внезапно стало розовым, глаза повлажнели. Чурсин, видя неудобство девушки, быстро выпил свой компот, улыбнулся и вышел из будки. Он был поражен стеснительностью своей знакомой. На улице было очень тепло. Недолго думая, он направился в березовый околок. Выбрал небольшой участок, где отсутствовала всевозможная мошкара, и прилег на землю. Затем с наслаждением закрыл глаза…

Его спутница появилась минут через двадцать. Ее приближение он почувствовал сразу, как только она вошла в лес. Хруст старых сучьев, которые валялись по всему околку, и на которые наступала блондинка, выдавал ее. Чурсин открыл глаза и увидел перед своими глазами красивое лицо девушки. Она стояла к нему нагнувшись и внимательно его разглядывала. Ее длинные белые волосы, которые под своей тяжестью невольно перекинулась через ее плечи, чуть ли не доставали до его лица. Он внимательно посмотрел на девушку и улыбнулся. Он не сомневался, она была довольна неожиданному для нее обеду.

Они стали гулять по лесу. Здесь было очень прохладно. Среди многочисленных берез они были отрешены от всех мирских забот и проблем. Через пару минут они познакомились. Затем кое-что рассказали друг другу и о себе. Лариса жила в деревне вместе с матерью. Два месяца назад закончила среднюю школу. Неделю назад успешно поступила в кооперативный институт. Мечтает стать главным бухгалтером облпотребсоюза. Эту специальность ей подсказала ее мать, которая всю жизнь работала простым бухгалтером в конторе. Зарплата у женщины была не очень большая, но зато все время в тепле.

Лариса Сидорова с большим скрипом поддалась своей матери. Лично сама она хотела стать стюардессой. Ее заветную мечту знали все школьники села, в первую очередь, ребята старших классов. В десятом классе за ней ухаживал Петька Крикунов, который приносил ей в школу журналы с фотографиями красивых девушек-стюардесс. Десятиклассница все эти фотографии складировала в специальной папке, затем показывала ее своим подругам. Матери никогда не показывала. Боялась, что за непослушание ей сильно влетит. Петька не только помогал любимой девушке стать стюардессой, но и всегда ее оберегал. Он был на целую голову выше своих одноклассников. Да и силой его Бог не обидел. Его на уроке физической культуры иногда побаивался Иван Петрович – учитель. Он специально для ребят устраивал потасовки, чтобы по-настоящему научить их рукопашному бою. Петьке равных по силе не было во всей школе. Лариска часто наблюдала за своим ухажером и смеялась. Здоровяк с тоской смотрел на очень красивую одноклассницу и краснел. Он за все время ее даже не поцеловал. Не поцеловала и она его. Хотя возможность поцеловать парня у нее была на выпускном вечере. С разрешения директора школы и родительского комитета выпускники выпили по бокалу шампанского. Спиртное быстро вскружило голову красавице «Мисс Аксеновка», так иногда называли односельчане Лариску Сидорову. Ребята выпили не только шампанское во время официального банкета, но в школьном саду еще распили две бутылки водки.

Поздним вечером Петька Крикунов предложил любимой девушке прогуляться, та охотно согласилась. Бродить по селу они не стали, пошли на озеро. Отец Крикунова был заядлым рыболовом. С отцом часто рыбачил и Петька. Его предложение покататься на лодке, Лариса восприняла с большой радостью. Полупьяный юноша со всей силой налегал на весла, и вскоре они оказались в самом центре озера. Она почти не обращала никакого внимания на своего ухажера. Смотрела то на небо, то на луну, отражение которой лежало на водной глади. Она не заметила, как верзила с силой поднял ее на руки и прижал к своей груди. От страха она сильно ойкнула и толкнула своей рукой юношу прямо в лицо. Петька не то от боли, не то от сильного толчка потерял равновесие. Несколько мгновений он качался из стороны в сторону и затем неожиданно опустил свои руки. Лариса моментально оказалась в холодной воде. Плавать она не умела. От страха она отчаянно хлестала руками по воде и истошно кричала. Петька, к своему стыду, тоже плавать не умел. Во время рыбалки он всегда надевал на себя спасательный жилет, который ему отец купил на рынке в Помурино. Однако в эту ночь он оказался на редкость смекалистым. Он выкинул девушке большую палку, к которой рыбаки крепили сети. Затем со слезами на глазах вытащил свой брючный ремень и привязал им палку к корме своей лодки. Взбираться на лодку девушка боялась. Боялся этого и сам Петька. Лодка могла перевернуться, тогда хана могла прийти обоим.

К берегу Петька Крикунов греб веселами, словно исполин. Только на земле молодые люди пришли в себя. С началом рассвета неудачники рванулись по домам. Лариса появилась перед матерью в порванном платье и босой. Ее белые туфли остались на дне озера. Петька пришел домой без галстука, который он надел впервые в своей жизни. Через месяц бывшие десятиклассники встретились вновь. Петька поступил в Омский ветеринарный институт, Лариса в кооперативный. На этом их пути разошлись…

История несостоявшейся любви, рассказанная очаровательной блондинкой, очень сильно рассмешила Чурсина. Он долго смеялся, особенно над женихом, который ради спасения своей жизни, пожертвовал жизнью любимой девушки. О себе же Чурсин обмолвился лишь тем, что он живет в Марьино и сейчас находится в отпуске… Только через два часа автомобиль «Жигули» красного цвета оказался на окраине села Аксеновки. Лариса попросила водителя остановиться. Она не хотела, чтобы кто-либо из односельчан видел ее со взрослым мужчиной. Чурсин на прощание протянул ей руку и с улыбкой произнес:

– Твой дяденька не хочет с тобою навсегда прощаться… Он верит в чудеса…

Сидорова в ответ ничего не сказала. Она только сильно сжала руку красивого бородача и весело засмеялась. Чурсин еще долго наблюдал за стройной блондинкой, которая, взяв маленькую сумочку через плечо, уверенно шагала в сторону своей родной деревени. Чурсин тяжело вздохнул. Затем закрыл глаза. Перед ним вновь предстал образ Ларисы Сидоровой, которую он полюбил с первого взгляда. Он в этом уже нисколько не сомневался. Его ноздри приятно щекотал запах женских духов. Его рука все еще хранила тепло красивой блондинки…

Первый день сентября принес Егору Чурсину много неожиданностей. Первая из них, скорее всего, была закономерной. После посвящения в студенты состоялось заседание кафедры истории КПСС. Повестки дня, как таковой, не было. Исполняющий обязанности заведующего кафедрой Левин со смурным видом попросил всех встать и минутой молчания почтить светлую память усопшего Горового. Через некоторое время дверь кафедры открылась и в комнату вошли ректор института Воробьев и секретарь партийного комитета Мясников. Оба они были в приподнятом настроении и поочередно пожали руки присутствующим. Левин чуть ли не подпрыгнул от радости, когда ректор предложил рассмотреть организационный вопрос. Все историки «кооператива» после ухода в иной мир Горового знали, что святое место не будет пустовать. Мало кто из них сомневался и в том, что это место займет именно Левин. Другой равнозначной кандидатуры, и по мнению Чурсина, не было. Сам он на эту должность претендовать не мог по очень веской причине. Он имел партийное взыскание. Лично сам он не хотел писать в первичную партийную организацию заявление о снятии этого хвоста. Его коллеги, в чем он не сомневался, также никогда не проявят инициативу.

После похорон Ларисы на деревенском кладбище сплетни в один миг улетучились. Сельчане, особенно старушки, сидя на завалинках своих домой или на крыльце полуразвалившегося магазина, терзали себя одной и той же мыслью: почему Лариска решилась на самоубийство. В стане ее родственников таких случаев никогда не было. Многие недоумевали, почему не ужились между собою городской мужчина и молодая сельская красавица.

Чурсин пошел на кладбище не сразу. Ему все еще не верилось, что на этой земле уже нет его любимой девушки, и что она уже к нему никогда не придет. От этого ощущения и понимания, он все чаще и чаще смахивал со своих глаз слезы. Только к обеду он пришел на кладбище, чтобы навсегда проситься с любимой женщиной. Могила Ларисы находилась рядом с могилой матери. Он сразу же заметил бугорок свежевырытой земли и неспеша подошел к нему. Затем присел на корточки и заплакал. Сейчас на этой земле у него не было любимой женщины. Не было и сына, о котором он часто мечтал с Ларисой. Все улетучилось в единый миг.

От бессилия возвернуть все назад, он сильно сжимал зубы. Сквозь набегавшие слезы, он все больше и больше убеждался в наивности своих попыток перевернуть человеческий мир, где господствовал культ лжи и безразличия. Сейчас он казнил себя за то, что он не прислушался к мудрым советам свой любимой. Она, как оказалось, была куда мудрее, чем он. От этого запоздалого умозаключения у него появлялись страшные боли в сердце.

На следующий день Чурсин пошел в отдел кадров. В руке у него был стандартный лист бумаги, на котором было написано его заявление об уходе из института, по собственному желанию. Дуров внимательно прочитал написанное, затем тут же в его присутствии наложил свою резолюцию. Кадровик, прощаясь со седовласым историком, с ехидцей произнес:

– Ну и вот, уважаемый товарищ Чурсин, что от Вас и требовалось…

Чурсин в ответ не сказал ни слова. Он скрипнул зубами и быстро вышел вон. В этот же день он пробежал по службам и подписал все бумаги, необходимые при увольнении. В партийный комитет он не пошел. На этот раз партийная характеристика ему была не нужна…

После ухода склочника из своего кабинета Дуров сразу же позвонил ректору. Воробьев с большой радостью принял его новость. Чурсин уже многие годы был для него, как бельмо в глазу. Поэтому он очень долго благодарил своего подчиненного за медвежью услугу. Дуров поток благодарностей в свой адрес не прерывал. Ему всегда в жизни нравилось, когда его хвалили или делали подношения. После разговора с ректором он решил немного расслабиться. Он неспеша закрыл изнутри на ключ дверь своего кабинета и также неспеша сел в мягкое кресло. Затем включил кондиционер и с наслаждением затянулся сигаретой. Потом положил свои ноги на стол. Такая поза была для него вершиной кайфа. Пребывать в таком блаженстве он стал только после окончания Военно-политической академии.

Раньше было просто невозможно. Ради кайфа он многие годы не только усердно служил, но и прислуживал. За свои почти тридцать календарных лет службы он понял, что профессия прислужника прочно вошла во все ниши рабоче-крестьянской армии. Без угодничества и лести перед старшим начальником, он никогда бы не стал полковником. Его попытка примерить штаны с красными лампасами закончилась провалом. Очень-очень большого блата в самой столице у него не было. Не было его и у его подчиненных Тарасова и Овчарова. Закадычные друзья после окончания ветеринарного института вместе были призваны в ряды Советской Армии. После двух лет службы они также вместе написали рапорты, что желают и дальше служить в доблестных вооруженных силах страны Советов. Через несколько лет пути трех земляков пересеклись, пересеклись в Сибири. Все стали служить в одной дивизии. Дуров, которого назначили на должность заместителя начальника политического отдела соединения, приехал сюда на три года позже. Тарасов и Овчаров были начальниками солдатских клубов, один в танковом, другой в мотострелковом полку. Через год не без его помощи они стали руководить офицерскими клубами. Карьеру они закончили майорами. Дуров уволился полковником.

Через несколько лет тройка опять встретилась в Помурино. Бывший начальник политического отдела сначала работал в жилищной комиссии райисполкома, распределял жилье для военнослужащих. Зарплата была небольшая, но зато место было прибыльное. Через год Егор Петрович получил шикарную трехкомнатную квартиру, для себя и жены. Дополнительную жилплощадь получил незаконно, фиктивно прописав свою мать, умершую пять лет назад. Еще через год купил себе новое «Жигули». Купил в складчину, точнее за взятки, которые брал за квартиры. Взятки были большие и малые. Кто хотел быстрее получить и в лучшем районе города, кидали на лапу больше.

У бывшего организатора политического воспитания военнослужащих был свой прейскурант цен на жилье, который видоизменялся. Взять больше или меньше, он определял в личном собеседовании. С одиноких женщин брал натурой. При воспоминании о Кристине у Дурова невольно поднялся половой член. У этой женщине все было необычное: имя и красота, страсть и преданность. Необычным был и ее муж, бывший прапорщик. Его списали из армии по психической статье. Во время учений по пьянке он бросил боевую гранату в окоп, хотел насолить командиру роты. К счастью, ЧП обошлось без жертв. Псих со своей женой также стоял на очереди, почти три года. Просить жилье за мужа пришла его жена. Чиновник попросил ее зайти через неделю. Военнослужащим обещали выделить квартиры. Кристина пришла в строго назначенное время. Через несколько минут они вышли из трехэтажного особняка и сели в «Жигули». Квартира молодой женщине очень понравилась. Здесь она и рассчиталась со своим неожиданным меценатом. Дуров после этого «рассчета» почти месяц не прикасался к своей жене. Затем стал в постели у нее только «отмечаться», просто для галочки. Его бывшая боевая подруга явно уступала по всем параметрам его любовнице.

Прелюбодеяние пятидесятилетнего мужчины и тридцатилетней женщины закончилось очень быстро. Псих, узнав о любовных шашнях своей жены, жестоко ее избил. Затем набил физиономию и ее любовнику. Через год Кристина позвонила Дурову и сообщила ему о скоропостижной кончине своего мужа. Через месяц ее покровитель уволился из райисполкома, стал начальником отдела кадров кооперативного института. Еще через месяц устроил к себе в отдел и Кристину…

Склочник Чурсин Дурову не очень нравился. Уже больно он себя за умного считал. Бывший политработник всегда был верен военным устоям. Начальник всегда прав, путь даже и неправ, все равно он прав. На деле это означало, что тот, кто прав, тот всегда умный. Новоиспеченный кандидат с исторической кафедры уже давно был на его заметке. Собирать на него досье ему поручил лично ректор института. Львиную долю негатива об этом человеке он брал и от своих бывших однополчан Тарасова и Овчарова. Они частенько приезжали к нему на дачу. Бывшего шефа какими-либо растратами они не обременяли. Они всегда привозили ему коньяк и закуску.

Чурсин среди сплетен об институтской жизни в последнее время все больше и больше был у них на первом месте. Дуров поручение ректора исполнял с особым рвением. Делать бяки ради своей карьеры ему было уже привычным делом. Он делал их довольно часто во время своей военной службы, делал и в детстве. Он улыбнулся, когда вспомнил случай подобной бяки, которую он сделал еще в пятом классе. Учительницу математики он страшно не любил. Не любил не только за ее предмет, но и за излишнюю придирчивость к своей персоне. Анна Николаевна страшно злилась на ученика, голова которого почему-то очень слабо отражала простейшие математические задачки. Егорка Дуров частенько плакал, когда в его дневнике появлялась очередная жирная двойка. Мальчишка страшно обиделся на свою классную руководительницу. Случай отомстить ей вскоре представился. Однажды он попросился в туалет. Вышел из класса и подошел к двери директорского кабинета. Затем заглянул в замочную скважину. И обомлел. На столе лежала математичка с раздвинутыми ногами. Между ее ног стоял Иван Петрович, директор школы, который то и дело двигал своим телом взад и вперед. Мужчина был без трусов. Егорка после недолгого раздумья пошел в учительскую и позвал Нину Алексеевну, заместителя директора по учебной работе. Она вела у него историю. Женщина посмотрела в скважину, и широко улыбнувшись, погладила школьника по голове.

Через неделю власть в школе поменялась. Директора уволили, уволили и математичку. Директрисой стала Нина Алексеевна. После этой бяки школьник Дуров до самого выпуска имел отличные оценки по истории СССР. По алгебре и по геометрии он также двоек не имел. Несколько позже он узнал о довольно горестной судьбе математички. Анне Николаевне с самого начала с мужем не повезло. Он часто пил, иногда даже ее избивал. В постели молодая женщина от пьяницы не получала какой-либо ласки, не говоря уже о другом. Иван Петрович пришел в школу из райкома партии, его сюда сослали. Бывший инструктор злоупотреблял спиртными напитками. Математичка впервые близко познакомилась с ним во время коммунистического субботника, когда она со своими питомцами наводила марафет на территории школы и микрорайона. После окончания работ она зашла в кабинет директора. Вышла поздно вечером…

Надежда Чурсина на быстрое трудоустройство, к его большому сожалению, не оправдалась. Его попытки устроиться в техникумах, в профессионально-технических училищах учителем истории или обществоведения проваливались с треском. Встречи с руководителями этих учреждений проходили как по трафарету. Все с ним очень мило разговаривали, восхищались его научными заслугами. На этом в принципе все дело заканчивалось. Кое-кто, скорее всего, для проформы, просил его через недельку перезвонить. Он с нетерпением выжидал срок и перезванивал. Опять все было безрезультатно. Не имели успеха и его попытки в очередной раз лично встретиться с тем или иным начальником. Секретарша сначала мило спрашивала его о цели визита. На какое-то время голос в трубке исчезал. Затем раздавался вновь. На этот раз женский голос был очень строгим и даже надменным. Сказав о том, что ему отказано в трудоустройстве, женщина мгновенно бросала трубку. Каждодневные визиты и звонки все больше и больше приводили Чурсина к единой мысли. Обком партии и нижестоящие партийные клерки делали все возможное для недопущения его к профессиональной деятельности.

Мысль посетить военное училище связи у него возникла совершенно случайно. Однажды он, сидя в трамвае, увидел двух молодых лейтенантов, которые перебегали улицу. Он невольно залюбовался молодыми и сильными ребятами. Недолго думая, он пересел на другой трамвай и через час с небольшим оказался перед воротами контрольно-пропускного пункта училища, которое находилось на самой окраине города. Вскоре он сидел в уютном кабинете начальника политического отдела и с наслаждением пил чай. Чем больше он болтал с молодым майором о политическом воспитании военной и студенческой молодежи, тем у него больше теплилась надежда на трудоустройство в военном учреждении. Офицер сначала очень обрадовался неожиданному пришельцу, который из своей черной папки вытащил объемный талмуд, в котором находились его научные труды и всевозможные вырезки из газет и журналов. Вакансии на кафедре истории КПСС, по словам политического руководителя, пока не было. Она, как он выразился, «зримо наклевывается» следующей весной. Один из преподавателей уходил на пенсию. В искренном желании собеседника помочь ему, Чурсин убедился сразу же, когда тот пошел в отдел кадров за анкетами. Майор, к его удивлению, вернулся очень быстро и с озабоченным лицом. Сердце Чурсина невольно екнуло. От неопределенности он даже приподнялся со стула. Заметив его волнение, офицер внимательно посмотрел ему в глаза и четко произнес:

– Егор Николаевич, я, как военный человек, скажу начистоту… Моему подчиненному поступил звонок из одного партийного учреждения… Нас просили Вас не беспокоить…

Трудоустроиться в военном училище для Чурсина было последней надеждой. Она рухнула, как и все остальные, как карточные домики, которые разрушали по партийной указке. Этой ночью безработный историк очень долго раздумывал о людях, сидящих в приметных особняках. Очередное желание писать наверх, он напрочь отметал. За все эти годы он писал несколько раз, ответа не приходило. Писать заявление в районный комитет партии о снятии с него партийного взыскания, он также отметал. Провинившемуся, согласно уставу, требовалось хотя бы полгода для осознания своего проступка…

Прошел год. За это время в жизни некогда молодого и талантливого историка многое изменилось. Найти работу по своей профессии в областном центре ему и не удалось. Он вынужден был уехать в родное Марьино. И здесь его «достали». В местном профессионально-техническом училище на должность учителя обществоведения его не взяли, несмотря на то что этот предмет вел семидесятилетний пенсионер. В прошлом инспектор районного отдела образования. Кандидату исторических наук предложили место ночного сторожа в районном элеваторе. Он согласился. Нищенская зарплата, которую и ту вовремя не выдавали, вынудила его искать другие пути самовыживания. После работы он пять-шесть часов спал, затем садился на «Жигули» умершего отца. Занимался извозом. Доход был небольшой, но для его самого и его матери хватало. Через полгода по инициативе партийной организации жилищно-эксплуатационной конторы, где он состоял на учете, с него сняли партийное взыскание, при одном воздержавшимся. Через месяц городской комитет партии удовлетворил ходатайство коммунистов-пенсионеров. Через неделю коммунист Чурсин добровольно вышел из рядов Коммунистической партии Советского Союза…

Глава четвертая.

Встреча с прошлым

Прошло ровно пять лет. За это время произошли поистине кардинальные изменения на просторах громадной страны под названием СССР. Советский Союз, как содружество республик, в один миг распался. После парада суверенитетов образовались независимые страны. Ушла в небытие и Коммунистическая партия…

Чурсин очень внимательно наблюдал за происходящими процессами в обществе. Ему до слез было обидно видеть, что в этой вакханалии больше всех страдал простой народ. За это время и у него самого в жизни многое изменилось. Не обошлось и без горести. Через два года после его приезда в Марьино, у него умерла мать. Она очень сильно переживала за своего единственного сына, который по собственному желанию уволился из института. Не повезло ему и в любви. Девушка, которую он любил, погибла. Почему погибла и кто в этом виноват, она так и ладом не знала. Сын сказал, что она погибла в автомобильной катастрофе. Какими-либо другими подробностями по этому поводу она не интересовалась. Ее сын и сам по своей невесте сильно переживал. Ему было только тридцать пять, а голова почти вся уже была седая. Ее даже не радовали хорошие деньги, которые приносил Егорка, когда занимался извозом пассажиров. Ее пугал, в первую очередь, образ его жизни, особенно в последнее время. После работы он приходил отрешенный, словно сам не свой. После завтрака сразу же ложился спать, затем садился за баранку автомобиля. Вечером уходил на дежурство. Так проходили дни, месяцы…

Егор Чурсин не снимал доли своей вины в преждевременной смерти матери. Его проблемы в значительной мере укоротили ее жизненный путь. Он часто видел слезы на ее глазах. Даже в очень редкие минуты совместного пребывания, он иногда не удосуживался спросить об ее здоровье. Ему, как мужчине, как сыну, так и не удалось создать хоть маломальские человеческие условия для ее старости. Мать умерла в конце мая. За день до своей кончины она высадила в палисаднике помидоры. Он утром, как обычно, пришел домой и, к его удивлению, стол на кухне был абсолютно чистый. Она всегда встречала его и накрывала ему на стол. На всякий случай он зашел в ее комнату. Подошел к кровати и застыл. Мать лежала с открытыми глазами и не дышала. Машина «Скорой помощи» приехала минут через десять. Однако было поздно. Врачи констатировали, что женщина умерла за два часа до прихода своего сына.

После смерти матери Чурсин кардинально изменил свой образ жизни. Через месяц он уволился с элеватора. Глазеть на черное небо из небольшой каморки ему страшно надоело. Он активно занялся извозом. На большие расстояния на стареньком «Жигуленке» не ездил. По мере необходимости своего железного коня берег. За полгода извоза ему удалось прилично заработать. На эти деньги он основательно отремонтировал родительский дом. Шабашники за месяц ему перестелили полы во всех комнатах, поставили новую крышу. В это же время он познакомился с женщиной. Познакомился совершенно случайно, когда «таксовал».

При возвращении из небольшой деревни, куда он отвозил четверых мужчин, перед самым въездом в Марьино откуда не возьмись перед ним появилась женщина на велосипеде. Она выруливала со второстепенной дороги на главную. Водитель резко ударил по тормозам. От испуга у него дрожали руки. Он мигом выбежал из машины и начал со злостью матюгаться. На его матерщину женщина абсолютно не реагировала. Лишь после того, как он выдохся, она спокойно произнесла:

– Товарищ водитель, Вы также материтесь, как мой нелюбимый муж… – Затем с улыбкой добавила. – Если у моего велосипеда тормоза уже месяц не работают, это не значит, что я буду от посторонних мужчин каждый день маты выслушивать…

Очень остроумный ответ незнакомки рассмешил Чурсина. Он извинился перед молодой особой и напросился отремонтировать ей велосипед. К сожалению, мастера с него не получилось. Он бился с колесом во дворе своего дома почти целый час. И все было бесполезно. Настя, так представилась обладательница велосипеда,

вместо того, чтобы успокоить незадачливого мужчину, наоборот, стала его науськивать:

– Егор Николаевич, у тебя столько же таланта, как у моего бестолкового Мишеньки…

Слушать упрек симпатичной женщины Чурсин дальше не стал. Он быстро вытер тряпкой свои грязные руки и с силой затолкнул критиканку в «Жигули». Вскоре его автомобиль остановился возле магазина «Автозапчасти. Велосипеды». Водитель вышел из машины и спешно направился в магазин. Пассажирка осталась сидеть на своем месте. Чурсин очень долго выбирал велосипед. Выбрал дамский и очень дорогой. Затем рассчитался за покупку. Настя дорогостоящий подарок от него приняла, как должное. Она его за это даже не поблагодарила. Она лишь улыбалась и только…

Поздно вечером в окно дома № 13, расположенного по улице Пролетарской, постучали. Чурсин приоткрыл штору и его сердце от радости замерло. Перед ним стояла Настя…

Весна 1996 года для него началась очень неудачно. В первой половине апреля у его «Жигулей» застучал двигатель. В срочном порядке надо было искать автомастерскую. Ходить пешком даже по небольшому городу, ему не хотелось. Он стал рыться в рекламках. За неделю в его почтовом ящике иногда скапливались целые горы всевозможных объявлений и газет. Раньше всю эту макулатуру он выбрасывал, даже не читал. На этот раз он очень внимательно все пролистал и прочитал. Частных автомастерских и автослесарей в Марьино оказалось около дюжины. Он поднял телефонную трубку и вдруг ему на глаза попалось совершенно не техническое объявление.

Он еще раз его прочитал и тотчас же положил трубку. Некто Юрий Михайлов давал объявление, что он приглашает сибиряков написать книгу об истории своего края. Содержание коротенькой информации бывшего историка мало интересовало. Его привлекла фамилия. Почти два десятка лет назад в одной группе с ним учился Юрка Михайлов, бывший солдат Среднеазиатского военного округа. Они с ним были корешки, нередко открывали друг другу свои души. Юрка немного прихрамывал на левую ногу. Икру ноги ему проткнули раскаленным шомполом от автомата старики, которые издевались над ним, еще молодым салагой.

Чурсин облегченно вздохнул, когда внизу увидел номер телефона, номер был города Омска. Он сразу же набрал телефон и от радости ему хотелось петь. Из трубки раздался знакомый голос. Голос своего друга по университету узнал и Юрка. Он, немного картавя от волнения, громко кричал:

– Гошка, это ты, что ли? Через столько лет мы вновь встретились… – Неожиданно голос в трубке пропал. – Затем опять появился. – Гошка, это я ухо поменял, а то тебя было очень плохо слышно…

Разговор по телефону между старыми друзьями продолжался недолго. Омич пригласил своего бывшего кореша к себе в гости. Чурсин его предложение с радостью принял. После окончания университета он практически ни с кем из своих однокашников не встречался. Одно он знал точно. Юрка по распределению попал в Омскую область, где учительствовал в одной из деревень. Чурсин сгорал от нетерпения в ожидании встречи. В этот же день он нашел автомастерскую и отдал свою машину на капитальный ремонт. Фирмачи обещали через пару недель ее отремонтировать. Сроки вполне устраивали ее владельца. На следующий день он купил билет на поезд и через семь часов уже был на железнодорожном вокзале города Омска. Он никогда не был в этом городе, хотя очень многое о нем читал и видел по телевидению.

Друзья с трудом узнали друг друга. Юрка не ожидал, что его кореш так быстро поседел. У Егорки вся голова была белой, словно ее кто-то специально покрасил белой краской. Не узнавал весельчака-балагура и Егор Чурсин. У Юрки седины еще не было, но вместо некогда кучерявых волос была приличная лысина. Мужчины при встрече немного всплакнули. Через полчаса они уже были в городке Нефтяников, на улице Химиков. Юрий жил в трехкомнатной квартире, жил один. К приезду друга он накрыл стол, накрыл очень основательно. Первый тост мужчины подняли за дружбу. Потом выпили за сибиряков. Этот тост был у них особенно популярен. Они сейчас и раньше, когда были еще студентами, гордились своими земляками. Только из-за любви к своему краю Михайлов вспомнил про друзей историков и пригласил их написать солидную книгу о достижениях сибирского края. На его объявление, кроме Чурсина, откликнулись еще двое.

После тоста за родной край друзья разговорились. Юрка первым рассказал гостю о своей жизни. Каких-либо особых успехов у него не было. После университета работал учителем, затем директором в средней школе. Через пять лет женился на учительнице из соседней деревни. С Зоей он был очень счастлив. Они понимали друг друга с полуслова. Через пятнадцать лет совместной жизни к ним постучала беда. Зоя, возвращаясь после районного совещания учителей, на пути к своей деревне очень сильно простудилась. На улице было почти за тридцать градусов мороза. Муж очень беспокоился за свою жену и поэтому два раза был у управляющего фермой. Местный начальник просил директора школы не беспокоиться. Он дал указание трактористу встретить женщину прямо у разъезда. Ее никто не встретил. Тракторист был пьяный и проспал целый вечер в совхозной сторожке, неподалеку от сеновала. Зоя с воспалением легких пролежала в районной больнице две недели. Затем лечилась дома. Через полгода ее не стало.

Затем пришла беда совсем иная. В самый разгар перестройки Юрий Михайлов оказался без работы. Деревня Спассовка развалилась на его глазах. Со слезами на глазах подался он в областной центр. Плакать было от чего. В кармане у него практически не было ни гроша. Его спасло то, что в наследство от умерших родителей жены ему осталась трехкомнатная квартира. Попытки бывшего директора школы устроиться на работу успеха не имели. Историков в областном центре было хоть пруд пруди. Иногда он и сам не хотел идти работать в школу. И не только потому, что не вовремя платили мизерную зарплату, но и потому, что не хотел в очередной раз обманывать детей. Учебная программа по истории СССР урезалась и видоизменялась. Изменения были очень кардинальными и происходили они почти каждый день. Искать работы в каких-либо управленческих структурах он не стал. Заранее знал, что это дело бесполезное.

Трудоустроиться ему помог случай. Дело было зимой. Однажды он ехал в автобусе, который на пути следования сломался. Сломался неподалеку от Дворца пионеров. Толпа обозленных людей с неохотою вывалила из автобуса и стала ожидать очередного. На жутком морозе Михайлов, чтобы окончательно не окоченеть, закурил. К нему подошел молодой парень и попросил сигарету. Вскоре они невольно разговорились. Петька, так представился молодой человек, узнав о том, что его собеседник без работы, предложил ему поработать вместо своего отца, лежащего в больнице. Он попал под машину во время страшного гололеда. Сын все это время его подменял. Кидать каждый день тонны снега желания у него не было. Домой он приходил еле живой. Иногда было не до девушек. Михайлов не заставил себя долго уговаривать. От остановки они двинулись через сосновый бор и вскоре оказались перед главным входом очень красивой гостиницы под названием «Иртыш». Директорша гостиничного комплекса, довольно симпатичная женщина, очень дотошно расспрашивала незнакомого мужчину о его прожитой жизни. Не забыла спросить его и о вредных привычках. Кандидат на должность дворника про себя страшно матюгался, экая невидаль, быть дворником! Однако, скрипя зубы, молчал. Индивидуальное собеседование длилось почти целый час. В конце концов начальница согласилась принять новенького, приняла с испытательным сроком.

Петька, увидев недовольное лицо вышедшего из кабинета мужчины, с улыбкой спросил:

– Ну, что, товарищ дворник, наша шахиня тебе хвост накрутила… Она у нас очень строгая женщина… – Затем с хитринкой добавил. – Михайлыч, завтра раздевайся догола и бери самую большую лопату. – Бывший директор школы ничего в ответ не сказал. Он пожал парню руку и тепло с ним простился.

Работа и на самом деле оказалась далеко не сладкой. Утром выпал снег, да такой обильный, что все парадное крыльцо гостиницы оказалось почти под самую дверь в сугробах снега. Михайлов ровно в шесть часов утра был на своем рабочем месте. Он взял в руки большую деревянную лопату и стал обходить свою территорию. Работы было непочатый край. В этот день он работал почти без перерыва. От непривычки у него страшно болела спина и руки. Только через неделю он пришел в норму…

Оживленный рассказ хозяина о своей работе, гостя рассмешил. Он с хитринкой посмотрел на него и с удивлением произнес:

– Юрий, я, честно говоря, никогда не думал, что такая непрестижная работа отнимает у тебя столько физических сил… – Затем с улыбкой съязвил. – Ну, а на женщин у тебя сил хватает…

Чурсин ненапрасно спросил об этом. Юрка в студенческие годы был настоящий ловелас. Девушкам он нравился не только как серьезный молодой мужчина, но и как бывший солдат, знающий сотни анекдотов о Советской Армии. Он почти каждый день травил их в курилке или в общежитии. На этот раз тема женщин, скорее всего, очень больно задела его сердце. Он с несколько отрешенным взглядом посмотрел на своего друга и серьезно сказал:

– Эх, Егорка… В моей жизни, откровенно говоря, после смерти Зои настоящих женщин и не было…– На какое-то время он приумолк. Затем с грустью добавил. – В моем заведении есть много представительниц слабого пола, но у каждой из них есть какие-то проблемы… А мне, ой как не хочется иметь сейчас все это…

После небольшой паузы друзья подняли тост за женщин. Михайлов, опрокинув рюмку водки в свой рот, закусил соленым огурцом и нарастяжку произнес:

– Эх, Егорка, где же наша моло-дость, на-ши страсти по слабому полу… – Проглотив пищу, он вновь сказал. – Николаевич, ты небось еще не забыл наши всемужские страдания по Инночке Кусковой… Вот эта была женщина…

Чурсин при упоминании о Кусковой на какой-то миг приуныл. Отвечать на вопрос друга он не стал. И не мог. К нему в горло неожиданно подступил какой-то неуловимый комок, который, как ему сейчас казалось, намеревался его задушить. Он быстро взял бутылку водки и наполнил ею рюмку. Затем, глядя в глаза ошарашенного Юрки, залпом выпил…

Утром гость очень долго нежился в постели. Торопиться ему было некуда. Поболтать тоже не с кем было. Он еще спал, когда хозяин ушел на работу. Приведя себя в порядок и плотно покушав, Чурсин медленно вышел из подъезда и в таком же темпе побрел к центру города. Город производил на него хорошое впечатление. Ему нравились его широкие проспекты и чистые улицы. Он был без ума и от горожан, которые, как ему казалось, с каждой минутой весеннего солнца, все активнее сбрасывали с себя панцирь зимней спячки. Особенно нравились ему женщины, которые очаровывали его своей красотой и нарядами. Он то и дело вглядывался в лица сибирячек, иногда даже останавливался. Чем чаще он это делал, тем радостнее было на его душе.

Многие представительницы прекрасного пола ему улыбались. Кое-кто из них даже приветствовал красивого мужчину с большой копной седых волос на голове. Неподалеку от научной бибилотеки имени А. С. Пушкина он присел на небольшую скамеечку. Необычно красивое здание его невольно приворожило и одновременно напомнило ему об его прошлом. Он почти десятилетие своей жизни отдал преподавательской и научной работе. Отдавался до изнеможения. Без остатка отдавался своей работе и его друг Юрка Михайлов. Ни у первого, ни у второго, карьеры, как таковой, не получилось. Даже несмотря на то, что они были далеко небесталанные люди.

Юрка пришел вечером с работы уставшим, но очень оживленным. После ужина друзья уселись на диван и стали смотреть телевизор. После просмотра новостей хозяин улыбнулся, и похлопав своего гостя по плечу, протараторил:

– Егорка, у меня для тебя сногсшибательная новость… Завтра я могу тебя свести с бывшим Генеральным секретарем нашей бывшей партии… Я думаю, что он обязательно заглянет на огонек в наше престижное заведение… – Чурсин, широко раскрыв рот, с изумлением уставился на своего друга. – Тот спокойно продолжал. – В домик на берегу Иртыша частенько приезжают очень важные персоны. В честь некоторых собаки-нюхачи проверяют все чердаки и закоулки. Все эти важные мне, однако, также спуску не дают. Приходится с лопатой или метлой десятки раз ходить по своим владениям…

Гость не стал слушать нытье своего друга. Любопытство у него лилось через край. Он с недоверием посмотрел на него и с ухмылкой произнес:

– Юр, это тебе ведь не армейский анекдот рассказать… Ты же даже не губернатор, чтобы тебе о визите такой важной птицы рассказали…

Однако Юрка не унимался. Он напыжился и с некоторой обидой ответил:

– Егорка, это твое дело, верить или не верить мне… Одно я скажу точно. Мне доподлинно известно, что завтра эта персона будет в моем родном Омске… – Затем он еще увереннее прошипел. – Я, хоть и маленький человечек, но знакомства и связи имею…