Read the book: «Пепел»

...

Помни, даже тогда, когда захлебнёшься отчаянием, у тебя всегда будет выбор: бороться или сдаться. Борись сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь раздирающую тоску. Борись и живи! Ты сможешь, ты обязана…

Глава 1

Яна

Я слышу звуки капающий воды. Они меня преследуют… как наказание, как самая жутка расплата, как проклятие! Ненавижу их… всем сердцем ненавижу.

Мы охренеть какие атеисты, когда всё гладенько, по маслу и в горочку, а как только кувырком полетело - обращаться начинаем. Сама такая, знаю. Как бы смешно ни было, но по факту, глядя в потолок… бесконечно долгими вечерами, я делаю именно это. Просить простить бесполезно - такое нельзя простить. Я умоляю об отсрочке, прошу возможности исправить хоть что-то, дать мне призрачный шанс на жизнь, да хоть на какую-нибудь жизнь! Пусть тут, за решёткой, с горьким привкусом смрада… но жизнь.

Твою же мать, Яна! Ты по уши в дерьме. Дальше уже некуда…

СИЗО - холодная, мёртвая машина…она глотает не только твоё тело, но и душу. Здесь каждый сантиметр пронизан тяжёлым, гниющим воздухом страха и однообразия, накрывающим сверху железным куполом. Ты чувствуешь его… постоянно, ежесекундно! И стены, даже они дышат безнадёжностью не позволяя вздохнуть полной грудью. День за днём замкнутое пространство давит всё сильнее, выжимает тебя изнутри, превращая любое движение в борьбу - с собой, с отчаянием, с правом выбора хотя бы в малейшем.

Время тонет… оно лязгает ржавой цепью - никуда не деться, никуда не уйти. Сколько бы ты ни сопротивлялась, а камера постепенно сжирает, я бы сказала - издевательски медленно, но делает это жестоко, даже беспощадно! Это место, где каждый взгляд и шорох - повод насторожиться, повод затаиться и молиться. Просто молиться, надеясь на лучшее. Надежда в общем единственное, что мне осталось. Только она и больше ничего.

Ненавижу женский коридор: за неотличимые двери, металлический звон ключей, резкие, глухие шаги где-то за стеной… мужские шаги. Считаю каждый из них, научилась определять кто именно идёт и куда. Навык, который на хер никому не нужен, но я им обладаю. В совершенстве, блять.

На окне в моей камере толстые решётки, а снаружи - тонкая полоска серого неба. Старый матрас на топчане, побитая плитка на полу, крошечный умывальник, старая батарея подперта деревянным бруском…

Красиво, правда же?

При этом… это не сказка, но гораздо лучше, чем со всеми… Поверьте, я успела пробыть в общей несколько часов и это до трясучки тошнотворно.

Понятия не имею, почему в одиночку засунули. Может быть, Черняев постарался, а может быть так и должны содержать «особо опасных».

Твою мать… «особо опасных». И смешно, и до судорог страшно.

Мне за это «опасно» накинут побольше. Накинут максимум… Адвокат что-то бегает, старается, но я заранее знаю, что ничего не получится. Слишком уж красноречиво на меня смотрел дядюшка Гриши… мне на том берегу место заказано и как бы мы не крутились ужом, а выбора всё равно никакого нет.

Прислушиваюсь к шагам в коридоре на автомате. Я каждый день жду лязга ключа в замочной скважине и скрипа двери на весь коридор… жду так же сильно, как боюсь, потому что я не знаю сколько у меня есть времени.

Помимо Черняева старшего, моя голова интересует и тех, чьи интересы затронула смерть Гриши и их гораздо больше, чем могу себе представить. А мне… и одного Влада хватило бы по макушку… Принц криминального мира, твою мать…

Вот же угораздило тебя, дура…

Облизываю пересохшие губы, скользя по закоулкам камеры взглядом. Тянет холодом… а в каждом углу затаилась моя личная трагедия. Смотрит на меня и выжидает. Ждёт сука, чтобы напасть, распотрошить и без того истерзанное нутро.

Тру ладонями лицо, сгоняя морок. За решёткой нет ничего романтического, совсем не понимаю, как об этом можно сочинять целые песни… Место, в котором каждый день тянется резиной, а от безысходности хочется выть – не может быть романтичным! Это противоречит романтике на самом старте. Тут хочется содрать с себя оставшиеся волосы, выть и долбить в дверь беспрерывно, крича чтобы выпустили. Я выла… стучать боялась, но ревела знатно. Помогло ли это? Нет…

Да что уж… Не спасает даже мысль о том маленьком создании, что без разрешения взял и поселился в моём теле, изменив всю жизнь… оставшуюся жизнь. Живот ещё не видно и мне сложно представить себя с ним. Я совсем ничего не знаю о беременности – не планировала её и, если честно, не знаю о чём думала, когда мы нагло пренебрегали защитой. Такая дура…

Я никогда не узнаю, как на это отреагировал бы Гриша. Хотя… нет. Я думаю, что ему бы это не очень понравилось… он же у нас был такой весь из себя альфа-самец: благотворительные вечера, встречи с богатыми дядями и прочее… медиа-личность, блин. Девку с розовыми волосами он прятал в доме, где радостно трахал вечерами. Весь мой, сука, функционал. А дура - Яна в этот момент решила, что вытянула нужный билет из пачки… Ещё бы, обычная девка с завода и мужик с такими возможностями. Любой бы голову вскружило, вот и меня повело.

Если бы я знала, чем эта история закончилась… хрена с два пошла с Каринкой в бар!

Мне обидно… и жжёт под рёбрами, а ещё сжимается… тоже до боли.

Не хотела, честно. Это всё было… как какой-то морок, помутнение, выход из тела! Меня вынули и заставили смотреть со стороны, а тело принимало решения на каких-то инстинктах, словно жило само по себе. Я помню дикий страх, взметнувшийся пульс, помню желание бежать от него как можно дальше! Он казался исчадьем ада, самым великим злом. Я правда так чувствовала: без прикрас и наговоров – было так, но после… прогремел выстрел и накрыла пелена, а мир закрутился… Но в ту секунду, у меня был выбор - либо я, либо он, и я выбрала себя… не подумала о последствиях, не остановилась, просто сделала.

Боже мой, я наставила пистолет на живого человека и нажала на курок, убив. И от этих мыслей, ночью страшно закрывать глаза. Он мне снится – сидит напротив и смотрит… молча, а я смотрю на него.

В первые несколько раз, пыталась прервать сон, а сейчас смирилась. Если приходит, смотрю на него: молча, долго, до самого пробуждения. Не прошу простить или ещё какой-то ереси – нет. Я оборвала его жизнь и мне с этим жить, всё то время, что осталось.

Впрочем, даже если бы не было таких снов, тут и так всё чужое, резкое, жёсткое до невозможности. Чем темнее становится за окном, тем сильнее тянет закричать, выцарапаться наружу. Ночь - самое страшное время, и дело даже не в мыслях… нет. С головой я ещё как-то могу договориться, а вот с остальным получается хреново. Мне и «до» было неспокойно, а уж после одного из изнуряющих допросов, когда я в очередной раз ползла по коридору, не чувствуя ног – стало ещё хуже.

За спиной шёл высокий, крепкий конвоир с бегающими маленькими глазками, позвякивающий связкой ключей на поясе… Они, сука, постоянно у него звенят! И это бесит! Хочется развернуться и затолкать эти грёбаные ключи в задницу, чтобы не звякали! Но… увы, ты просто послушно идёшь и молчишь в тряпочку. И да, перца добавлял неоспоримый факт - он каждый грёбаный раз, маслил моё лицо глазами, как последний придурок. Я понимаю – женская часть, все мы тут в зоне доступа, но это ни хрена неприятно! Да… мужик не решался это сделать. Ну, как не решался, в первый раз он попробовал! Запёрся, звеня яйцами так же громко, как гребучими ключами, вальяжно, очень деловито прокатил по камере глазами, изобразил участливую улыбочку и спросил:

- Новенькая у нас?

Промолчала. Смысл в ответе, если он прекрасно знает. На моё молчание, улыбка стала шире. Показательно так, со знанием дела, блять.

Сощурилась, на что мужик не стушевался, ближе подошёл, стал раскручивать на диалог, при этом дверь не закрыл, наоборот чуть приоткрытой оставил. Вот уж не знаю, зачем? Типа поманить свободой перед носом или как? С моей статьёй свободой и не пахнет! Или что, решил о моей чести соблаговолил подумать? В общем, вопрос без ответа. Понятия не имею, что в его башке в тот момент было. Но он, походил, поспрашивал какую-то хрень: как еда, как условия. Отвечала односложно – кивал, а потом присел на край койки! Нагло, блять, нахраписто, как будто бы, так и надо! Только вот, он присел, а я ноги ближе к себе поджала. Ибо, пошёл он на хер!

- Может быть тебе что-то тут нужно? Скажи, не стесняйся, я помогу, чем смогу.

Голос до муторного мягкий, вкрадчивый, а сам он одно сплошное розовое облачко, блять. Ну… как минимум, купить мою благосклонность мужик за сорок решил именно вот таким образом. Образ ему не подходил от слова никак, но тот упрямо отыгрывал до самого конца. А мне… единственное, чего бы мне хотелось по-настоящему – это послать его по всем эротическим мероприятиям в одиночку. В быту так бы и сделала, клянусь, но тут… огрызнуться глупее некуда, поэтому ответила спокойным:

- Спасибо. Ничего.

Усмехнулся.

- Да прекрати, тут всем что-то нужно…

- Не в моей случае. – чуть-чуть с нажимом, но ещё не до грани.

Мужик не отступает, делает видимость, что совсем никак не видит красных флагов, прёт танкером:

- Ну, если что - всегда могу помочь. Я многое могу решить…

Намёк прозрачнее водицы. Ах ты, сука… так даже девок с панели никто не клеит. Тварь.

Но не успеваю я и слова ответить, как ладонь опустилась на мою лодыжку и сжала! Дёрнулась, ошпаривая конвоира взглядом.

Да какого хуя!

С губ уже были готовы сорваться единственные слова, которые могли хоть как-то остудить пыл грёбаного любителя потрахаться за обещания, но в камеру заглядывает другой конвоир - тот, что позавчера в камеру отводил. Молодой, хмурый парнишка с рыжими, непослушными волосами. Не удостоив меня и взглядом, сразу рубанул:

- Ты чё тут делаешь? Начальство скоро подвалит. Пошли, Юр.

Неудавшийся ухажёр скривился, оглядел меня с сожалением и вздохнув, поднялся, совсем нехотя покатившись на хер, и из камеры заодно.

Проводила тяжелым взглядом. Я чуть не вывернулась от напряжения и тошноты после того, что произошло. На удивление, этот придурок не подваливал больше, я чувствовала от него исходящие претензии, и в общем явную нелюбовь ко мне, но на это было откровенно и с высокой горочки. Без него проблем хватало.

Но как-то раз, мы снова возвращались из допросной. Всё как обычно: шаги, лязг ключей, дыхание в спину, но перед самой дверью, когда упёрлась лбом в стену, конвоир наклонился, практически вплотную прижавшись и обдав запахом табака, шепнул:

- Тебе просили передать: думай о чём говоришь.

Он сказал, а внутри похолодело…Сердце дёрнулось, в груди застрял жалобный писк, но я только сильнее сжала пальцы в кулаке, чтобы позорно не выдать реакций. Скосила глаза на мужика, тот лишь подбородком в сторону двери мотнул, призывая молча свалить в камеру. Пошла.

Дверь за спиной хлопнула, провернулся ключ, стихли шаги. А я так и осталась стоять в двух шагах от двери.

От кого послание – вопрос. Хотя… варианты скудные, точнее их два: либо дядя Гриши, либо Влад… Больше посланий не было. Ни единого! Но теперь, чужие шаги из коридора звучат ещё громче, словно по моей голове идут, а не по серому полу. Несколько недель я не могла нормально спать. Прислушивалась и прислушивалась, всё время ждала, когда кто-то зайдёт и… От этого «и» замирало сердце, а после в пропасть срывалось. Не знаю как выкидыша не случилось, нервничала я до икоты! Без полумер и возможности передохнуть! Впрочем… тут даже гинеколог свой есть… радость то какая, блять. Напичкали таблетками и всё.

Мать, когда притопала, я была спокойная. Вынуждено вялая, но точно спокойная. Честным будет сказать, что я не ждала и в тайне верила, что она никогда не узнает, что со мной случилось, ну или пока я тут… не узнает. Только вот, мама узнала.

Наивная Яна, блин.

В обед пришёл конвоир и повёл. Всё те же стены, гул шагов, лязг ключа. Не хотела идти, но сидеть в четырёх стенах… я устала сидеть.

Зашла в маленькую комнатку, села напротив, у двери остался мужик в форме с каменной мордой – всё в лучших традициях криминальной романтики, блин. К сожалению, без свидетеля никак не получится. Я в фильмах это видела многократно, да и в общем, какой смысл что-то менять, если мать начнёт орать, то её даже за закрытой дверью будет слышно. Собственно, мать была не в духе, что тоже охренеть как предсказуемо. Возможно, уже несколько дней так… Вся помятая, синяки под глазами, волосы стянуты в хвост, трясётся - не явно, но я слишком хорошо её знаю.

Посмотрела на неё и глаза отвела.

Мам, ну, почему у меня всё через жопу…

Это мысленно, естественно. Говорить такое, не в наших «семейных традициях».

Блять, «традициях»… смешно. У нас ни единой не было!

Несколько минут посидели в тишине, а после я всё-таки вернула глаза обратно. Мама сжала губы, смотря на моё лицо, а после передачку просунула. Молча приняла, сквозь прозрачный пакет видя пряники, носки и кусок твёрдого мыла.

Зашибенно…

Лучше бы принесла что-то из нормальных шмоток, а не тупо носки. Я тут как оборванка хожу - в спортивном костюме на два размера больше, чем надо. И то спасибо, что хоть он есть… Его мне тоже как передачку притащили, возможно, от кого-то, кто в общей камере сидел, потому что там пара девок обещали, что могут организовать… по доброте. Я не поверила, потому что «по доброте» и тут… ну, такое себе, как бы. При этом на следующий день был костюм. Не первой свежести, ясно, с мужика снятый, но в комплекте со шлёпками - что очень радовало. Теперь у меня пожитки из конфиската, и вот… костюмчик.

- Доигралась? – выдаёт мать, держа мой взгляд в захвате.

- Привет, мам.

- Привет, - нервно всплёскивает руками.

Ну что ж… маман хочет разораться сразу, но, к её неудовольствию, рядом мужик в форме и поорать всласть не выходит. Правда, смущает её это только несколько секунд, дальше идём по накатанному:

- Ты чё натворила, идиотка?!

Ну, пиздец, чё…

- Мам, не надо, – пытаюсь урезонить.

- А как с тобой, а? Как с тобой, дура, по-другому?! – шипит. - Кого ты теперь в жизни?!

Ту-ту-ту… Мышки плакали, но ели кактус.

Мать срывается на причитания:

- За что мне это?! Ты совсем дура? Зачем, Яна?!

Молчу. Да и что ей сказать? А ну да по хер, смысла говорить ничего нет, всё равно. Она вон уже и слова путает, сейчас слюной в разные стороны начнёт брызгать. Проходили, знаем.

- Позорище на весь дом! В меня кто теперь только не тыкает! Участковый, су… - снова косится на конвоира и понизив голос, добивает предложение, – весь подъезд слышал, как он прибежал ко мне рассказывать, где Яна и как!

Хм… решаю уточнить:

- Участковый? Наш? Это точно он был?

Глаза матери сужаются. Зрелище такое себе, если по факту.

- А кто ещё?! Все Димку знают! Я, по-твоему, совсем ту-ру-ру?!

- И что сказал?

- Что дуру я родила. Вот что сказал! - фыркает.

Отворачиваюсь к маленькому окошку. И тут решётки… Можно подумать, что через такую капелюшку кто-то протиснется. Идиоты, блин.

- Понятно.

- Да что тебе понятно? – распаляется. – И так соседи на жопе не сидят, ещё и ты принесла тут под дверь мешок дерьма. Ты чем думала, Янка? Что у тебя в голове?! Ты обо мне подумала? Мать как, тебя не интересует значит?! Мне теперь с этим как жить?

- А мне? – резко осекаю, возвращая взгляд обратно.

- Думать надо было раньше! Работу она нашла! Ты… ты, чем работала?!

Хочется ответить в рифму, но… увы.

- Уехала и мать не нужна стала! – повизгивает. - Я думала ты работаешь там, а ты…

Сердце обдаёт кислотой. И обидно так становится. Просто в улёт обидно!

- То есть, деньги и продукты ты не получала, да?

Матери фиолетово, она своё гнёт:

- Ой, помогала! Ты думаешь, я не узнала? У мужика этого бабла куча было, а ты мне картошку. Как мать твоя жила, я смотрю тебе не очень было интересно. Могла бы хоть мне помочь нормально.

Ком в горле разбухает, снижая мой голос до шёпота.

- Прекрати. Я помогала так, как нужно. Если бы ты не бухала как чёрт, я бы тебе отдавала деньги. Не надо только делать вид, что я забила на тебя совсем! Строишь страдалицу великую.

Мать скалится.

- Всё себе, да себе! Мать твоя никому не нужна, только одни проблемы от тебя.

Да… финалочка знатная, ничего не скажешь. Вот так на мажорной ноте я и откланяюсь.

Привстаю, но в самый последний момент сажусь обратно, отворачиваясь к окошечку у самого потолка.

Нет, уходить рано.

Мы с матерью не особо сентиментальны. Как-то так вышло, но у меня из груди вырывается вот это:

- Почему ты не спросишь, как я, мам?

- Вижу, как ты!

Улыбаюсь, опуская глаза в пол. Ей плевать, что и требовалось доказать. Поднимаюсь на ноги, прижимая к себе пакет.

- Спасибо за это, - киваю на шмотки, - но больше не приходи.

- Как была неблагодарная, так и осталась!

Кивнула и пошла на выход.

И вроде бы знала, что так будет, но она же мама и я почти тоже… и мне просто хотелось, чтобы она посочувствовала, чтобы сказала хоть что-то доброе, но мама…

Я потом в камере даже поплакала по этому поводу. Немного, но плакала. Вот уж не знаю, точка кипения или беременность виной. Хорошо, что этих слёз никто не видел, потому что они какие-то горькие были, даже на вкус горчили.

После встречи с матерью, дни потянулись ещё медленнее, но были и приятные неожиданности: пришло несколько передачек, что с учётом нашего с матерью разговора, оказались каким-то чудом расчудесным. Штаны, несколько широких кофт, бельё. Маман собрала скопом, там и вовсе столетние вещи попались, но и это радовало.

Хрен его знает, может материнское что-то взыграло или совесть. На второе надежды ещё меньше, чем на первое. Это так же максимально правдиво.

Но эти мысли меркнут и бледнеют, перед одним единственным! Меня должны куда-то отвезти! Даже заранее предупредили… расщедрились. Если так разобраться, меня никуда особо не возили, потому что тут свой блок есть, но это по всей видимости не просто плановый, а что-то более грандиозное... Если честно, я готова поехать куда угодно, лишь бы выйти отсюда на минутку. Хоть на прогулку по подземелью…

Утром через «не хочу» закинула в себя кашу, подставила руки под наручники и вышла, предвкушая что-то новенькое. Впереди женщина в форме, сзади этот в затылок дышит, но это всё мелочи. Я впервые за очень долгое время увидела свет. Меня, если хотите знать, даже на следственные мероприятия и экспертизу на местности ещё не вывозили! Они, судя по моим предположениям, быть обязаны, но как это будет… хер его знает. Так что я радовалась прямому солнечному свету, как родному.

Машина, дорога и одурманивающий запах свободы и бензина… второе портило атмосферу, но я всё равно улыбалась, подставляя лицо солнцу. Господи… лето закончилось, а я вот тут… как пришпиленная.

Копают, на допросы таскают, вопросы по кругу… Я так сильно устала от этого! От круговерти, где нет выхода и горизонта не видно, от взглядов, от вопросов... Сколько это будет продолжаться – не знаю. Да что там, боюсь предполагать сколько.

Но пока… меня завели в поликлинику через чёрный вход, видимо, чтобы «не опасных» не шокировать. Просунули в двери, следом только одна вошла, основной конвоир в коридоре остался.

Можно подумать, я тут им сбегу - с третьего-то этажа…

Огляделась. Светленько, стандартненько, знакомо. В кабинете пахнет медикаментами и тяжеленными женскими духами. Дальше осмотр, вопросы сквозь зубы, мои ответы. Врач смотрит карту, пишет, измеряет, снова пишет. И всё вроде бы норм, до вопроса бабы в форме:

- Мы можем сейчас сделать?

- Можем.

Внутри сжимается и я тут же спрашиваю:

- Сделать что?

Женщина бросает на меня взгляд, а вот врач со вздохом негодования отрывается от документов, неспешно поправляет очки и, как идиотке, поясняет:

- УЗИ у вас, Яна Николаевна. Скрининг назначен через неделю.

- Я не знала.

- Плохо, – сказала и отвернулась к компьютеру.

Конвоирша сузила глаза, я в ответ приподняла бровь. Я что, по её мнению, должна знать это на зубок? Она там серьёзно, блять?!

Психую.

Да пошла ты, овца, могла бы и сказать зачем ведут, а-то морды кирпичом и вперёд только.

- Кофту снимайте, штаны спускайте вниз до трусов и ложитесь.

Кое-как устраиваюсь на узкой кушетке, не без неудобств справляясь с одеждой. Конвоир стоит в двух шагах, явно опасаясь, что я прямо сейчас из-под живота автомат Калашникова достану и палить начну. Смешная, честное слово.

Ощущаю себя как товар на досмотре: снять, положить, не шуметь. Смотрю в потолок, пока рядом на скрипучем кресле устраивается поразительно милая женщина, которую я раздражаю одним только своим видком. Согласна с ней… волосы паклей и цвет дикий. Уже не розовый – розовый поддерживать надо, он слез, сволочь и осталась я с непойми чем, плюс корни отросли за несколько месяцев в СИЗО… Похожа на бомжиху – не меньше.

Врач начинает водить холодным датчиком по животу. Внутри - пусто. Ни радости, ни волнения… как закупорено намертво. Спустя несколько минут и каких-то пеликаний, она бормочет:

- Всё в порядке… для вашего срока - никаких отклонений у плода.

Конвоирша подходит ближе, смотрит то на меня, то на экран. Я бы тоже… но увидеть это слишком. Я боюсь привязаться и реветь по ночам уже из-за этого. Через пару месяцев игнорировать факт беременности будет сложно, но сейчас, не хочу…

Хочется просто встать и уйти! Забыть всю процедуру! Стерпеть из памяти на фиг!

Зачем мне это всё? Для чего?

Даже если умудрюсь разродиться мне всё равно крышка. А ходить и думать… нет. Не могу я.

Сжимаю губы, запрещая даже глаза в сторону экрана скосить. И я бы до конца довела – знаю, но врач… она просто берёт и тихо, почти шёпотом предлагает:

- Сердечко хотите послушать?

- Может быть давайте мы пойдём? Можем уже?! – нетерпеливо встревает конвоирша.

Врач не реагирует, в мои глаза смотрит. И смотрит она просто… точнее с толикой жалости, как-то слишком по-женски, что-ли. Внутри от этого взгляда что-то дёргается, и я киваю.

- Савинова, поднимайся! – командует конвой.

- Это меньше десяти секунд. – вдруг осаживает её врач.

Снова встречаемся взглядами с врачом. Она улыбается, не ярко, не показательно, а только уголками губ.

В горле пересыхает от накатившего волнения. Оно пробивается откуда-то оттуда, где до сего момента было плотно зашторено моими титаническими усилиями воли. Но всё меняется. Врач нажимает кнопку - в динамике раздаётся быстрый, скачущий ритм: тук-тук, тук-тук…

Мурашки поползли по ногам: колючие, болезненные, честные… Сглатываю, чувствуя, как увлажняются глаза. Чёртовы гормоны, чтобы их…

Слушаю ровный, очень настырный стук и чувствую, как под рёбрами разливается жар. Там, где была мёртвая тишина, начинает пульсировать жизнью. Маленькое сердечко отдаёт ритм совершенно наплевав на решётки, наручники и прочую хрень.

Я прекрасно понимаю: пока с пузом - не тронут, но как только рожу, когда «защита» пропадёт… с меня спросят по полной.

- Спасибо большое.

Врач кивает, а баба защёлкивает наручники на запястьях, быстро бубня:

- Давай быстрее.

Делаю несколько шагов к двери, но в ушах всё ещё - тук-тук, тук-тук. Прикусываю губы чтобы не улыбнуться.

Надо же… такой маленький, а уже такой настырный. Отец у тебя тоже упрямый… был.

Опускаю глаза вниз, желудок сводит спазмом.

Да… он был, а потом его не стало, и это я сделала. Прости.

Глава 2

Я помню, как пахнет после дождя, как ранним утром солнышко медленно ползёт по асфальту, прогревая каждый сантиметр. Я помню, как там… по ту сторону. Всё помню… помню и не хочу забывать. Воспоминания - то единственное, что у меня осталось. Они как хрупкий мост через личную бездну. Бездну, в которою до ужаса боюсь окунуться…

Ногти впиваются в ладони, боль отзывается в нервных окончаниях. Живот встаёт колом, давит на все внутренности разом. Половина срока уже позади - почти двадцать недель. Я выгляжу как беременная женщина и чувствую себя соответственно. А ещё чувствую, что для меня время остановилось в тот самый момент, когда за спиной захлопнулась железная дверь. Раз - и всё.

В воспоминаниях вспыхивают яркими всполохами отрывки, как зарисовки: начало июля, метания, злость, кабинет, запах его туалетной воды и руки сжимающие мои плечи… выстрел, больно врезающиеся камешки в стопы, свет фар, холод облизывающий кожу в первой в моей жизни допросной… Врачи, капельницы, осознание своей беременности и страх засевший где-то глубже чем сердце. Эти воспоминания никуда не делись, да и никогда не денутся. Вросли в меня… навечно.

Я никогда не называла его мужем, думаю, даже при самых благополучных обстоятельствах до этого бы не дошло. Парнем своим я его тоже не называла… о чём вообще речь! Он просто всегда был сильнее, главнее и решительнее меня - всегда. Я жила у него, потому что он разрешил, тратила деньги, развлекала ночью… Гриша был для меня шансом на красивое будущее без забот и проблем. С самого начала всё было именно так - не отрицаю. Но всё испортил тот самый конец этой истории.

Не знаю, есть ли хоть одна сказка, где принцесса убивает принца… Думаю, нет. Я жива, он - мёртв, но и сама где-то рядом с ним, потому что мою жизнь теперь точно нельзя назвать жизнью. Даже язык не повернётся так сказать…

Перевожу взгляд с тонких прутьев решётки вглубь зала и сразу же встречаюсь с холодными глазами Олега Викторовича Черняева. Он не просто смотрит - сверлит во мне дырку. Делает это с удовольствием, с каким-то затаённым злорадством, с таким бесящим меня превосходством. За всё заседание мужик не сказал ни слова, даже бровью не повёл, но я знаю: если бы не беременность, меня бы уже не было. Ему нужно, чтобы я родила этого ребёнка. Это единственный сдерживающий фактор.

Моя личная клетка - не защита и даже не препятствие для него, скорее наоборот… Здесь, у этого человека, у него ещё больше возможностей. Если бы я не пошла к дороге, если бы пришла в себя где-то там, в лесу, у меня хотя бы был бы призрачный шанс на свободу. Но я…

Дура я, что ещё сказать…

Судья входит быстрым шагом, мантия развивается, нашивки какие-то… блестят, блин. Морда красная, брови сдвинуты. Что ж, никто и не обещал, что судить меня будет зайчик первогодок.

- Заседание суда открыто. Протокол ведётся. Прошу подсудимую встать.

Встаю, но колени предательски дрожат. Адвокат что-то торопливо шепчет, но я не различаю слов. Всё звучит, как под водой. Я киваю, лишь чтобы отвязалась. Эту лодку не спасти - и все это знают. Мило, что она там что-то пытается, но по факту я уже на дне. Ни один танкер не вытащит.

Судья находит глазами моё лицо и начинается:

- Савинова Яна Николаевна, вы обвиняетесь в совершении преступления, предусмотренного пунктом «ж» части 2 статьи 105 УК РФ - умышленное причинение смерти Черняеву Григорию Анатольевичу, а также по части 2 статьи 167 УК РФ - умышленное уничтожение имущества посредством поджога, с целью скрыть следы преступления.

Да знаю я, что же вы повторяетесь постоянно.

- Вам понятна суть предъявленных обвинений?

Внутри сухо и как-то особенно пусто, но ответить всё равно приходится:

- Да, Ваша честь.

- Вину признаёте полностью?

Признаю ли я вину… да какая нахер разница?

Киваю, но этого мало, он ждёт вслух. Приходится разлепить губы и чётко проговорить:

- Признаю.

На самом деле, скажи я обратное – ничего не случится. Они уже всё прекрасно знают, а что не знают, так написали. Мне дали прочитать… и подписать. Я всё сделала, не оспаривала, просто подписывала, мечтая уйти обратно в призрачную и такую знакомую клетку. Привыкла к ней… даже жаль, что придётся расстаться. Там было максимально предсказуемо, хоть и до жути страшно.

А тем временем судья быстро излагает факты, не добавляя ни капли эмоций:

- В ходе судебного следствия установлено, что в ночь на третье июля текущего года, в доме Черняева, между вами и потерпевшим возник конфликт. На почве внезапно возникших личных неприязненных отношений, в состоянии эмоциональной неустойчивости, вы взяли находившийся в кабинете огнестрельный пистолет и произвели выстрел. В результате Черняев получил несовместимое с жизнью ранение, от которого скончался на месте.

В горле встаёт ком. Я помню крик, срыв, лицо Гриши… Я помню, но не так чётко, как могла бы помнить и это самое пугающее. Мысли рвались в клочья, сердце сбивалось с ритма, а дыхание становилось тяжелым. У меня дрожала рука с пистолетом… пальцы холодными были, почти ледяными, словно не мои совсем.

Судья продолжает:

- В соответствии с материалами дела, после инцидента в помещении возникло возгорание. Согласно заключению экспертизы, причиной возникновения огня стал поджог. Подсудимая подтвердила свою вину, при этом указала на отсутствие у неё чётких воспоминаний о деталях произошедшего.

Снова киваю. Мне больно спорить даже в мыслях. Они всё решили за меня - дядя Гриши, следователь, прокурор. Я подписала бумаги, потому что это был единственный путь дожить до завтрашнего утра. Они знали, что я соглашусь… всё для этого сделали. Да и какая разница: был поджог или нет… Гришу это всё равно не вернёт и браслетов не снимет.

- Медицинская экспертиза установила, что в момент совершения преступления на ваше сознание оказывали влияние лекарственные препараты, - говорит судья, перелистывая страницу, внимательно смотря в мои глаза. - При этом вы утверждаете, что никогда не употребляли никаких веществ, однако в своих показаниях описываете спутанность сознания, резкую слабость и трудности с концентрацией. Эти сведения отражены в материалах дела.

О да, они действительно обнаружили какие-то вещества в крови. Названия сверхсложные - мне их и выговорить-то не под силу. Но я не спорю. Хотя адвокат пыталась подоткнуть следствие к версии, что меня кто-то этим «угостили» против воли. Итог - ничего у неё не вышло. Слишком громкое дело… Любовница убила своего любовника - и не простого мужчину, а Черняева, у которого связи на каждом шагу.

Ну… они бы сожгли меня заживо, если бы могли, но мне… типа повезло.

- Кроме того, экспертиза подтвердила вашу беременность сроком девятнадцать недель, что суд обязан принять во внимание.

Адвокат кидает в мою сторону полный сожаления взгляд, чувствую его кожей, пока глаза неотрывно смотрят на судью.

Я не хочу этого ничего… совсем. Оставьте меня в покое, пожалуйста. Просто оставьте меня…

Дядюшка Гриши тоже смотрит. Делает это не моргая. Мне не нужно поворачиваться, чтобы видеть, как на его морде расползается усмешка. Грёбаный мудак, ненавижу его.

- Принимая во внимание отсутствие судимости, положительные характеристики, отсутствие отягчающих обстоятельств и беременность, суд считает, что эти обстоятельства не исключают особой общественной опасности совершённого преступления.

Тон становится холоднее, интонация жёстче:

- Судом установлено, что Савинова Яна Николаевна совершила особо тяжкие преступления, предусмотренные пунктом "ж" части 2 статьи 105 и частью 2 статьи 167 Уголовного кодекса Российской Федерации, проявив крайнюю степень жестокости и пренебрежения установленным законом порядком. В ходе судебного следствия подсудимая свою вину признала полностью и раскаялась в содеянном. После задержания у Савиновой Яны Николаевны была также выявлена беременность, о которой на момент совершения преступления она не знала. Суд принимает к сведению признание вины и раскаяние, однако, учитывая чрезвычайную общественную опасность совершённых преступлений, их дерзость, а также наступившие тяжкие последствия, считает невозможным признать перечисленные обстоятельства достаточными для назначения более мягкого наказания либо применения отсрочки исполнения приговора.

Судья чеканит, не отрываясь от текста:

- Суд исходит из необходимости строгого и реального лишения свободы как эффективной меры восстановления справедливости, защиты общества и предупреждения новых тяжких преступлений. На основании изложенного, суд приговаривает: Признать Савинову Яну Николаевну виновной в совершении преступлений, предусмотренных пунктом "ж" части 2 статьи 105 и частью 2 статьи 167 Уголовного кодекса Российской Федерации. Назначить Савиновой Яне Николаевне наказание в виде лишения свободы сроком на четырнадцать лет с отбыванием в исправительной колонии общего режима. Меру пресечения в виде заключения под стражу до вступления приговора в законную силу оставить без изменения. Пояснения о порядке и сроках обжалования приговора даны.

У меня даже слёз нет… вот такая реакция.

- Судебное заседание объявляется закрытым.

Всё.

Болезненная улыбка прорезает губы. Для общества розоволосая Яна больше не существует. В этот самый момент ребёнок внутри меня начинает пинаться. А на том конце зала Черняев-старший встаёт со своего места, обдавая меня победным взглядом.

Шарпей старый всё ещё меряется письками. Чудак на букву «м».

В уши бьёт ропот, слышны какие-то вопросы, вспышки камер, но моя специализированная охрана выводит в коридор, напрочь игнорируя всё вокруг. И только там я понимаю, что всё то время, пока шла по залу заседаний, даже не дышала. Вдохнула сейчас, вдохнула - и наконец-то осознала, насколько всё плохо.

Даже если я отсижу все четырнадцать лет, даже если мне дадут это сделать… я - всё.

***

(несколько месяцев спустя)

Время закостенело, превратилось в отвратительный бег по кругу: подъём - строй - еда - на работу. Беременным вроде меня положено «ослабление», только их забота - показательное фуфло. Да, не гоняют таскать кирпичи и перегружать вагоны. Меня отправляют мыть посуду, складывать бельё, подметать… смотря что достается, потому что таких как я тоже хватает. Кто из расчёта залетел, кто случайно, но нас приличное количество. У меня восьмой месяц и если честно, мне тяжело даже двигаться, не то чтобы усиленно работать.

А ещё, чем больше я анализирую своё место нахождение здесь, тем больше прихожу к выводу: не живу - разлагаюсь. Тут бесполезно брыкаться, даже когда они лезут потрогать или рассказать свою историю беременности...

Мне откровенно чихать, что у них там у всех было! С какими бы намерениями это не было бы сказано! Насрать мне! Они мне все чужие бабы и, пожалуй, слушать их самая невыносимая каторга из всех, что тут есть…

Моя койка - у окна, если это можно так назвать. Окно забито решёткой, стекло вечно заляпано, как бы нас всех не гоняли. Впрочем, за окном можно разглядеть сугробы и ещё одну бетонную стену, так себе вид, но выбора тоже нет. Вся комната - не комната даже, а барак, отряд, как не назови - одно говнище. Кровати - рядами, спим как шпроты под жёстким взглядом надзирательниц, которые давно уже перестали быть женщинами. Душ вопреки слухам есть - раз в неделю, если вообще повезёт. Иногда бросают мыло, иногда полотенце - чаще просто, где придётся это делаешь. Хотя мне можно до трёх раз в неделю, но попробуй, добейся этого…

Держусь одна, почти никого к себе не подпускаю. Ни с кем плотно не якшаюсь - так спокойней. Нужно как-то обжиться, но я живу на пороховой бочке, которая с минуты на минуту рванёт. Какой тут налаженный быт… Внутри всё понимаю, но принять - не могу, как ни старайся.

Иногда вспоминаю мать, свою подушку, да даже ор её по утрам. Мама… она у меня одна осталась, но как выяснилось и ей плевать с высокого пригорка на свою дочь. После оглашения приговора от неё не было и весточки. Вычеркнула меня…

Вся любовь - дурацкая сказка, что ты сочиняешь сама, чтобы мозги не расплавились или слушаешь другие сказочки… тут любят нагромоздить историй по вечерам от скуки. Такая вот штука.

У нас «весело», если бесконечный бабий трёп можно назвать весёлым, но они болтают, а я слушаю, потому что делать тут откровенно нечего. При желании можно читать, участвовать в местном кружке и ещё что-то, но я застопорилась в себе, со дня на день ожидая не только разрешения бремени, но и финала. Я даже есть ничего не могу… Врачиха причитает, что один живот и глаза от меня остались, но пропихнуть в себя больше половины порции… целая история. Первое время пыталась вопреки, но оно наружу вываливается, что дико бесит моих вынужденных соседок.

А ещё…бывает так (часто бывает), что их бесконечное «попиздеть» - калёным железом по самому нутру скребёт!

- Жанка, а это из какого барака девка родила?

- Последний, - сипение в ответ.

- А-а-а, ну да. Короч, в санчасти помер. Она его скинула резко, он и не задышал.

- Танюхин чё-ли?

- Да, говорю же, чё не слышишь? Врачи тут - ни хрена не врачи, бумажку подпишут, а саму мать как корову! Кровища везде, а медичка только сигарету докуривает. Видела эту суку старую? Она откачать даже не сможет. Тупая курва.

- Чё ты гонишь, - вяло огрызается другая, - ей пизды ввалят. Не гони уж. Я родила - ни одного черта не пришло. Нормально она делает.

- Да ни хуя она не делает!

- Пошла ты.

- Щас пойдёшь, слышь, сука ебаная…

И понеслось… Я в такие моменты ухожу дальше, потому что нет ничего хуже женской драки. Мужская она тоже страшная, но женская не знает меры и тормозов тоже… Запредельно жестоко.

Вот и сейчас… Орут, волосы рвут, грызутся как бешеные собаки. Топот, мат, кулак врезается в чью-то челюсть с характерным хрустом. Прижимаюсь к дальней стене спиной. Пусть лупят друг друга как хотят, мне в их мясорубке ловить нечего. Бабская драка… не отпускают, будут избивать до последнего, пока не затихнешь на полу. На прошлой неделе одну так отметелили, что в город пришлось отправить.

Когда залетают надзирательницы, я смещаюсь в угол, держась за живот. Мною ещё и прикрыться могут, когда от дубинок будут прятаться. Такое уже было… как не получила – вопрос.

Надзирательши залетают группой: дубинками машут, в пол лицами укладывают, кому-то прилетает для успокоения. На меня бросают косой взгляд, но, естественно, не трогают. Боюсь, если на меня надавить, я сразу же рожать начну, так что они не рискуют. Словом могут, а физически – нет.

В итоге одних на койки зашвыривают, других, кто самый бешенный – карцер. Как только проворачивается замок, подхожу к кровати, поправляю сбитое одеяло и ложусь, стараясь не особенно привлекать внимание. В первый раз в такой ситуации, мне предъявили, типа могла бы и влезть, когда местные церберы явились. По их мнению, я должна была собой прикрыть от дубинок, потому что шпынять меня не станут. В этот момент мне хотелось плюнуть ей в рожу, но Марта поставила шуструю Галку на место, сказала, что у меня беременность тяжёлая и всё в этом роде. Галя отвалила, но напоследок окатила таким взглядом, что сразу было понятно – рожу и пиздец мне.

А сейчас… все по углам, и я как мышка затихаю, чтобы через какое-то время продолжить слушать дальше, хочу я этого или нет…

- Хреново тут с недоношенными, до нормальной больнички далеко, а эти… руки из жопы. Ильинична ещё чё-то как-то, а эта… жирная мразь, если и знает не поможет.

- Да, - вторит, Машка с соседней койки. – Лучше сразу в больничку свинтить и там родов дождаться.

Переворачиваюсь на другой бок, мечтая, чтобы они все заткнулись к херам собачьим.

Иногда мне кажется у них ни сердца, ни души, сплошная злость и тупая обида на всех подряд. После таких рассказов мне страшнее становится - страх за себя, за ребёнка за то, чтобы не загреметь в чёртову санчасть, где тебя наживую резать начнут или забудут в коридоре до утра.

Мне страшно… Господи, как же мне страшно.

Я, конечно, не поверила бы год назад в такой исход… на мне бренды были и мужик при бабках, а сейчас я никто. Всего лишь номер, который таскает свой живот по расписанию на осмотр.

В бараке не унижают - только благодаря Марте. Здесь беременность - не повод для уважения. По их понятиям, я для большинства - никто, просто очередная беременная, с которой связываться не рекомендуется… пока что. И это «пока что» звучит как очередной приговор.

Я под крылом Марты. Она - отдельный мир и закон в этих стенах. Огромная, чертовски сильная баба. С Мартой лучше не связываться, если хочешь нормально домотать срок.

Иногда меня натурально тошнит от «крыши». Я не просила её защиты, я просто оказалась фигурой в чьей-то непонятной игре. А ещё, я знаю кто постарался… Влад – больше некому. Его присутствие, как незримая тень, которая давит даже на расстоянии. Я не знаю для чего ему это! Чтобы, что? Нужен ребёнок или ждёт, когда может расквитаться со мной сам? Или руками той же Марты. Она же мне не подруга. Совсем нет… Сегодня – защита, а завтра приставит перо к горлу и всё… плакал птенчик.

Я не могу привыкнуть к их жесткости и чёрствости присущей не женщинам, а мужчинам. То, как я вела себя раньше, какие были ситуации в доме матери – детский лепет, если провести сравнение. Тут всё просто: слабая – задавят, слишком смелая - тоже.

Всё держится на страхе и законе, спущенном сверху. Начальство – отдельная история. На разводе перекличка, нас разглядывают как инвентарь перед утилизацией. Старшая надзирательница - фейс бульдожий, с глазами в которых не осталось ничего живого… Молодые охранницы пару месяцев глазами хлопают, а потом обрастают коркой: не услышат, не подойдут, не помогут.... Если нужна медицинская помощь, то докажи, что не симулируешь, а-то это в почёте, когда задолбались работать… Идут, за бока держатся… медичка напишет бумажку или ещё что-то. Потом смотрим – обратно на своих двоих бежит – отмазалась на пару дней. За это можно получить пизды, потому что выполнять работу за кого-то ещё никто не хочет, но чаще обходится словесными. Всех всё устраивает, пока не сдох кто-нибудь на глазах, подпортив статистику. Нас берегут номинально… просто по цифрам. Тут нет людей, просто строчки в списке.

Лежу, стараюсь не вслушиваться в страшилки. Молчу, закрываясь на максимум изнутри, чтобы ни одна хрень не пролетела и не сделала только хуже.

Они обсуждают смерть как что-то обычное, а я держусь за мысль, что это всё - не навсегда. Это когда-то всё закончится, пусть и не самой идеальной версией для меня, но закончится точно…

Хочу, чтобы закончилось.

Иногда становится совсем страшно. Хочется заплакать и спрятаться под грёбаную шконку… И я бы поплакала, но слёзы… не в почёте это. Слабость. А слабость повод задолбать тебя до самых соплей. В тюрьме нет места состраданию и жалости, нет таких понятий.

Ночью другая жизнь, липкая и нервная… голоса жужжат как мошки: где-то смеются, тихо ходят туда-сюда, втроём делят сигарету и секреты.

Секреты в бабском коллективе… Смешно.

Выдыхаю, слыша, как тихо поскрипывает металл койки, принимая чей-то вес. Точнее, не чей-то, а Люськин. Она гиена… низший эшелон власти их иерархии. Низший, но самый мерзопакостный на весь барак.

- А ну-ка, Янка, поделись, - шепчет, наклоняясь к моему уху. - Кто у тебя будет: пацан или деваха? Чё ты жмёшься, как девственница? Ноги, поди, раздвигала - нормально было, не стеснялась, а тут молчишь рыбонькой.

Лёгкое касание моих волос, вдох и на выдохе:

- Какая красотка… и пахнешь как.

Передёргивает, но на провокацию не поддаюсь. Пошла она на хуй, тварь.

- Не знаю.

- Да хорош, - ладонь ложится на живот. – Да скажи, чё ты.

- Не знаю. Сказала же. – обрубаю, делая голос громче.

- Тю-ю-ю, ты смотри какая кошечка. Чё ты злая, малыш… - дыхание снова касается уха, но руку она всё-таки убирает. – Это всё, потому что ты одна, да? Так ты не отбивайся. Приходи, у нас теплее.

Молчу. Мне эти игры не интересны и «приходи» не случится! Не в этой жизни.

- Ни писем, ни передачек… совсем одна. – нашёптывает. - Отец ребёнка давно в морге?

Внутри сжимается в комок. Она, сука, бесконечно это делает. Все тут знают какая у меня статья и кого именно я убила. Тут если сразу не скажешь, всё равно узнают через старших, так что…

- Нет у ребёнка отца.

Люська, не отстаёт, ей в кайф дальше жаться и разговор тянуть:

- А за чё села-то? По любви приложила? Или просто башка поехала? Давай, не жмоться, поведай - мы тут за жизнь страдаем, чего уж. Мой меня пиздил дубиной, лежала под кроватью, я его и тюкнула пару раз. Надо было раньше… он всех баб перетрахал, чмо, а меня ревновал так, что прикладывался каждый день… Ты тоже своего поэтому, да?

Мне не интересно сколько и как часто её метелил муж, и за что она его в итоге… Третья ходка у бабы, ей может быть тупо нравится такое.

- Люська, вали от неё! Тебе ещё раз объяснить?

Голос Марты прорезает пространство как нож.

- Да ладно тебе, поболтать уже нельзя. Чё ты сразу… - поджав хвост, быстро бубнит, а меня по плечу гладит, пока я не веду им, чтобы отвалила быстрее.

Как только уходит – выдыхаю. Тошнит от этой припизднутой дуры. Благодарна Марте, но даже теперь от её защиты не по себе. Потому что Марта - человек Влада, а Влад был другом Гриши.

Грёбаный случай… Мою задницу прикрывают не из жалости и это даже хуже.

Ребёнок снова шевелится, упираясь в рёбра. Это больно, но он внутри и пока мы неразлучны, у меня всё ещё есть шансы, сил нет, но шанс… маленький, совсем крохотный, но есть.

Не знаю, кто у меня будет. На последнем УЗИ было видно пол, но когда я спросила, мне сказали, что это стоит денег, а денег не было… Так что приходится только догадываться. Я почему-то думаю, что это мальчик - маленький, тёмненький мальчик с такими же глубокими глазами, как у его отца, а может быть, с ямочками на щеках, от которых девочки будут терять дар речи… Да, они будут терять голову, потому что у меня будет красивый мальчик, и он будет жить в богатом доме, есть нормальную еду, ходить в классную школу и никогда, слышите, никогда не узнает всей мерзости, которую видит его мать.

Не хочу, чтобы он видел… только не он.

Глава 3

Зимой, швейный цех колонии - отдельная страна. Не то чтобы я знала его летом… но мне кажется, что работать в жару под сквозняком приятнее, чем сейчас, когда со всех сторон тянет холодком. И не важно, во что на мне надето - ватник или тёплая кофта, всё равно пробирает до костей. Сухой воздух ничем специфическим не пахнет, но осевшая пыль по углам кружит голову. Раньше меня раздражало что-то подобное, а сейчас свыклась. Тут не просто холодно, а ощутимо холодно. Если выдуть струйку воздуха, то можно пар разглядеть. А утром так и вовсе мрак. Холодрыга такая, что масло застывает до состояния густого джема. Батареи есть, но это скорее название – своих функций не выполняют, от слова: «никак».

Я не возмущаюсь, позволяю себе высказаться только мысленно. Всё-таки сюда меня до последнего не хотели пускать. Почему - сказать сложно, я ведь с корочками… Но пробивалась с боем. Кому скажи, не поверят, честное слово. От меня, для местных до этого и пользы никакой не было, а так хоть что-то посильное делаю.

Нам платят, я даже могу пойти и купить себе мыло или, например волосы подстричь, позвонить через специальный автомат, но… упрямо коплю их, практически нигде не тратя. Во-первых, суммы мелкие… Господи, они настолько маленькие, что и озвучивать стыдно, а во-вторых, я всё-таки надеюсь выйти и купить что-то ребёнку, что-то от меня…

Да, деньги на карте есть, но говорить о них или тратить… я всё ещё в своём уме! Отжать могут в любой момент. Пока Марта меня крышует - всё нормально, но что будет, когда этого не станет? А её, по всей видимости, «не станет» сразу после родов. Не думаю, что Влад питает ко мне какие-то особые чувства. Внутри меня - ребёнок Гриши, а в их мире это серьёзный рычаг. У ребёнка двоюродный дед, а у этого грёбаного деда - куча бабла и возможностей, так что… меня выбросят за борт, как только получат что хотят.

Умудрилась ты, Янка, залететь не от того, от кого надо было… дура ты, самая последняя дура.

Облизываю пересохшие губы. Не хочу думать о плохом, но оно само. Буквально прогрызает меня изнутри! Чтобы я не делала и куда бы не шла! Чёртова круговерть пиздеца в природе…

Скольжу взглядом по железным столам, с обрывками ниток и кусочков ткани. На работе бы за такое выговор был, а тут… Впрочем, не важно, я так сильно соскучилась по знакомому лязгу и шуму, что почти релаксирую. К станку не пускают, видимо боятся, что я напортачу или свалюсь где-то, а тут за машиночкой – вполне себе. Руки помнят, как и что делать, так что, сижу: набивки, отстрочки, стачивание, иногда нескладные заготовки после девочек дорабатываю. У меня опыт, я знаю, как стянуть, чтобы потом не выпарывать… как подхватить полотнище, выводя перекошенный шов. Дел много: то ленты вшивать, то пуговицы подбивать, то заготовки мелкие сшить между собой. За день через мои руки проходит не меньше сотни деталей. Всё это шьют не для красоты, а для счёта. Чем больше - тем лучше. Они сначала на меня косились, поучали что-то там, а потом поняли, что я больше их всех вместе взятых знаю и отвалили.

Я раньше ненавидела дни в цеху. Ненавидела запах машинного масла, пыли и ткани. Каждый день казался одинаковым: встала, не успела поесть, потёрлась в битком набитом автобусе, злая пробежала по проходной, переоделась, выбежала покурить перед сменой и за станок, мечтая, чтобы обед наступил быстрее. Всё время хотелось сбежать.

Я всегда была дерзкой, могла на хер только так послать, а сейчас… сижу, молчу, жду. И да, в глубине души мне приятно, когда взрослые тётки, которые ещё несколько недель назад смотрели на меня как на пигалицу, теперь бегают за советом, если накосячат. Помогаю - а что мне ещё остаётся? Должна же я хоть как-то заслужить здесь уважение. Хоть где-то, блин!

На самом деле, тут каждый сам за себя, и друзей у меня нет. Вернее, есть - стул, утюг и вот эти ржавые ножницы, которые сопротивляются резать ткань и делают это с каждым разом всё более и более решительно! Ножницы, к слову - это пиздец. У портного должны быть хорошие ножницы, блять! А они дерьмо какое-то подсунули, ещё и беречь обязали. Я попыталась реанимировать, но если откровенно, лучше не стало… Проклятие, ей-богу!

Когда нахожусь в цеху, практически не разговариваю, только если что-то в лоб спросят. Раньше бесилась: как это я смолчу лишний раз – хрен там плавал! А сейчас… Внутри меня сгусток страха, и он с каждым днём становится всё больше и больше.

Как тут рожать… твою мать, как?!

У меня пальцы дрожат, когда нитку в иголку вставляю. Они не армированные, рвутся только так, а я сижу… страдаю, блять. Как не пыталась сжать зубы и сосредоточиться, не получается. Мысли круговоротом в голове: одна другой хуже.

Господи, как же я устала бояться!

Бросаю взгляд через стекло – тут они без решёток. У нас цех внутри двора находится, но колючую сетку над бетонным забором, я всё равно вижу. Жаль, что нельзя встать, выйти на улицу, заварить себе чай в перерыве, полазить по ленте. Простые радости сейчас кажутся чем-то невероятно важным.

Да… мало мне для счастья оказалось надо. Смешно.

Раньше я думала, что деньги решают всё, что только они мне и нужны. Прошло время и моё мнение изменилось – ничего они не решают, просто делают твою жизнь слаще… не навсегда. Нет. В моё случае этот миг был слишком коротким, возможно, потому что и деньги были огромными. В какой-то период снесло голову, я кроме банкнот ничего не видела: наплевала на свободу во всех её проявлениях, только чтобы меня не отлучили от колодца с золотой водицей. Такая дура…

Свобода выбора, свобода действий, свобода голоса…. Деньги – хрень. Они все пеплом осыпались у ног и не принесли радости… никакой радости, только опустошение, которое с каждым мигом становится всё больше и больше.

Мои дни проходят один за другим, без разницы какой день недели – я не смотрю в календарь. Не хочу этого. За окном то снег, то ледяной дождь… да хоть цунами, у меня всё равно ничего не поменяется.

Откидываю кусок ткани, удобнее подталкивая педаль ногой, чтобы можно было начать прошивать и на секунду проваливаюсь в собственный ад. Это всегда происходит спонтанно – раз и ты уже там.

На дне моей персональной пыточной тихо… сумрачно и больно. И сердце, оно сжимается, сегодня даже раньше сжалось… он ещё не показался, а меня уже стянуло тисками.

В темноте появляется еле различимый силуэт. Это он. Больше тут некому находится. Никто не приходит… да, я бы и не хотела никого видеть. Его тоже, но и тут меня не спрашивают. Совсем.

Кажется, я схожу с ума…

Он всегда выглядит одинаково, как в первые дни нашего знакомства… высокий, красивый, в рубашке. Мне хочется улыбнуться – пересилить себя, но не получается. Он даже в моей собственной голове кажется чужим, слишком далёким. Я до сих пор удивляюсь, как не влюбилась по самые уши. Могла бы… Впрочем, тогда мне ничего не хотелось от него кроме той сказки которые дали его деньги. Мечтала вырваться и вырвалась. Гордилась этим… дура.

Сжимаю пальцы, насильно прогоняя образ Гриши.

Не время вспоминать! Слишком много случилось, чтобы изводить себя этим и дальше.

Не хочу. Не хочу! И не могу тоже… до истерики не могу!

Пальцы помнят, как вести иглу, глаза считают петли. За машинкой мысли должны быть только о количестве и качестве. Курточки, штаны, чехлы… мы всё шьём, всё что дают то и делаем. Без системы, но с жёсткой отчётностью. Моё успокоение в механических действиях: раскладываешь ткань, проглаживаешь пальцами, делаешь засечку и тянешь нитку до конца.

Ребёнок пинает под рёбрами, вынуждая выгнуть спину. Ему там тесно, о чём не забывает напоминает несколько раз в час. Абьюзер мой маленький. Эх и характерец у тебя будет малыш… нутром чувствую «самое лучшее от родителей» досталось.

Разминаю шею и снова глаза на ткань опускаю. У каждого тут свой способ не сойти с ума. У меня остался только этот – шить и не загадывать наперёд. Всё, что я могу - надеяться, что хотя бы он выйдет отсюда живым. Чудо мамаша, блин…

Я на мать гнала, всё время ей тыкала, что она мне ничего, кроме жизни, не дала, а сама поступаю точно так же. Такая ирония… злая, кусачая ирония.

Но день, ети его мать, преподносит очередной прикол. Справа от меня появляется Люська. И идёт, дама, напрямки ко мне. Она маленькая, щупленькая - соплёй перешибить можно, но столько в ней дерьма, что на все бараки разом хватит. За свои тридцать, или сколько там ей лет, выглядит как запойная бомжиха, впрочем, и ведёт себя так же.

Сердце начинает проламывать рёбра, сколько бы я не держала лицо, а выносит капитально.

Люська встаёт за спиной, не касается, но даже сквозь работающие машинки, я слышу гул её дыхание. Приходится делать видимость, что не заметила – настолько увлеклась выточками. Возможно, именно поэтому и прогадала, потому что вместо того, чтобы свалить в закат, Люська опускает ладони на мои плечи и сжимает. По коже молниеносно прокатывает судорога. Останавливаюсь, веду плечом. Если не уберёт руки, придётся встать. А встать резко и угрожающе… ну, не получается такое, не с пузом точно. Да, она ниже меня на голову и смотреть сверху-вниз, на эту дебилку, психологически приятнее, но это всё выглядит как раздражение тушканчика… не более.

- Расскажу тебе кое-что, - выдыхает в ухо и секунду помедлив, продолжает: - Гляди, как ловко ушами шевелишь, Янка… неужто интересно стало? – молчу, а Люська усмехнувшись, говорит дальше. - А вот расскажи-ка мне, краса - малявка тут у нас появилась… не знаешь, от кого это такое может быть? М-м-м? – чужое дыхание щекочет мочку уха, а мой взгляд застревает в дальнем углу цеха, полностью переключая внимание на происходящее в десятках метров впереди.

Там, у батареи, кто-то из новеньких пытается выпутаться из захвата двух зечек. И ладно бы только две… там их пятеро! Две держат, одна кошмарит, а остальные следят за обстановкой, чтобы предупредить, если что. С девчонки срывают платок, дергают за грудки, та огрызается - тут же получает по лицу, но не утихает, нет… держится прямо, всем видом показывая, что хрен сдастся.

Дура… чё ты творишь.

Следующий удар приходится в живот - не сильный, но в нужное место. Новенькая падает на колени, её отпускают, но та, что кошмарила, наклоняется и что-то шепчет ей на ухо, пока девчонка пытается вдохнуть.

Пальцы на моих плечах сживаются сильнее и следом звучит скрипучий голос Люськи:

- Ты же не хочешь такого дерьма, рыбка моя?

Да пошла ты, курва тупорылая.

- Не хочешь, милая… не хочешь. Да и зачем оно тебе, да, красивая?

Отстраняется, похлопывает по плечу и напоследок, уже развернувшись на выход, кидает:

- Маляву на кроватке найдёшь.

Чувствую, как прядь моих волос намертво прилипла к шее, а платок съехал на бок. Пальцы мелко подрагивают, дыхание сбивается, тогда как сердце только ускоряется. Сорваться и бежать - первое, что приходит в голову! Бежать так далеко, как только смогу! Но это глупо… Сраная Люська для этого и пришла, чтобы я сорвалась. Затаится где-нибудь в коридоре и будет ждать, а потом хрен от неё отделаешься. Она может и не трогать, но разговорами задолбит в самую доску.

Шум машинок накатывает волнами. Штормовыми, твою мать, волнами! Я не хочу - и одновременно хочу - прочитать содержимое записки. Там ничего хорошего, но это хоть какая-то связь с миром, пусть даже этот мир когда-то меня и отторг.

Убираю иглу в самодельную подушечку, ловлю край ткани и нервно несколько раз провожу по кромке. Вокруг - гомон голосов: кто-то хихикает, кто-то тихо матерится, когда нитка в который раз рвётся. После ухода Люськи выдыхаю не только я - все остальные тоже. Её, суку, ненавидят даже свои! Надеюсь, эту неугомонную бабу когда-нибудь переведут подальше или вообще в карцере запрут до конца срока, чтобы мы хоть как-то почувствовали вкус нормальной жизни. Клоп-таракашка, блять.

Отрываю глаза от ткани, смотрю, как новенькая присаживается за свой стол. Мы не знакомы, но то, что она новенькая, легко определить по робе - новая, наверное, ещё хрустит… Я заметила её вчера: сидит через два места от моего, всё время какая-то сгорбленная, дёрганая, как озлобленный зверёк. Но запомнила её даже не поэтому. Девочку красиво зовут - Руслана, а я... я всё про имена думаю. Вдруг девочка родится? Понятно, что имя выберет кто-то другой, но мне всё равно хочется хоть чуть-чуть поучаствовать.

Руслана растирает ладони, ещё ниже опуская подбородок. Она хрупкая, вся тоненькая и маленькая: ручки-верёвочки, какие там пять зечек - ветер дунет, и унесёт. Глаза большие, тёмные, настороженные – ожидающие подвоха со всех сторон. Щёки ввалились, губы бледные, а волосы русые - ни светлые, ни тёмные, обычного неприметного цвета. Прямой пробор, тугая косичка болтается по спине. Каждый её жест осторожный, чётко выверенный, она сжалась, но каждую секунду ждёт, что окликнут или дёрнут. Тихо сидит, не шевелится лишний раз, старается быть незаметной - как мышка под шваброй.

К сожалению, такое тут не прокатит.

Наверное, было бы разумнее не обращать на неё лишнего внимания, но я не смогла отвернуться - так и сидела, открыто разглядывая девочку. Руслана именно девочка, у неё даже личико кукольное - очень молоденькое. Может, это дурацкий материнский инстинкт, а может, злость, клубящаяся внутри после очередного вторжения Люськи в моё личное пространство - не знаю, но я говорю:

- У тебя красивое имя.

Ответ не заставил себя ждать. Девушка резко выпрямилась, вся подобралась и посмотрела на меня так, словно это я её там держала. Приподнимаю бровь. Это одновременно и мило, и странно, честное слово. Она безотрывно смотрит прямо на меня и отвечает без тени колебания, рубя словами:

- Руся, не Руслана!

Ну, ладно… Руся, так Руся.

Девочка возвращается к своему лоскуту, со злостью давит на педаль, дёргает то влево, то вправо, совсем не заботясь об изделии. Некоторое время смотрю на изуверства. Она её не просто мучает, она уничтожает. Вздыхаю. Твою мать… и всё-таки «мамкины» чувства преобладают над разумом, и я решаюсь:

- Русь... – тихо говорю, насколько это в общем возможно, – они не отцепятся. И если провоцировать специально… - замолкаю, подбирая слова. – Если ты будешь провоцировать, то им будет приятнее ломать. Тут другие правила.

Она закатывает глаза, нахально так, как дитё малое. Меня если честно, подбешивать начинает, но желание предупредите слишком огромно, чтобы пойти на попятную.

- Спасибо, мам, - ёрничает. – Тебе чё, больше всех надо?

Не могу сдержать улыбку. Прежняя Яна, эту малявку заткнула бы только так, а этой жалко дурёху…

Боже мой, беременность делает из меня какое-то розовое желе с белой пенкой.

- Были бы мы все умные…

Девчонка понимающе хмыкает и спрашивает, чуть подавшись вперёд:

- И по какой сюда?

Это самый распространённый вопрос, его задают раньше чем про имя интересуются.

Да, дожила ты Яна, точнее дотопала до дна. Сиди теперь, возяхайся.

- Сто пятая и сто шестьдесят седьмая. Вторая часть.

Понятия не имею, насколько она подкована, но, похоже, понимает - потому что глаза у девчонки округляются, и она тихо, едва слышно, шепчет:

- Ни хрена себе... серьёзно? С пузом прям укокошила?

Твою мать, ну и говорок…

Но, звучит смешно. Давлю в себе улыбку - неуместно и даже как-то кощунственно улыбаться в такой ситуации. Тем не менее, отвечаю на вопрос настолько прямо, насколько могу себе позволить:

- Так вышло, Русь.

- А чё срок?

Срок… такое тут не любят обсуждать, я тоже не хочу, но придётся, если уж я сама навязала разговор:

- Приличный, по всей строгости закона…

- Двадцатку дали? – округляет глаза ещё больше, забивая и на ткань в руках, и на строчку, которую закосила пока психовала.

- Нет, меньше, - отвечаю, отводя глаза. - А ты?

- Сто шестьдесят первая. Два года. – быстро отвечает и хмурится начинает, а щёки… горят.

Тихо хмыкаю. Это выглядит как: он воровал и было ему стыдно… Хотя, тут в большинстве случаев стыдно за свои статьи, не всем, есть такие как Люська, она вот хвалится каждый раз.

Дальше работаем молча, периодически встречаемся взглядами. Новенькая поглядывает на меня из-под бровей. Всё время пытается найти угрозу, распознать её раньше, чем я успею что-то сделать. Это тоже смешно. Какая из меня сейчас угроза? Так, мух только пугать.

На обед не сговариваясь идём вместе, но там мне приходится уйти к Марте, а Руслане ютиться в уголке, за самым дальним столом. Я бы может и рада с ней, но моя «крыша» сделать этого не позволит, сажает рядом с собой, как дочку.

Марта сидит за своим столом, в окружении ещё двух женщин. Ну как женщин… суровые, широкоплечие, похожие на мужиков – такие они. На столе алюминиевые миски с кашей, в которой присутствуют вкрапления… мяса, рядом чёрный хлеб и приборы. Присаживаюсь, аккуратно опускаю миску на стол, сразу же слыша от той, что сидит справа от хмурой Марты:

- Третья смена опять натворила дел. Вчера на складе пустые банки оставили. Крысы ночью были, всё вынюхали.

Даже боюсь представить, что это за банки и что могло быть внутри…

- Галка сказала, что норм всё прошло, - спокойно замечает, вторая. Кажется Светлана, я если честно, не помню имени, её тут Ёськой зовут.

Марта усмехается:

- Пиздит.

Ёся кивает, утирая губы пальцами и демонстрируя сильную заинтересованность в своей каше, тихо вставляет:

- На швейке завтра проверка. Были слухи, что инструментов не досчитались.

- Пусть свои пересчитают, отправь Ирку туда. - спокойно отзывается Марта. - Что пропало - мне доложите.

Молча запихиваю кашу без вкуса и запаха. Она никакая… абсолютно. А ещё думаю о том, что всё повторяется. Раньше мне тоже приходилось сидеть и молчать, слушая разговоры о переделе мира. А теперь… да, теперь то же самое, только с другим антуражем. Тюрьма - это отдельный мир, он не такой, к которому я привыкла. И да, всё, что прозвучало за этим столом, выносить нельзя - ни словом, ни намёком.

Почему они говорят при мне – вопрос сложный. Не понимаю, но трепаться не стану. Играть в крысу – вырыть себе дорогу в ещё больший ад. За этим столом не спорят, слушают Марту до конца - и я будто не на обеде, а в маленьком штабе, где решают, как дальше жить.

После обеда, убедившись, что я иду в одиночестве, Руся догоняет и не дойдя до цеха одного поворота по внутреннему дворику, спрашивает:

- За тебя чё, Марта впрягается?

- Можно и так сказать.

- Повезло тебе, есть кому… - и не договаривает.

«Пожаловаться» - табуированное слово в этих местах. Хотите верьте, хотите нет.

- Да кому я нужна вот такая. – показываю на живот.

- Но родишь же.

Киваю, плотнее кутаясь в куртку - холод собачий.

Я об этом думаю каждый, мать его, день! Внутри вскипает дикое варево из злости, отчаяния и ощущения, что земля уходит из-под ног. Хочется огрызнуться, просто вылить всё это, но рядом идёт худющая девчонка с синими ручонками, и вопреки ожиданиям мне становится до ужаса совестно. Ей, возможно, в жизни досталось ещё больше, чем мне, а я тут собираюсь добавить ещё горочку.

- Тебе сколько?

- Чё сколько? – спрашивает, шмыгая носом.

- Лет.

- А-а-а, эт. Восемнадцать. А тебе?

- А мне больше…

Руслана смеётся и выдаёт:

- Во ты ля-я-я.

Усмехаюсь в ответ. Да, тюрьма перекрыла не только мою физическую свободу, но и доверие. Не могу и не хочу впускать незнакомцев дальше, чем нужно, пусть даже таких маленьких, как она. Однажды я уже впустила… Итог - убийство, беременность и решётка. Такая романтика, аж уши вянут.

Вечером я нахожу ту самую «маляву». Небольшой клочок бумаги, а там красивым, размашистым почерком написано:

«Надеюсь, ты хорошо себя ведешь?»

Смяла. Закрыла глаза и от души послала его нахер. Потом просто подошла к столу, взяла зажигалку и подожгла несчастный клочок бумаги. Никто даже слова не сказал, Люська тоже промолчала, хотя я кожей чувствовала, как её подталкивает что-то ляпнуть. Боюсь, в текущем состоянии я вполне могу и огрызнуться так, что она надолго запомнит.

Пока горел огонь, я смотрела, но как только бумага превратилась в пепел, взяла миску и отправила содержимое в мусорку. Грёбаный дядюшка желает вытянуть из меня жилы, распотрошить нутро и обдать всё кислотой, чтобы я еще больше боялась. Он, сука, испытывает от этого особое удовольствие. Чёртов ублюдок.

Хорошо ли я себя веду?

Отлично, мой хороший, лучше всех я себя веду. Я не рассказала лишнего, я ни с чем не поспорила, я подписала документы и продолжаю подписывать всё, что на меня приходит! Я, сука, сделала максимум из того, что могла, чтобы вам было проще меня закопать!

Чё ещё надо?! Отвалите от меня! От-ва-ли-те!

Держа нейтральное выражение на лице, ложусь на кровать, стараясь на дёргаться лишний раз. У меня самая скрипучая койка на весь барак. Такое ощущение, что специально подсунули! Впрочем, хорошо, что я на ней, а не рядом со всеми известным местом. Его стараниями могли и туда запихнуть, ну а чё… это же не вредит.

Долбаные твари, да чтобы вы все…

Зажмуриваюсь. Мышцы гудят, поясница ноет, а к горлу подкатывает желчь. Я бы ею поплевалась, но боюсь, до него не достану. Жаль… плюнуть в морду старому, облезлому Черняеву, с комплексом бога, было бы приятно.

Глава 4

Есть люди, которым фартит. У них, как правило, по жизни одни плюшки: не было денег – подработка, выложила объявление – сразу забрали, выучила один билет – он и попался! У меня никогда такого не было, всё время как-то внатяг – через задницу идёт! Хочешь - ори, хочешь - плачь… итог един.

Иногда кажется, мир специально издевается. Всегда чуть опоздала, не попала, чуть-чуть не успела. Вот и сейчас…

Я заболела. Просто проснулась и поняла, что не могу встать. Подхватила грёбаный вирус, которым только ленивый не переболел. И ладно бы была слабенькой, но нет - я никогда особо не болела. В садике все с зелёными соплищами - я нет. Тут то же самое: с начала декабря народ валился - мне хоть бы хны. Было…

Всё это случилось через несколько недель после нашего с Русланой знакомства - и не знаю, может, провидение, а может, ещё что, но именно эта девочка стала моей единственной постоянной поддержкой, почти подругой - если такое вообще возможно в наших реалиях.

Температура скаканула к сорока, тело ломило так, что я почти его не чувствовала, а кашель… как не выплюнула лёгкие – не знаю. В медблоке мест нет - там уже лежат такие же «счастливицы» - поэтому меня оставили в бараке. Почему не отправили в больницу на воле, я не знаю, да и не думаю особо - слишком плохо. Настолько плохо, что мысли путались, а как заходилась кашлем, совсем не до чего становилось.

Меня швыряло то в сон, то снова в липкую явь. Надзирательница и та близко подходить не рискнула, так и сказала:

- Кошмар какая бледная, Татьяну ей позовите.

- Приходила уже, - развела руками одна из ближайших к Марте.

- Ну, тогда, пусть лежит. Эй, Савинова, ты там как? – крикнула от двери.

- Нормально… - прохрипела, через секунду закатываясь приступом сухого кашля.

- Охренеть – нормально. Маски могу притащить.

- Нет, спасибо, Олеся Дмитриевна.

Надзирательница скривилась в последний раз и ушла, а облокотившаяся о мою кровать женщина, выдохнула:

- Притопала, сука. - а дальше мне: - Хуже станет - позови кого-нибудь, я тоже ушла, не могу с тобой весь день сидеть.

Кивнуть сил не было, я просто прикрыла глаза, слушая, как она медленно, пошла к выходу шаркая обувью.

Я не осталась одна - такое априори невозможно. Как только выяснилось, что меня срубило, рядом материализовалась Руслана. Они её демонстративно игнорировали, но Руся… безбашенная девка. Щуплая, но с такими отчаянными глазами и по щелчку взрывным характером, что я и поспорить не успеваю - просто без шансов.

Руслана оказалась деятельной малышкой, которую мало смущало всеобщее отношение к её персоне. Носится туда-сюда: то воды принесёт, то какую-нибудь мокрую тряпку на лоб приложит, даже градусник у медички выпросила - вот такая она.

- Как тебя пустили? – хриплю между приступами кашля.

Девчонка прыскает, озираясь на двери и убедившись, что никого нет, самодовольно, с предельной гордостью, заявляет:

- К Марте пошла, сказала, что помогать хочу, а она дальше всё порешала.

Усмехаюсь, чувствуя отголоски тупой боли в голове. Нахваталась жаргона, фиг остановишь.

- Бесстрашная ты, девка, скоро их всех под себя подоткнёшь.

- Да уж, как же… - бурчит под нос.

- Ты лучше иди, а то подхватишь и будешь так же валяться.

Руслана всплёскивает руками, буквально задыхается от негодования:

- Ага, щас! А ты как без меня? Вся белая лежишь: ни встать, ни попить!

Улыбаюсь, чувствуя, как губы щиплет. Вот же упрямая! Упрямая и добрая - слишком добрая для этих мест. Она, наверное, во мне тоже что-то разглядела, потому что потянулась ко мне как к родной, а я не оттолкнула. И когда я такой сердобольной стала… хрен его знает. Раньше меня все эти фишки не привлекали. Не можешь - учись, не знаешь - не лезь. Примерно с таким девизом жила, а тут…

Женская дружба - недолговечная феерия, а наша… псевдо, пожалуй, и того продлится меньше, но Руся вцепилась в эту идею… вот мы и «дружим».

Прикрываю глаза, от подбородка вниз течёт капля пота буквально скребя кожу. Я вся липкая, но подняться и предпринять попытку переодеться, кажется тем самым геройством, на которое нет даже морально-волевых.

- Может к медичке сгонять?

- Зачем?

- Пусть хоть чёт скажет, чё она там жопу протирает. Ты беременная ваще-та.

- Не надо…

Руслана раздражённо выдыхает и всё-таки уходит в медблок. Да… эта девчонка может всё - договорилась с кем-то из барака и умудрилась ночевать напротив, хотя это и не её отряд. Пробивная, слов нет. С такими талантами не пропадёт, было бы у неё ещё и вспыльчивости меньше… Руся заткнула рот Люське. Та кинулась, конечно, но быстро растащили – Марта вписалась. Боюсь, что этим Руслана только больше врагов нажила и я надеюсь, что это всё не выльется в какую-то историю с херовым концом. Тут могут…

Вдыхаю практически ничего не чувствуя, но точно знаю, что сейчас тянет сыростью от батареи, табаком и пылью из углов. Если открыть глаза, то можно упереться взглядом в календарь, вокруг которого развешаны письма с корявыми детскими рисунками, амулеты и ещё какая-то хренотень. У каждой - своя жизнь и свои привязанности. Но даже тут, в самом ужасном месте на земле, есть частичка женской энергии. И это не доброта, и не ласка… это слёзы по ночам и воспоминания, от которых сжимается сердце.

Я никогда не стану тут своей. Меня будут ненавидеть до последнего вдоха. Всё просто – зайти и быть сразу под крыло - это нарисовать на своём лбу красную метку. Любые волнения, любая драка, да всё что угодно и улучив случай – тебе отомстят. Я уже на последнем месяце, вот-вот рожать, и все вокруг это знают. Для начальства - головная боль, для большинства – очередная, ничего не стоящая драма, а для Руси… я почему-то стала чем-то вроде семьи, как бы пафосно не звучало. Да и я рядом с ней не чувствую опасности, пожалуй, с единственной.

Мы сошлись не так, как на воле: без секретов за чаем, без совместных «шопингов», без прогулок по парку. Руся, не раздумывая, защищает меня от подколов и даже от прямых выпадов. Её заботу я чувствую сильнее чем когда-то чувствовала материнскую, хотя это я старше и по-хорошему должно быть наоборот.

Медичка приходит через час: слушает, щупает, таблетки даёт. Я выпиваю их без споров, и, как только она уходит, вырубаюсь - так ни разу за ночь и не проснувшись, впервые за три дня болезни.

Утром четвёртого дня, мне становится заметно лучше – температура сходит на нет и кашель не так дерёт горло. Проснулась вся мокрая, как после бани. Переодеваться в сухое, чувствуя, как всё тело липнет, показалось каким-то кощунством, поэтому я поднялась с койки и поплелась в душ.

В душевой было предсказуемо свежо… и вода, как назло, еле капала, но я всё равно умудрилась ополоснуться. С пеной ушла вязкость в мыслях, голова прояснилась, и стало как-то легче.

Очень аккуратно натянула одежду, замотала волосы в полотенце, думая о том, что нужно укоротить ещё больше. Во время беременности они росли как на дрожжах, половина головы моего цвета, половина… давно не розовая. Надо попросить Русю обкорнать – красоваться тут всё равно не перед кем, а вот мыть длину до задницы - проблематично.

Несмотря на улучшения, дорога обратно кажется самым настоящим восхождением на Эверест. С каждым шагом силы куда-то утекают. Ноги становятся ватными, очень тяжёлыми, а посреди коридора меня вовсе накрывает волной слабости. Очень сильно накрывает – по самую макушку. Прижимаюсь плечом к стене, прикладывая холодные пальцы к вискам.

Господи, что за фигня…

В ушах неприятно ухает, а перед глазами всё ускользает из-под контроля: стены, пол, потолок - проваливается, смыкается, теряя очертания. Самое пугающее - это происходит рывком, слишком быстро, не оставляя времени сообразить, что сделать. Головокружение захватывает, усиливается с каждой секундой - до тошноты, до ощущения полной утраты опоры.

Вдох, плавный выдох. Ещё раз…

И тут понимаю: что-то не так. Опускаю взгляд вниз с ужасом видя, как по ногам стекает прозрачная жидкость… Кожу обдает неконтролируемым страхом.

Твою мать.

Внутри обрывается. Рано ещё… три недели. До срока три недели!

Ноги подкашиваются, вынуждая присесть на корточки, опираясь руками о пол.

Малыш, что же ты так рано…

Перед глазами темнеет, боли нет, но страх опоясывает всю поясницу. Я чувствую горячие дорожки на щеках и дрожь в теле. Дыхание рвётся на лоскуты. Зажмуриваюсь, насильно цепляясь за реальность.

Мне нельзя отключаться. Мне нельзя! Держись, блять. Давай, соберись и держись, твою мать!

Шаги - кто-то идёт по коридору; хочется закричать, но получается только сиплый выдох:

- Русь…

Открываю глаза, пытаясь сфокусироваться. Тусклый свет лампы под потолком, выступающие на коже мурашки и еле ощутимая боль внизу живота, отголосками… совсем далёкими, но скоро будет на полную. Прикусываю губы. Как же я мало знаю о родах! Очень и очень мало! Но даже того материала, что успела прочитать хватает, чтобы разобраться – не всё идёт по нужному плану.

Пытаюсь подняться по стеночке - не получается. Ладони срываются вниз, сдирая кожу. Приземляюсь обратно на колени. Чёрт… В какой-то момент перед глазами появляется Марта. Она без слов подхватывает меня под локоть и вздёргивает наверх.

- Что с тобой?

- Воды отошли.

- Вовремя, блять! – сквозь зубы. – Давно?

- Нет, только что.

- Давай, идём.

Марта держит железной хваткой, без труда таща меня через коридор барака, сквозь доносящийся гул голосов. Смотрю исключительно под ноги, поддерживая живот свободной рукой. Если потеряю концентрацию и повалюсь кульком – отключусь. Ноги в резиновых сланцах шаркают по полу, отражаясь эхом от серых стен коридора. Сворачиваем вправо, идя через вечно воняющие переодевалки, и, наконец доходим двери в медблок. Нас пускают везде, что-то спрашивают, предлагают помочь, но Марта отказывается передать меня хоть кому-то из смотрительниц-конвоирш.

Пока идём, меня всё сильнее трясёт: ноги ватные, тошнит, качает в разные стороны.

- Совсем плохо? – спрашивает, когда заваливаюсь вбок, роняя подбородок.

- Сил нет и голова кружится.

- Блять! Держись, - перехватывает крепче, взваливая на себя почти весь мой вес. – Янка, самое неудачное время. Давай, не отключайся там, чуть-чуть осталось.

Мне хочется сыронизировать на ему того, что я не выбирала, но язык не слушается. Вокруг кружит и кружит. Марта втаскивает в медблок волоком, хлопает дверью, и с ходу гаркает металлическим, совсем не женским голосом:

- Ильинична!

Я не могу разобрать предметы вокруг, сознание качается, а перед глазами густой белый туман с чёрными мушками и слабость… такая дикая слабость. Хватаюсь за косяк, чтобы не упасть - страх накатывает беспощадными волнами. Не больно, но каждую секунду кажется, что вот-вот ударит волна и она станет разрушительной.

Кое-как примостив меня на кушетку, Марта замирает в дверях, как цербер. Я чувствую исходящие от неё раздражение, но меня всю перекрывает паника - плохо контролируемая, не угасающая, дикая паника!

Я хочу в нормальную больницу, где хоть что-то могут сделать! Господи, ну пожалуйста…

Вопреки ожиданиям, в медблоке появляется Руся. Выныривает откуда-то сбоку, минуя Марту и тут же кидается ко мне.

- Янка! Так и знала нужно было с тобой. Это Люська довела? Да? Сука!

Мне сложно открыть глаза, веки слипаются. И тяжесть, такая сильная тяжесть на плечи давит. Не удержавшись, ложусь на бок. Руся присаживается на корточки, за ладонь хватает, дышит на холодеющие пальцы.

- Я эту мразь сама прикончу, выдру лохмы. Чё она сделала? Опять доебалась, да?

- Ничего… - шепчу, наконец-то открыв глаза.

- Угомонись. – обрубает Марта и Руслана бросает в её стороны взгляд, до краёв наполненный шкворчащим ядом.

Ильинична заходит с оглушающим грохотом, перетягивая всё внимание на себя. Наш медработник - низкая, взбитая, в старом фартуке, с сумкой через плечо, от вида которой становится не по себе даже здоровым. Она окидывает меня взглядом, кривится и сразу находит глазами Марту.

- И куда её девать? Тут и так не повернуться! Зачем сюда приволокла?

Взгляд Марты становится на несколько тонов холоднее.

- На раскладушку её что ли, - сдаваясь, бубнит Ильинична. - Только аккуратно мне там. Не хватало ещё зафаршмачить. У меня тут что, роддом по-твоему?! Это кабинет!

Да… кабинет, но насколько я знаю – все койки в мелкой палете уже заняты, так что… понятно почему Марта привела меня именно сюда.

Руся помогает перетащить меня к самой дальней стене, где занавеской из простыни чуть прикрыто окно. Ложусь, как можно аккуратнее. В нос бьёт запах сырой шерсти и моющего… лимонного.

Твою мать, как же оно воняет синтетикой, до тошноты воняет!

Выталкиваю из себя что-то похожее на «спасибо», но уже не уверена, что меня поняли.

Марта кивает на дверь, смотря исключительно на медика:

- Выйдем. - резко, без сантиментов.

Ильинична ворчит, но, столкнувшись с тяжёлым взглядом Марты, всё же выходит в коридор. Дверь медблока глухо захлопывается. В кабинете на секунду становится очень тихо. По спине скатывается выступившие капельки пота, страх натягивает все внутренности до предела.

Что-то не так… что-то совсем не так. Боже мой…

Мир погружается в густой, липкий полумрак. Я точно знаю, что тут светло, но свет совершенно не хочет пробиваться сквозь полуприкрытые веки. Свет лампочки качается над головой, на потолке пляшут мутные круги. Где-то там, за тонкой стеной, голоса сплетаются в грубые клубки ругани.

- Ты не попутала! - психует Ильинична.

- А ты меня напугать решила? – голос Марты звучит предельно ровно, но за спокойствием - жёсткости хоть отбавляй. - Девчонке помоги. Не захотела в город отправить - вот результат. Расхлёбывай и только попробуй что-то выкинуть. Звони, вызывай скорую, а пока она едет, сиди рядом и смотри чтобы ничего не случилось.

- Куда я её?! Ты на улице видела что? Сюда никто не поедет! Ну вызову я и что дальше?! Дороги кто перед ними чистить будет?! Мы сами тут застряли на сутки, у меня, между прочим, внуки приехали, а я тут с вами осталась.

Марта что-то отвечает, но голос тонет в завывающей метели за окном. Снова зажмуриваюсь, отчаянно цепляясь за реальность, из которой меня всё больше и больше выталкивает.

Пить хочется.

Во рту вкус железа: тягучий, тяжёлый, как вода из ржавого крана. На коже выступает очередная волна испарины. И боль в животе с каждой минутой становится всё отчётливее и отчётливее.

Это точно всё случится сегодня. Всё случится сегодня…

Голоса в коридоре становятся злее, отрывистее.

- Если она или ребёнок кони двинут - с меня шкуру снимут. Догадайся, что тогда сделаю я...

Сжимаю кулаки, короткие ногти режут ладони. Всё не просто плохо – супер плохо! Что будет, если всё действительно пойдёт не так? Он умрёт? Или я? Мы вместе…

Господи, пожалуйста, не надо. У меня не самая хорошая жизнь была, и самая я не очень хорошая получилась, но ребёнок же не виноват… Пожалуйста, не надо. Пусть я, пусть всё что угодно, только не он.

Прикладываю ладонь к каменному животу, продолжая мысленно молиться:

Ну ты же видишь - не надо… Умоляю, не надо. Накажи меня. Его не надо! Слышишь меня?! Не надо…

Слой за слоем наваливается тишина: тяжелая, давящая. Руслана сжимает мою ладонь, что-то шепчет – не разбираю. У меня сердце замедляется, работает внатяг, глухо, очень устало. И от этого до ужаса страшно.

Через несколько минут, а может и того больше - становится по-настоящему больно. Поясница, низ живота, да даже волосы на голове! Всё болит. Пытаюсь сдержать стон, но он нагло протискивается между сомкнутых губ. В глазах повторно темнее - то ли от боли, то ли от слабости. Вдох – резкий, гулкий и боль раскатами по всей спине. По спирали, бесконечно, остро.

Господи…

- Яна, Ян… совсем пиздец, да?

В ответ получается только беспомощно застонать. Нет. Это не больно – это ужасно больно! Меня на куски раздирает, без передышки, без остановки!

- Да твою мать… чё делать, а?

- Ни…ничего. Иди. – прошу сквозь рваны вдохи, но Руслана даже не предпринимает попыток подняться, так и сидит рядышком, держа меня за ладонь.

Живот встаёт колом и давит, давит! Так сильно давит в разные стороны.

Дверь снова хлопает, влетает Марта, а за её спиной незнакомая женщина. Она местная, то есть осужденная: небольшого роста, среднего возраста, в глазах усталость и больше ничего живого.

- Освободи место! – гаркает Марта, отталкивая Русю в сторону.

Руслана не возмущается, отползает, взволнованно вглядывается в моё лицо, а я… мамочки, как же это всё больно.

- Обменка её где? Что там по УЗИ и анализам?

- А я откуда знаю?! – возмущается Ильинична.

Незнакомка сужает глаза, а Марта командует:

- Живо.

Ильинична, причитая и возмущаясь, перекатами двигается к шкафу, роется там и наконец-то кидает на стол белую обменную карту. Незнакомка мгновенно подхватывает и быстро пролистывает.

- Свежие где?

- Там всё, – буркает медичка.

Женщина отрывается от карты и холодно, с какой-то злой иронией проговаривает:

- Ну ты и сука редкостная. Сама вписать хотела и туда её сбагрить, чтобы не возиться?

- Мельникова, по карцеру соскучилась? – не отстаёт Ильинична.

- Пошла ты, тварь. Это всё старое дерьмо, у девчонки даже доплера последнего нет, не говоря уже о простейшей крови. – трясёт картой перед носом, единственного медика в комнате. – Ты за халатность пойдёшь, если она умрёт. Сядешь в соседний карцер, мразь.

- Наташ, сделай что сможешь. – вклинивается Марта. – Хер с ней. Потом. Девчонке помоги.

Злой выдох и взгляд в моё лицо, а следом она говорит:

- Бледная, губы синие. Перчатки давай сюда. Упаковку дай, я знаю, что у тебя есть. Не жмоться.

Ильинична скалится, но кряхтя лезет в ящик стола, откуда швыряет прямо в новоприбывшую женщину раскрытой упаковкой. На удивление, новой ссоры не случается. Наташа моет руки, натягивает перчатки, просит согнуть ноги в коленях и начинает пытку. Вздрагиваю каждый раз, когда чужие, решительные пальцы нажимают где-то внутри.

- В роддом надо, - холодно бросает, переводя острый взгляд на Ильиничну. - Рискуем...

Захлёбываюсь ужасом. Новая волна боли прожигает от поясницы вниз, стону не успев вставить и слова.

- Ещё одна! – всплёскивает руками. – Глаза разуй! Всё замело! Нашлась мне тут умница!

И мне становится по-настоящему жутко. Смотрю в лицо женщины ища там ответы, но она холодная, абсолютно нечитабельная.

- Всё плохо, да?

Наташа не отвечает, подходит ближе, прикладывает ладонь к моему лбу, вглядывается в глаза и командует медичке:

- Давай сюда всё что у тебя есть: препараты, шприцы, ножницы.

- Больше тебе ничего не дать?

- Давай сюда. – жёсткое от Марты.

В ответ медичка шипит разъярённой кошкой. Ей не нравится командирский тон зечки, но Марта не собирается отвешивать реверансы: дёргает за локоть, отправляя к шкафам рядом со столом.

Мне измеряют давление, температуру, проводят ещё один мучительный осмотр. Всё это время женщина игнорирует вопросы, общается исключительно с Мартой. Руслана что-то попыталась вставить, но её быстро выставляют за дверь.

Воздух густеет, как кисель, а я снова проваливаюсь в темноту… но там уже не Гриша, там мама - гладит по голове, что-то шепчет, называет Яночкой… Мне хочется рассказать, как мне страшно, но губы не слушаются.

Прихожу в себя от похлопывания по щекам. Распахиваю глаза и вижу нависшую надо мной Наташу.

- Не спи! – командует.

- Наташ, - голос Марты, – что-то нужно ещё?

Женщина хмыкает:

- Всё, что можно было, нашли. Не думаю, что у Дарьи Ильиничны в закромах есть что-то интересное. Или есть? Чё, прячешь что-нибудь?

- Договоришься, Мельникова, как вытащили из карцера, так и обратно поведут. – угрожает медичка.

- Так мило с твоей стороны.

Они припираются, а у меня начинают идти схватки. И не просто схватки, а очень болезненные, тягучие, раздирающие. На каждой из такой перехватывает дыхание. Стону, сжимая пальцами майку.

- О, схватки пошли интенсивные. – с удовлетворением замечает зечка, игнорируя начавшийся разговор с медичкой. – Тужиться нельзя, расслабься максимально. В туалет припрёт – скажи.

- Что?

Качает головой.

- Потуги начнутся, в туалет резко приспичит.

Твою мать… этого ещё не хватало.

Ей киваю, а сама в шоке и от боли, и от информации. Меня к такому никто не готовил. В книге потуги – просто сильное давление вниз. Господи… какой кошмар. И так до ужаса стыдно лежать вот так под перекрёстом трёх женщин с голой задницей, а ещё и такое может случится.

Впрочем, ещё несколько схваток и про обжигающий стыд я забываю. Я не знаю, как долго это длится: минуту, час, вечность. Мир сужен до жёсткой кушетки и мучений, от которых нет спасения. Судорожный всхлип, укол, схватка, сбитое дыхание, снова болезненная схватка.

- Я больше не могу…

- Терпи.

И снова схватка.

Скрип рвущихся бинтов, запах спирта, касания живота, очередной осмотр.

- Крупный плод… ещё и ножками идёт.

- Это опасно? – ровный вопрос Марты.

- Да.

Чужие руки, чужие лица - всё расплывается, как в тумане, из которого нет выхода. Узел страха сжимается под горлом. Тошнотворный запах лекарств, пота, крови. Внутри самое настоящее месиво. Меня выкручивает изнутри, растягивая нервы на ломкие, натянутые нити и снова крутит по кругу.

Каждый спазм – новая вспышка огня, несущаяся по позвоночнику вниз к бёдрам, отдаваясь во все нервные клетки. С каждой минутой становится всё хуже и хуже. Я не знаю куда деться. Куда залезть, чтобы хоть как-то облегчить своё существование. Время где-то потерялось между моим стоном и новой вспышкой одуряющей боли.

Они кричат друг на друга, что-то доказывают, а я пытаюсь не сдохнуть под завывания ветра. Кожа покрывается испариной, слёзы стекают вниз на скрипучую кушетку. Они не разрешают мне вставать, не разрешают пить, только иногда Наталья смазывает губы водой, но этого мало, чертовски мало!

Время растягивается и боль, столько много жуткой, беспрерывной боли! Опоясывает. Вынуждает стонать и плакать. Господи у меня болит каждая клеточка тела, каждая…

Я хочу, чтобы это закончилось, я больше не могу… я… больше не могу. Не могу!

Тупая колющая боль сжимает всё тело клещами. Беспомощно хнычу, переставая притворяться, что могу это вынести. Я не могу уже. Всё.

Сквозь ватную пелену слышу, как Наталья тихо выговаривает сквозь зубы:

- Надо было отправить её сразу в роддом, чё ты ждала трое суток? Во вторник не было бурана.

- Тебя забыла спросить, что мне делать, - огрызается.

Боль отпускает, и я прикрываю глаза. Всего на секундочку, чтобы отдышаться, чувствуя, как скрепит латекс где-то справа. Не хочу смотреть, я уже знаю, что сейчас будет. Без просьб сгибаю ноги, пусть делает что хочет, мне уже всё равно.

- Сейчас будем рожать. Слушай, что я говорю, поняла?

Мычу. Ильинична грубо трясёт за плечи, ждёт, пока я сфокусирую взгляд, и только тогда отпускает. Наташа объясняет, что и как делать, твердит, что я справлюсь, а я… я больше не могу. Это не шутка и не всплывшая на поверхность нежная девичья душа, нет… я честна как никогда.

- Сейчас будет схватка – нужно тушиться на выдохе. Глубоко вдыхаешь и пошла! - секунда и Наташа как гаркнет. – Давай! Давай!

Я пытаюсь, всё как сказала пытаюсь, но вместо движений, чувствую раздирающую на две части боль. Захлебываюсь собственным стоном, откинувшись назад. Всё дрожит, грудная клетка сокращается как ненормальная, пульс – максимум.

И холодно… Господи, почему так холодно…

Вдох и на голову опускается тяжесть, а вместе с ней благоговейная пустота.

Хлёсткая пощечина. Дёргаюсь, распахивая глаза.

- Не отключайся! – орёт в лицо Ильинична.

Схватка, меня снова сгибают пополам. Медичка толкает весь корпус вперёд, буквально наваливаясь на меня всем весом. Стон, всхлип, очередная схватка, буквально через секунду и снова холодная простынь под лопатками.

Ну, пожалуйста, не надо… я не больше не хочу.

- Да она щас сдохнет! Разрежь и всё, так хоть ребёнка спасём.

- Заткнись и не мешай! – отрезает зечка. - Яна, пойдёт схватка – тужиться нельзя, пропускаем. Дыши глубоко, расслабься, не напрягайся и не бойся. Давай, ты молодец. Всё хорошо будет.

Не могу ответить, на это банально нет сил. Ещё одна волна, ещё раз меня сминают вперёд, ещё раз давят на живот.

- Лезвие давай. – Наташа.

Захлёбываюсь ужасом. Отблеск света отражается на гладкой поверхности лезвия, а я неосознанно пытаюсь отпрянуть назад.

- Держи её!

Марта пригвождает к кушетке, давит на плечи с нечеловеческой силой.

- Нет! Нет! Не надо!

Кричу, пытаюсь встать, но они не дают.

- Это не больно, не дёргайся.

Короткая вспышка боли, схватка и крик:

- Не тужься!

А я не могу это остановить… скручивает. Ещё и ещё, и ещё раз.

- Блять! Да убьёшь её так!

- Заткнись сказала!

Чья-то ладонь касается моего лба, кто-то что-то говорит. Голоса тише и потолок мутный…

Малыш… мама так сильно устала… так устала… Сейчас, секундочку ещё и я всё сделаю. Сде-е-ела-а…

И так и не успеваю додумать до конца, мир затягивает чернотой.

Глава 5

Сначала мне казалось, что время оборвалось. День, ночь – всё смешалось в бесконечную, серую кашу. Тело тянуло в разные стороны. Я чувствовала чужие прикосновения, слышала голоса, но как-то вмешаться не могла.

И хлорка… так сильно пахло хлоркой. Каждый раз, когда до ушей доносился шум - пыталась разлепить веки, пыталась и проваливалась назад, словно не пускал кто-то. Это был какой-то изнуряющий бег от тени к свету и обратно. Бесконечный, ватный, изнуряющий бег. А потом, я очнулась окончательно – стремительно, резко, болезненно.

Тело дёрнулось вперёд, с губ сорвался вскрик, а следом лёгкие хапнули воздух: жадно, быстро, до отказа.

- О, очнулась, - женский голос резанул уши. – Давай-ка градусник дам.

Перед носом тут же появился обычный, ртутный градусник. Сглотнула, поднимая глаза. В шаге от меня женщина, очень взрослая, настолько взрослая, что я даже не берусь предположить, сколько ей на самом деле лет. Она медработник – это понятно по халату, накинутому на какую-то синюю майку и удушающему запаху медикаментов, а ещё кровать подо мной шуршала.

Это больница или роддом? Нас всё-таки забрали?

Рядом что-то запищало, взгляд дёрнулся на звук, но так ничего и не нашёл.

- Держи, говорю. А нет, давай-ка я сама, что-то больно бледная.

Следом, женщина бесцеремонно стянула с меня край одеяла, подняла руку и пропихнула градусник.

- Крепче держи.

- Что это за место… - выдохнула, не узнавая голос: сухой, сломанный, скрипучий как у старой бабки.

Медичка нахмурилась, перекинула с одной руки на другую черенок швабры и только после этого, выдохнула:

- Девонька, ты чего? Роддом. Ты температуру меряй, потом аккуратно на лоток положи, я его на тумбочке оставила. И не разбей, у нас все под отчёт идут. Строго сейчас с этим.

Ладонь скользнула на плоский живот, а взгляд поскакал по комнате и почти сразу спотыкнулся о маленькую, прозрачную колыбельку и замер. Пустая… и живот пустой.

- Какое число?

Санитарка удивлённо косится, но всё-таки отвечает:

- Тринадцатое января.

Тринадцатое…

Сквозь окно с улицы скользил свет - мягкий, тусклый. Сейчас явно первая половина дня, а родила я вчера вечером. Было темно, я помню это.

- Почему я одна? Где ребёнок? Что…

Пальцы сжали одеяло, страх подступил горлу солёной волной и в следующее мгновение я предприняла попытку подняться, но была остановлена:

- Так! Нельзя тебе скакать, куда собралась?! Лежи, жди, когда врач придёт.

- Где мой ребёнок?!

- А я откуда знаю? У врача и спрашивай. Ты может необследованная или ещё чего. Флюорография свежей нет или как. Я не знаю. Мамашкам таким нельзя с детями. Врача жди, не знаю я. – отмахивается, двигаясь на выход.

- Что значит нельзя?!

Женщина остановилась, угрожающе сдвинула брови и выдала:

- А ну-ка не истери мне тут! Ты смотри, чего удумала она. Её тут всем миром откачивали, а она глаза открыла и орать давай. Лежи говорю! А-то позову твоих конвоиров, будут рядом сидеть на стульчике, как с маленькой. А мне тут некогда с вами нянчиться. Таких как ты - полроддома. Что за девки пошли – то не так, это не так. Ещё успеешь с дитём побегать – отдыхай давай и спасибо скажи, что возможность такая есть. Истерит она мне тут!

И я обалдела.

Это, блин, что такое было?!

Санитарка ушла, а я одна осталась. Прикрыла глаза, прислушалась к собственному телу – ватное, на языке вяжет и слабость сильная. В какой-то момент попыталась вспомнить, что было последним, но ничего кроме завывания ветра и боли не вспомнила, а потом забыв про градусник – вырубилась…

Блин.

Проснулась и резко дёрнулась, в первые секунды не понимая, где нахожусь. А потом вспомнила: те же грязно‑жёлтые стены какого‑то дикого канареечного цвета, больничная койка. Всё те же, всё там же… Кое‑как откопала градусник. Как не раздавила – не знаю. Вытащила из-под себя, отправила полежать на лоток и снова попыталась встать. В туалет хотелось ужасно.

Очень аккуратно перекатилась на бок, капельницу пока я спала - сняли, но катетер оставили. Огляделась. Палата казалась огромной и одновременно тесной - четыре койки, ни одной живой души рядом. Странно… за дверью я слышала голоса и шаги, и всё на свете. Боятся со мной селить кого-то что-ли?

Тяжело выдохнула. Такое ощущение, что каток проехал. Он проехал и всё к херам перемял, а после потоптался, чтобы наверняка. Как теперь собраться воедино? Я, чёрт его знает, как…

Очень медленно и с дикой осторожностью опускаю ногу на холодный пол, боясь резкого движения. Меня переодели в больничную сорочку из хлопка или льна - чего‑то такого. То есть кто-то переодел… И это ужасно, до дикого неприятно! А ещё, пожалуй, самое стыдное: под меня подложили впитывающую пелёнку, и как только я пошевелилась… полилось. Кое‑как собрала это чудо, зажала ногами и взмолилась всему сущему, чтобы по ногам не побежало, заляпав сорочку, пол, кровать… всё, блин.

Господи, какой кошмар.

Я бы не встала, честно, но писать хотелось нереально!

Морщусь, чувствуя ледяной пол под пальцами. Вдох – выдох, срочный сбор всей воли в кулак и… и у меня сводит живот, да так сильно, что это едва-ли не похоже на схватку. Тихо стону, утыкаясь носом в простыни, поджимая ноги ближе к груди. На лбу выступает испарина, а низ живота пронзает острая боль.

Мать твою, что это за фантомные боли такие?

Это всё, какой-то фильм ужасов на современный манер. Лепят какие-то байки про не дообследование, где ребёнок не говорят, оставили в палате одну.

А-лё, вы чё там? Я этого ребёнка родила, что ещё за новости, а?!

Сейчас встану и всё решу! Наберусь злости и встану!

Желудок сводит голодным спазмом. Кидаю взгляд на стену, фокусируясь на циферблате. Три часа уже. Чисто теоретически обед я проспала, возможно докачусь до ужина. Надеюсь, что докачусь, потому что имеются огромные сомнения.

И вместо того, чтобы встать, я снова проваливаюсь в сон, так и не сходив в туалет! А вот просыпаюсь совсем не по зову природы – нет. Кто‑то легонько трясёт за плечо выдёргивая из липкой дремоты.

- Как себя чувствуете?

Молодая девушка в больничной форме, оглядывает с ног до головы обеспокоенным взглядом.

- Нормально, - пытаюсь подняться, но голова… мать твою, голова чугунная.

- Ложитесь, мне нужно осмотр провести, - командует.

Ну, щас, ага.

Решительно отталкиваюсь от кровати, скрипя зубами и наконец-то встаю на ноги Последние, к слову, активно протестуют.

- Куда это вы?

- В туалет.

Вздыхает, что‑то бубнит, но помогает не свалиться, поддержав за локоть - за что ей, в общем‑то, спасибки. Пока пыхчу и украдкой поправляю пелёнку, медсестричка рассказывает, что садиться мне нельзя, что есть ещё пелёнки (чтоб их всех) лежат они в моей тумбочке и ещё какие‑то штуки там же… Слушаю вполуха: вся концентрация уходит на передвижение ног. Иду. Ну как иду… как, блять, пингвин, переваливаясь с одной ноги на другую. Мочевой так подпёрло… в общем, если мы не ускоримся - сдохну. И это не метафора!

Добредя до нужной двери, понимаю - замка нет. Совсем. Там дырка и тряпка какая‑то намотана, чтобы дверь плотнее к косяку прилегала. Рядом, в полутени, стоит охранник - не старый и дряхлый, а молодой, подтянутый с красивой мордой… в тёмной форме, с наручниками на поясе. Это ещё одна подстава, потому что меня бесит и стыдно, а вот медсестра краснеет, поглядывая на него из-под ресниц.

Ну-ну, единороги поскакали по розовым облачкам.

Мужик держит дистанцию, но видно, как ему не очень-то и нравится тут находится. В глазах нет злорадства - только смесь жалость и профессиональной выдержки. Он усиленно делает видимость, что не замечает мелких деталей, но мне… Всё-таки мужик, блядь.

- Идёмте, - тихо говорит медсестра, чуть подталкивая вперёд.

- Где мой ребёнок?

Девчонка хлопает ресницами и помедлив, выдаёт:

- Не знаю. На детском этаже, наверное. К вам врач приходил? У врачей вся информация.

- Я спала… не знаю.

- Ну, придёт. Давайте, идите.

Иду, блин…

Плитка поэтично хрустит под ногами, я в каких‑то доисторических шлёпках - не моих, но они на мне. Господи, я даже сумку в роддом не собирала… всё думала, что закажу на месте: дам на лапу и через чей‑то телефон, спокойненько до родов дождусь всё что надо. В итоге… по звезде пошло.

Дальше происходит ещё одно до крайности стыдное мероприятие. Туалет оказывается открытым и там, помимо унитаза, какая‑то роженица моется. Слава богу - в душевой. Но сам факт - пиздец. Медсестричка остаётся снаружи, охранник в двух шагах от порога не вмешиваясь, но и не уходит, козлина.

Смотрю на девчонку – она на меня. Стоим. Потом до неё всё-таки доходит, что надо бы дверь хоть как-то прикрыть. Но! Сука, но! Она стоит дальше…

- Я не спрыгну даже с первого этажа, честное слово. Вы меня видели?

Девка стоит… истуканом, блять. Я уже было хочу дальше продолжить обработку, но встревает охранник:

- Закройте, всё нормально. Пятый этаж, прыгать всё равно некуда.

Надо же… как благородно.

Закрываю дверь сама - какая-то она слегка тормознутая. В нескольких метрах от меня плещется баба, а я тут…

Кое‑как, держась рукой за стеночку, одновременно придерживаю подол сорочки, стягиваю грёбаную пелёнку, делаю своё дело на полусогнутых и натягиваю её обратно. Блять - красотища. Это всё ужасно, и я никому о таком не расскажу! Это какой‑то трындец. Если когда-нибудь доведётся, попрошу у Деда Мороза конфетку, после которой теряешь память. Мне такое прям надо.

А вечером, когда в моей голове перебродили все мысли - начиная от тех, где дядюшка Гриши уже успел умыкнуть моего ребёнка, даже не дав ему ни разу увидеть мать, и заканчивая мыслями о том, что меня нагло обводят вокруг пальца, - входит врач с осмотром.

Естественно, первое что я спросила, было про ребёнка.

- Яна, вы рожали не в стационаре, роды были тяжелыми, вас доставили в бессознательном состоянии с неотделившейся плацентой. Мы провели срочную операцию по показаниям. Сейчас вам важно восстанавливаться. После обязательно сделать флюорографию - таковы правила, потому что во время беременности эту процедуру делать нельзя. По правилам мы можем пустить вас в детское отделение только после того, как вы пройдёте все недостающие обследования. И перевести в другую палату при необходимости.

Вот сразу мне этот мужик не понравился, как зашёл, так и не понравился! Старый, блин, дедок.

- Почему вы не отвечаете прямо? Почему не пускаете посмотреть даже издалека?! Я мать! Я имею право! Я требую, чтобы мне показали моего ребёнка! На каком он этаже?! И кто?! Почему вы не говорите даже кто?!

Вываливаю на него всё, в самом конце переходя на визг.

- Кричать не надо. Завтра сделаем флюорографию, тогда сможете перевестись в другой блок, и всё увидите, узнаете. Сейчас главное – не нервничать и не вставать. Поняли? После таких родов, могут возникнут осложнения. Думайте, пожалуйста о себе.

Отчитал и ушёл.

Палату поглотила тишина, горло сжалось, а из глаз хлынули слёзы беспомощности.

Это он его забрал! Сука! Сука! Это он! Чувствую это…

Уткнулась носом в одеяло и позорно ревела. Не знаю сколько, но за окном вечер сменился ночью. Красивой, звёздной ночью…

Я выдержу до завтра. Я должна. Иначе - зачем всё это?

Всю беременность боялась думать и представлять, решила, что просто не доживу… но сейчас, он где-то тут: дышит, плачет…

Господи, может быть, он действительно плачет. Плачет и ждёт, когда я его заберу…

Несколько раз заглядывал охранник, заходили две разные медсёстры - давили на низ живота, от чего тело сводило новой схваткой. Когда я спросила, для чего эти издевательства, сказали - чтобы сократилась быстрее. После последней такой процедуры – уснула, искренне веря, что завтра всё решится. Это же больница, а ни какой-то там клоповник.

Но наступившее завтра - ничего не принесло. Утром во время обхода мне сказали, что за мной придут в обед и сделают эту грёбаную флюру.

И наступил обед, потом вечер - и ни-чер-та!

Требовала, ругалась, наехала на охранника, который тут вовсе не при чём. Он, кстати, самый адекватный оказался… не огрызнулся ни разу. Но, сколько бы я не трепыхалась – результата ноль. Я даже попробовала пройтись по этажам – была остановлена на лестничной клетке и отправлена в палату, но я пыталась.

Меня трясло мелкой дрожью. Боль не исчезала - она стала другой – тяжёлой, бескрайней, тягучей… Шов смазывали, а мне даже дышать было страшно.

Вечером, когда сил терпеть творящийся вокруг беспредел уже не осталось - закатила скандал. Дошла до заведующей (или кто у них там), без стука открыла дверь и потребовала выполнить все мои законные требования. Она похлопала ресницами, извинилась и сказала, что сегодня рентген-кабинет не работает по техническим причинам, но вот завтра...

О-о-о, я ждала завтра как никогда ничего не ждала! Встала с кровати и ждала, когда ко мне вошли на гребучий обход. Правда в палате нас было уже двое, но, когда меня волновали свидетели.

- Когда идти?

Медсестра оглянулась на дверь, нервно облизнула губы и затараторила:

- Придут за вам! Ложитесь, скоро главная войдёт. – попыталась препроводить в койку, но я упёрлась.

- Вы издеваетесь?!

- Ложитесь, сейчас всё будет! - продолжает «кататься по ушам». - Вам ещё капельницу. Давайте, девушка, ну пожалуйста, - неожиданно взмолилась. - Главная же… она снимет головы, если вы будете ещё и ругаться. Не вам снимет, а мне. Ложитесь. Сейчас она по палатам пройдёт, а потом решим.

Легла, всем своим видом демонстрируя плохо сдерживаемую ярость. Девчонка сноровисто капельницу воткнула, спросила кружится голова или нет и побежала. А меня… сука! Я уже ненавижу сон!

***

Очнулась… Чёрт его знает, сколько времени прошло, но перед носом уже другая медсестра маячила - как раз меняла капельницу. Эта, кстати, была относительно знакомой, видела её в первый день.

- Где мой ребёнок?

- Опять? - раздражённо выдыхает. – У врача спрашивайте, я при чём?!

- Тогда зовите его, - гаркнула.

Баба обожгла взглядом и утопала. Но, то ли «просьбе» вняла, то ли обстоятельства так сложились, но врач пришёл. Минут через пятнадцать. Пришёл, улыбнулся и по наезженному попёр:

- Яна Николаевна, после тяжёлых родов, при осложнениях, главное - восстановление, покой, капельницы...

Да заебись, чё. Я эту херню слышу из каждого проходящего утюга.

- Где. Мой. Ребёнок?!

Ни тон, ни моя поза, ни вопрос... его, сука, ничего не тронуло! Он как улыбался полуулыбкой, так и продолжил это делать.

- Ждите врача, вы ещё очень слабы, эмоционально неустойчивы, нужно отдохнуть, сил набраться.

И меня взбесило. Вспенило ко всем херам!

- А вы, блять, кто?!

- Лечащего врача, ле-ча-ще-го.- спокойный ответ. - У него вся информация.

Я не выдержала, подскочила на кровати - мир качнулся, но я зло устояла. Вопреки, мать вашу! Все силы, что остались - вспыхнули кострищем, и я заорала. Заорала так громко, чтобы вся больница услышала, чтобы все роженицы до усрачки напугались, чтобы дворник и тот подскочил! Если они, сука, не хотят тихо и мирно решать, значит будет по-плохому!

- Я хочу знать, где мой ребёнок! Верните его! Я найду на вас всех управу! Понятно?! Если сейчас же, блять, в эту, сука, секунду, ты не возьмёшь бумаги и не скажешь. Я устрою пиздец. Понятно?!

Но как только замолчала, в животе что-то кольнуло: больно, резко. Замерла чувствуя, как по ногам потекла кровь.

Твою мать.

- Света, каталку сюда, в операционную её! – и мне. – Сказал же! Идиотка малолетняя.

Он ещё что-то говорил, но я как смотрела на стекающую кровь, так и продолжила смотреть. Её так много было… фонтаном, и она алая… самая алая которую я когда-либо видела в своей жизни.

Чьи-то руки схватили за плечи, вынудили лечь, на скрипучую каталку. Мир закружился, но я всё равно не глядя схватила за руки и взмолилась:

- Скажите, пожалуйста.

Крик, скрип, мигающий свет…

- Да, что вы за твари такие. Ненавижу… ненавижу…

Происходящее вокруг стремительно теряло очертания, расплывалось, погружая меня всё глубже и глубже в марево. Укол – болезненный, какой-то странный, горячий. Кровь тут же откликнулась жаром. Застонала, срывая голос. Они касались меня холодными пальцами, зафиксировали ноги и … и на самом краю, где нет ни боли, ни воспоминаний, услышала отчётливое:

- А чё она орёт?

- Крыша поехала.

- Да? А так и не скажешь, вроде нормальная была.

Смешок и:

- Ребёнок умер.

- У нас?

- Нет, она же зечка, рожала там… в кустарных условиях. Роды сложные – тазовое, плюс – рано родила. Если бы девчонка была. Может и выжила, ты ж знаешь, девки они как-то более живучие.

- Да уж.... Но жалко, молодая.

- Да прекрати, они спецом беременеют, чтобы скосить. Через пару месяцев снова с пузом бегать будет. Кошки, блять. Нет бы нормальным детей. Нет же… вот таким клушам. А тут ходишь, просишь и никак.

В моей темноте схлопнулась реальность…

Я не умерла, нет. На границе сна и небытия… вдруг стала маленькой: мама пела, шептала что-то утешающее, а за окном - весна, солнечные пятна на одеяле, и небо над головой, а у меня… у меня всё ещё впереди. Светлое, яркое, прекрасное…

Запах свежего белья, тёплого молока, пушистый плед, в который так приятно завернуться. Лёгкий ветерок шевелит занавеску, лениво бьёт ею о подоконник. Далеко-далеко смех соседских детей, лай собаки и редкий стук колёс по мостовой. На стене от солнечных лучей играют золотые зайчики, а я пытаюсь поймать их маленькой ладошкой.

Мамин голос - самый родной, самый спокойный. Она гладит меня по голове. Рядом пахнет её духами и домашним пирогом - сладко, уютно, защищённо. Всё вокруг спокойно, легко. Жизнь огромна, как небо за окном, полна надежд и неизведанных чудес. У меня нет тревог и страхов, только ожидание чуда и ощущение, что всё, что бы ни случилось, будет именно так, как надо.

Я видела, как мы жили… как мама заботилась, когда я болела, как укутывала в шерстяной платок, как читала вслух сказки.

Вспышка: метель, крик, запах спирта, кровь, снег, Руся, Марта, стон…

А потом, всё смешалось: за радостью шла боль и наоборот. Я видела всё и чувствовала тоже всё… В какой-то момент, чужой голос требовательно звал обратно… Он звал, но я не хотела к ним. Это мои демоны и мы подружимся… когда-то.

Всё стало безразлично, как-то тускло… слишком серо.

Мне тут понравилось гораздо больше, чем там, где вечной печатью на сердце станет смерть моего мальчика. Моего крохотного мальчика, который ещё ничего не успел совершить, но за всё расплатился.

Прости, сынок…