Read the book: «Мое растерянное христианство»

В этой небольшой книжке собраны разрозненные отрывки из дневника, посвященные христианской тематике. Я выделил их в особый раздел для большего удобства, чтобы к ним могли обращаться только те, кому действительно интересна эта тема. В этих записях нет никакой упорядоченности и сортировки, если не считать хронологической последовательности, в которой они были созданы.

Сегодня за ужином на кухне дискутировал с женой о том, как будет проходить Страшный суд – по справедливости или по любви. Если по любви, что тогда такое справедливость и зачем она нужна; если по «делам», т. е. по справедливости, то как быть с покаянием и несправедливостью адских мук. (Витгенштейн: «Если судить только по делам, без учета того, что к ним привело, то никто не спасется»). Разговор был вызван чтением православной брошюры о «Свидетелях Иеговы», очень неудачной и предвзятой: меня особенно возмутило то место, где на упрек «иеговцев», что Бог допускает и даже предписывает адские муки, невозмутимо объясняется, что мы не можем судить о Божественном Провидении – а значит, и о принципах, по которым будет вершиться Суд. Но если это так, то мы не можем судить и вообще об истине, благе, праведности, Боге и т. д.

Перед сном – Ансельм Кентерберийский и его диалог о дьяволе. Ансельм объясняет, что дьявол не получил от Бога благодать не потому, что Бог ему не дал, а потому, что не хотел взять; не хотел взять не потому, что Бог не дал ему возможность этого хотеть, а потому, что он эту возможность не использовал; не использовал эту возможность не потому (здесь мы бросили читать, но продолжу от себя – очевидно, потому что Бог создал его действующим не по принуждению, а свободно). У дьявола была, во-первых, свобода, то есть возможность добровольно следовать за Богом, и, во-вторых, возможность выбора, то есть способность действовать вопреки этой свободной воле. По учению отцов, возможность выбора – это не свобода, а просто поворот к греху, то есть как раз отказ от свободы, которая на самом деле есть ничем не ограниченная (тем более грехом) Божественная воля.

+

Читали вслух Иоанна Дамаскина «Точное изложение православной веры»: о том, что Бог любит всех людей и желает, чтобы они спаслись, а наказания грешников (и отправления их в Ад) Он желает как правосудный. Как ответ на мой вчерашний разговор с мамой, в День ее ангела, когда я высказывал свое мнение, что Бог призывает поступать с другими по любви, а Сам наказывает по справедливости. Спор с женой: как совместить любовь со справедливостью? Выходит, во время Суда Бог полностью отстраняет от Себя любовь и судит по справедливости, независимо от любви, так, как если бы никакой любви и не было; одно Лицо, благое и любящее, сменяется другим, суровым и непреклонным. Жена предположила, что Бог любит и тех, кого посылает в Ад на вечные и бессмысленные (поскольку ничем не разрешаемые) страдания, а они, в свою очередь, любят Бога; таким образом, Ад буквально переполнен любовью, и только демоны, терзающие души, заставляют их против воли выкрикивать богохульства. Разговаривая обо всем этом с женой, я рассуждал очень смело и с большим удовольствием, но при этом избегал смотреть на висевшее над дверью изображение Христа, как избегаю всегда, от лицемерного страха и стыда за свою греховность – лицемерного, потому что без раскаяния.

+

Разговор с женой о несправедливости и непоследовательности адских мук. Человек не может быть судим за отдельные поступки, так как они неразрывно связаны друг с другом: последующие следуют из предыдущих, и так далее до самого рождения. Оцениваться может только жизнь в целом, от начала до конца, но при такой оценке человек лишается какой бы то ни было ответственности за свои дела: ему пришлось бы отвечать только за то, что он родился. Поэтому нельзя ни оправдаться, ни быть обвиненным: можно лишь предъявить свою жизнь как данность, как факт, как вещь, которую потом поставят для хранения на полку.

+

Дамаскин: Бог сотворил Еву в предвидении того, что Адам падет и станет смертным, для того чтобы сохранить и продолжить человеческий род. Но если бы Он не создал Еву, то Адам бы и не пал, поскольку змий соблазнил его через жену. (На это Златоуст отвечает, что Адам пал бы в любом случае, но без Евы у него не было бы хотя бы того извинения, что его соблазнили).

+

Дамаскин. Бог все предвидит, но не все предопределяет. Он предопределяет все, за исключением нашей свободной воли (действия которой Он, однако, предвидит): это и есть Промысел. Промысел заключается в том, что Бог не принуждает нас к принятию решений, но поощряет их, если они добры, и оставляет без внимания, если они злы. Оставление без внимания бывает двух видов: оставление временное, ради испытания и исправления, и полное и окончательное, если грешник, несмотря на все старания Бога, упорствует в своих грехах и, следовательно, безнадежен. Однако и злые дела Бог использует и превращает во благо, помимо воли совершающего их.

Непонятно только, почему, если Промысел начинается там, где человек перестает просто думать и хотеть и начинает уже действовать, – почему в этой подвластной и управляемой Богом области все-таки существует зло: ведь Бог мог бы пресечь и изолировать любой дурной поступок, допустив его, ради нашей свободы, только в замысле и в воле. Августин прямо заявляет, что зло необходимо для общей гармонической картины мира: оно «оттеняет» благо, которое без этой тени, очевидно, было бы недостаточно рельефным. Неясно также, как сила, с какой Бог побуждает грешника к раскаянию, соразмеряется с силой его противодействия. Бог, во всяком случае, сильнее, Он мог бы, и не принуждая свободной воли человека, воздействовать на него наказанием, примером, поддержкой, чудом, вразумлением и в конце концов привести самого упорного и закоренелого грешника к спасению. На деле то, что происходит в жизни, если и обладает каким-то внятным воспитательным воздействием, то только для людей, уже верующих в Бога, другие же могут сделать прямо противоположные выводы. И в Евангелии Господь говорит притчами, чтобы его могли понять только заслуживающие этого, то есть избранные. Как это совместить с желанием спасти всех? Кажется, что в своем воздействии на грешника Бог доходит только до определенного предела и тут останавливается, полагая, может быть, что дальнейшее вмешательство будет равнозначно насилию; а если учесть, что Он заранее предвидит все поступки человека, включая и его реакцию на Свои действия, то незачем делать даже и эти попытки. Допустим, я точно знаю, что мой знакомый не примет у меня деньги, если я предложу ему меньше тысячи рублей; тогда я могу спокойно предлагать ему десятку, сотню и так далее до девятисот девяносто девяти рублей: это будет то же самое, что не предлагать совсем.

+

Почему я не подаю милостыни.

Во-первых, потому что мне неловко и стыдно за тех, кто просит подаяние. Подавая, я чувствую себя виноватым уже тем, что своим поступком замечаю и подчеркиваю их униженное положение.

Второе, связанное с первым: потому что не хочу афишировать себя. Из застенчивости я стремлюсь ничем не выделяться из толпы, а пассивность и бездействие в отношении нищих более сдержанны и общественно корректны, чем откровенный жест дающего. Если первое – просто отсутствие поступка, нейтральный фон, то второе – явный и саморазоблачающий поступок, говорящий, и притом публично, о внутреннем мире того, кто его совершает.

В-третьих, потому что я сомневаюсь, что не имею дела с мошенниками, и из тщеславия не хочу показаться простаком в чьих-либо глазах, став объектом надувательства.

Четвертое, наименее важное, – потому что иногда мне бывает жаль своих денег.

+

Как христианин я сознаю свою греховность, но как человек не могу (читай «не хочу») ничего в этом изменить: значит, на самом деле я не сознаю своей греховности. Вопрос: как можно верить настолько мало, чтобы отчаиваться в своей способности уверовать, и настолько много, чтобы чувствовать очевидную необходимость веры? Мне тяжело читать отцов Церкви, потому что у них переворот уже совершился, тогда как у меня это далеко не так. Я предпочитаю тех, кто отчаивается и сомневается, кто стоит только на пороге веры, но продвинулся немного дальше, чем я: у них я надеюсь получить необходимые мне сведения.

+

Разговор с женой о двух естествах в Христе. Непонятно, почему Божественная природа, проникающая весь созданный ею тварный мир, включая человека, должна потом соединяться с человеческой природой как с чем-то внешним и чуждым для себя. Это все равно, как если бы писатель, придумавший женский персонаж, решил бы потом на нем жениться. Как будто в человеке есть что-то самостоятельное, не созданное Богом и не зависящее от Него; но что это может быть, если Бог – это все благо и все бытие? Выходит, человеческая автономность существует только за счет небытия и зла, которые Бог, соединяясь с человеческой природой, видимо, желает не изгнать (вместе с ними Он изгнал бы и свободу), а привлечь на свою сторону. Отсюда прямой путь к Бердяеву с его ungrund`ом, который есть не зло, а первичный источник хаоса, бесформенной тьмы и ничем не контролируемой свободы, способной как отозваться на призыв Бога, так и отвергнуть его.

+

Ученики Христа не знали много из того, что сейчас известно каждому ребенку: о Троице, о двух природах во Христе, о спасении язычников и пр. Даже Его распятие и воскресение явилось для них полной неожиданностью – Христос не говорил им об этом ясно. Самое удивительное, что Он не написал ни строчки, хотя мог бы в письменном и засвидетельствованном виде оставить все те догматы, которые потом с такими муками и кровью веками вырабатывались Церковью (как изустно оставил, например, Господню молитву). Если бы существовало одно-единственное Евангелие от Христа, то ересей и проистекшего от них зла впоследствии было бы гораздо меньше, и во избежание его не требовалось бы насиловать человеческую волю: достаточно было бы ясно и точно сказать там то же самое, что потом Сам же Бог, если верить Церкви, говорил, например, через Павла или Августина.

Канонический ответ в этом случае может быть только один: Бог все делает наилучшим образом, значит, именно так было и надо, чтобы существовали постепенно проясняемая неясность догматов, ереси и всевозможное сектантство, тем более что никакие самые подробные инструкции, очевидно, не смогли бы избавить от них человечество, которое, во-первых, даже в наилучшей и совершеннейшей постройке найдет щель или лазейку, чтобы, забившись туда, постараться все разрушить, а во-вторых, это дело не разума и каких-то предписаний, а любви и веры. Но отсюда очень легко перекинуть мостик и к неканоническому ответу, именно, что для спасения души все эти догматы были и не нужны, иначе бы Христос о них не умолчал, а значит, вся работа Церкви по их выработке и укоренению, которую она проводила столь сурово, беспощадно расправляясь с отщепенцами, была, по меньшей мере напрасной, а по большей – вредной и опасной, ибо только зря сбивала с толку. В лучшем случае она имела лишь домостроительное, дисциплинарное значение, чтобы управлять паствой, которая без этого контроля разбрелась бы кто куда.

+

Один монах, споря с братьями о домостроительстве, договорился до того, что во Христе человеческая природа была представлена только женской половиной, потому что мужской части взяться в Нем было неоткуда: не Святой же Дух, в самом деле, привнес ее в утробу Девы. Из этого он заключал, с некоторым даже торжеством, что спастись через сопричастность с божеством Христа могут только женщины, мужчины же так и остались не спасенными.

+

Пусть все с бешеной скоростью стремится к старению и смерти, но ведь как-то прожить это время нужно. Что до меня, я прожил уже достаточно, чтобы по окончании жизни устало отдать себя в руки создателя и судьи и сказать – вот, посмотри, что я тут натворил, только Тебе под силу разобраться в этом хаосе глупости и эгоизма.

Одна из «кощунственных» мыслей: усыхая и старея, человек надевает корсет веры. Раньше он был мал, жал во всех местах, а теперь как раз впору. Прийти к Богу напоследок, духовно обанкротившись, очерствев и онемев душой, – возьми, Господи, мою жизнь, все равно мне больше нечего с ней делать.

+

Человек был обманут змеем, но не в этом заключается его вина. Если бы он всего лишь простодушно обманулся, то был бы виноват только в глупости – и тогда ему было бы легко сослаться на Бога, который не дал ему достаточно ума. Ребенок и идиот не виноваты, что их обманывают. Но змей знал, что человек сам захочет поддаться на его обман, – в этом и заключался человеческий грех. Адам поддался не просто на уловку, а на соблазн, который нашел отклик в его собственной душе. В чем заключался этот соблазн? Змей предложил ему познание добра и зла и следующее из него божественное всезнание – «будете как боги»¹. Соблазн был двойной – главным образом интеллектуальный, но приправленный чувственной привлекательностью самого предмета, посредством которого доставалось знание: не как чисто духовное озарение, а как поедание красивого яблока. Вместе то и другое создавало ощущение чего-то нового, чего еще не было у человека. Это смутное влечение к новизне и оказалось тем крючком, на который змей поймал Еву и Адама. В них проснулось любопытство – желание узнать то, чего они еще не знали, что могло прибавить нечто еще неведомое к той полноте всего, которая, казалось, уже была у них в раю. Отсюда следует, что на самом деле у них не было чувства полноты. Их потенциальная жажда стать всем – то есть, на самом деле, Богом, – не находила утоления в том, что давал им Бог, и они ухватились за яблоко, предложенное змеем, потому что именно этого им больше всего хотелось – стать «как боги, знающие добро и зло». Ничего другого от них нельзя было ожидать. Ни в чем так хорошо не проявилась живая, ребячливая и настырная человеческая природа, как в истории грехопадения. Первые люди потянулись за яблоком не из зависти, гордыни и порочности, а из хулиганского интереса, из любопытствующего озорства, как два нашкодивших школьника, которые всегда лезут туда, куда их не просят, и делают то, что им настрого запрещено, пока их не выгонит из класса разгневанный учитель.

+

Мать сказала, что, поскольку я некрещеный, рядом со мной ходит бес, и, если бы не ее молитвы, он бы уже давно в меня вселился.

+

(Флоровский о Григории Нисском). Разгадка грехопадения в том, что человек не знал, в чем заключается благо, и выбрал вместо него смесь добра и зла – совершенно так же, как мы поступаем и сейчас. И так же, как сейчас, причина этого, прежде всего незнание, а во-вторых, соблазнительная легкость (у нас еще – и тысячелетняя привычка) достигнуть желаемого через простой акт поедания-совокупления там, где поиски подлинного блаженства потребовали бы слишком много времени и сил. Как и в раю, мы должны питаться чистым благом вместо смеси добра со злом, а для этого надо постараться отделить одно от другого: ухитриться съесть яблоко так, чтобы взять от него только добро и совсем не коснуться зла (что-то вроде избирательного пищеварения). Как это сделать, мы не знаем, это кажется просто невозможным, но все-таки лучше попытаться найти такой способ, чем выбросить все яблоко целиком, как предлагают и делают аскеты. Правда, взамен они говорят об иной, небесной пище, но эту пищу способны есть немногие; остальным остается только умереть с голоду или есть все яблоко познания целиком так же, как и Адам, то есть сразу вместе с добром и злом. Но существует и третий путь.

+

Гностики были великими философами, и они проиграли. Пророки были духовидцами, и они выиграли. Гностики тоже были духовидцами, но видели не так ясно и смешивали свое видение с увлечением мыслительными играми, в которых тоже была истина, но истина слишком субъективная и поэтому в конце концов отвергнутая (так же как сегодня «народ», по словам Шмемана, отвергает слишком субъективных Бердяева и Сергея Булгакова). Истина должна быть проста и ясна в своей цельности, она соборна в том смысле, что не допускает личностных отклонений, и философствующему мыслителю никогда ее не достичь. Но в этом заключается и опасность, потому что, торжествуя, объективная истина воспроизводится по внеличному шаблону, снова и снова пренебрегая субъективным и из-за этого снова и снова не достигая полноты.

+

Если бы я сейчас пошел креститься в Церковь, то не как к Христу-спасителю, источнику благодати и любви, а как к грозному, могущественному Богу, у которого хочу найти покровительство и защиту.

+

Утром обсуждал с женой, почему мы с ней не христиане. Показывал ей сжатый кулак, изображая, как суживается кругозор людей, придерживающихся определенной доктрины или системы взглядов, а потом разворачивал ладонь, демонстрируя, насколько мир шире, чем круг идей, которыми пытаются его описать. Странность положения в том, что объяснить мир можно только через отказ и ограничение, тогда как попытка всеприятия заканчивается сумбуром и хаосом, печальным примером которого могу служить я сам. Христиане говорят: мир сам по себе не важен, природа, красота, творчество – это только ступени, по которым нужно прийти к Богу, где и обретешь всю полноту, притом гораздо большую (этот аргумент особенно сильный), чем та, которую может дать тебе весь мир. А я вот не иду, не хочу идти, и не только потому, что слаб и греховен (хотя и это справедливо), но и потому, что не могу решить для себя несколько умственных проблем. Их всего три: отказ от мира вместо его приятия и преображения; избранничество людей перед Богом и безразличие к гибнущему большинству; торжество зла, не только в этом мире, но и в потустороннем, через бесконечное продолжение в адских муках. Пока я не пойму этого, я, очевидно, и не уверую, как не мог уверовать Августин, пока не разрешил проблему зла.

+

Если я фальшив в отношении к себе, то тем более фальшив в отношении к Богу. Нередко с наглой смелостью задаю Ему вопросы, например, является ли армянское землетрясение проявлением Его Промысла (ибо «ни один волос» и т. д.) и какой смысл может заключаться в одновременной и внезапной гибели нескольких тысяч застигнутых врасплох людей: если это нужно для наказания, то неужели столько заслуживающих наказания, включая маленьких детей, оказались на небольшом участке земли? И чем, в таком случае, они отличаются от всех остальных? Если для назидания, то почему надо было уничтожить именно такое огромное количество людей (а каждый из них – бессмертная, неповторимая душа) и нельзя было ограничиться одной сотней или хотя бы тысячей? Да и какое назидание можно из этого извлечь, если очень скоро люди обо всем забудут, как уже бывало столько раз? С другой стороны, стоя на эскалаторе и в лифте, на всякий случай, если вдруг оборвется лифт, часто непосредственно сразу после задавания таких вопросов мысленно крещусь и лицемерно смиряюсь, повторяя про себя: «Да будет воля Твоя, Господи», «Господи, помилуй мя», и т.п., – как будто ритуальное употребление таких слов, если они произнесены вовремя, может иметь решающее значение для моей посмертной судьбы.

+

Когда я прибиваю к двери календарь с изображением Христа, мне каждый раз кажется, что я распинаю Его заново.

+

Я смогу прийти к Богу, когда окажется, что ничто из этого мира уже не способно меня привлечь. Мир должен поблекнуть, выхолоститься, опустошиться в моих глазах, тогда, может быть, засветится то, что стоит над ним и вне его. Нечто подобное я пережил накануне, читая Якоба Беме и поневоле заражаясь, на час или на два, высотой его мыслей. В ранней юности можно быть легкомысленным и несерьезным, но это время давно прошло, пора наконец понять, что моя жизнь не безделушка, а христианство – не выдумка и не игра, что только это и важно по-настоящему.

+

По учению Церкви, единственное, за что человек отвечает перед Богом, это решения его свободной воли. Только в этой точке Господь добровольно ограничил Свое всемогущество и дал человеку право абсолютной независимости, а значит, и ответственности за самого себя. Все, что лежит за ее пределами, включая человеческие поступки, находится в ведении Бога и под Его контролем – то есть либо прямо направляется, либо только одобряется, либо терпится и попускается ради неизвестных целей Провидения.

Казалось бы, при таких условиях понятие свободы воли должно было стать одной из главных тем в христианской литературе. Ее смысл, происхождение и проявление во всех возможных видах, возрастах и состояниях; ее взаимоотношения с природой и средой, обстоятельствами рождения и жизни, воспитанием, характером, наследственностью; ее динамика или, наоборот, неизменность во времени; ее отношение к благодати и Божьей помощи, без которой, как известно, человек не может спастись своими силами, но которая при этом не должна влиять на его свободную волю, – все это должно было быть подробно разобрано и обосновано церковными отцами и учителями.

Ничего подобного, однако, не произошло. Вопреки реальному опыту и здравому смыслу, вопреки всему, что известно нам о мире, жизни и человеке, с чем сталкиваешься повседневно и очевидность чего невозможно отрицать, свобода воли рассматривается как нечто абсолютно ясное, простое, цельное и неизменное, как нечто безусловно существующее и постоянно, в равной степени и в любое время предоставленное к нашим услугам. Свобода воли полагается за аксиому, о ней говорят мимоходом, случайно или в виде исключения, как о чем-то само собой разумеющемся или о чем-то таком, о чем вовсе не следует спрашивать. Никто, например, не взялся объяснить, откуда и в какой именно момент появляется свободная воля у младенца (а если она у него уже есть, то как и каким образом проявляется и если не проявляется, то почему), и как так получается, что несколько первых лет, проведенных человеком в растительно-животном состоянии и весьма существенных для его формирования, нисколько не воздействуют на эту новорожденную волю. Неизвестно также, как впоследствии удается ей, этой свободной воле, неуязвимой и незапятнанной пройти среди столь многих теснящих ее отовсюду сил, притом что детский разум некрепок, душа подвержена влияниям, а воля малосильна; и как быть с идиотами и уродами, искривленно видящими мир, – неужели и у них воля пряма и чиста? – и с тем, кого, подобно цепному псу, с ранних лет намеренно воспитывали в неверии и злобе, далеко от имени Христа; и то, свободна ли наша воля во сне, свободна ли она постоянно или только иногда, всегда в полную силу или порой только наполовину или, может быть, на треть; каждое ли мгновение человек делает выбор (и воздействуют ли, в таком случае, предыдущие мгновения на последующие, то есть влияет ли выбор, сделанный мгновение, час, год назад, на выбор, делаемый в настоящую минуту) или он должен только однажды, но уже раз и навсегда, обратиться к Богу и Христу; и то, что означает невмешательство Господа в человеческую волю: подталкивает ли Он ее, направляет, помогая намеками или прямыми указаниями, дабы я выбрал верный путь, и если да, то делает ли Он это для всех в равной степени, то есть всякому человеку ясно и очевидно указывает истинную дорогу, укрепляя при этом его дух (без чего тот будет слишком слаб, чтобы даже при самых ясных указаниях спастись самостоятельно), и где при такой помощи лежит граница между косвенным воздействием и прямым вмешательством в свободу воли; короче говоря, свободна ли на самом деле свободная воля.

+

Надо понять, что Бог не ответит тебе, сколько бы ты к Нему ни обращался, но что из этого еще не следует, что Его нет или что Он не благ. Надо отнестись к этому необъяснимому факту как к данности и аксиоме, раз и навсегда определенному условию, и попробовать, невзирая ни на что, примириться с этим положением вещей. Попытаться не спрашивать, не возмущаться, почему дела обстоят так, а не иначе, не ожесточаться, с горькой улыбкой вопрошая Господа: «Что же Ты не вмешиваешься? Почему Ты молчишь?», – а вдруг как-то открыть, что зачем-то это так и нужно, что ничего другого и не может быть. Не наталкиваться на это обстоятельство, как на непреодолимое препятствие, а принять его за отправную точку.

+

Как возможно богохульство? Бога не может оскорбить, задеть или как-то коснуться мое дурное мнение о Нем, тем более впустую сказанные слова, – они могут быть только нелепыми и смешными. Богохульство, может быть, самый глупый, но не самый скверный вид греха.

+

Если верно, что ни один волос не упадет с головы раба Божьего без воли Господа, тогда ни один человек не мог бы умереть раньше, чем использовал бы все возможности для раскаяния и спасения. Ведь Бог, по Своему всеведению и предвидению, знал бы, что этот человек еще может спастись, а по Своему милосердию – не дал бы ему умереть и отправиться навечно в ад раньше, чем тот успел бы реализовать эту возможность. Значит, все, кто умерли неуверовавшими и необращенными, уже никогда не могли бы уверовать и обратиться. Правда, в таком случае человек, строго говоря, мог бы и совсем не рождаться, поскольку все его поступки, а значит, и его судьба, заранее известны Богу, неважно, проживет он десять или сотню лет; да и сам мир в целом тоже мог бы не возникать, довольно того, чтобы он умозрительно промелькнул в предвидении Бога. Но поскольку мир существует, значит, в материи есть своя сила и необходимость, и то, что замыслено, должно быть и воплощено: так же художнику недостаточно просто продумать свое произведение, а надо высечь его из камня, нарисовать, вылепить или как-то по-другому привести в видимый и ощутимый вид. Что не воплощено, того и нет, и если бы никто из людей не прожил бы ни одного дня, то и предвидеть было бы нечего. Значит, человек должен рождаться и жить, и все вопросы остаются на месте: почему один живет мало, другой долго; почему один глуп и прозябает как животное, а другой высоко одарен, духовен, способен все видеть и понимать; почему одному спасение само плывет в руки, а другой безнадежно от него далек.

+

Позавчера вечером, вместо ожидаемой ссоры с женой, разговаривал с ней о Первом Вселенском соборе. Если бы христианство не было объявлено государственной религией, этот собор не мог бы состояться: все ограничилось бы перепиской между епископами, анафемствованием еретикам и отеческим внушением колеблющимся. Ересь, естественным образом развившись и растекшись, заглохла бы сама собой или теплилась бы на задворках основной доктрины. Удивительно, что никого из церковников не смущала мысль об объединении с властью, вследствие которого они впервые из гонимых и жертвующих за веру превратились в гонителей, опиравшихся на силу государства и с ее помощью посылавших непослушных в заключение, сжигавших книги и грозивших смертью за любое отклонение от догмы. Переход этот не только не нашел осуждения ни у кого из епископов, с жаром обсуждавших ересь Ария, а наоборот, преподносился как величайшее достижение и победа христианства, свидетельство его истинности и силы, как залог того, что вскоре оно распространится повсеместно и завоюет мир. Между тем, встав на этот путь, Церковь навсегда себя закабалила, впав в зависимость от власть имущих, пошла на множество компромиссов, развратилась сама и развратила других и дошла наконец до такого состояния, что многим – в том числе и мне – стало трудно верить, что такая земная Церковь может быть отражением Церкви Небесной. А ведь можно представить себе другую Церковь: терпимую к инакомыслию и еретичеству, противостоящую им только словом и примером, сосредоточенную на одном небесном и не знающую земного, Церковь не иерархическую, монолитную и пронизанную железной дисциплиной, а горизонтальную, объединенную лишь свободным духом, не боящуюся никакой заразы и в сохранении чистоты веры, как и во всем остальном, полагающуюся на благодать Господа и Божий промысел, а не на постановления соборов, поддержку правителей и суды инквизиции. Церковь, где не было бы императоров-ариан, королей-реформаторов и первосвященников, содержащих войска и ведущих войны.