Quotes from 'Прокляты и убиты'

Ребята – вчерашние школьники, зеленые кавалеры и работники – еще не понимали, что в казарме жизнь как таковая обезличивается: человек, выполняющий обезличенные обязанности, делающий обезличенный, почти не имеющий смысла и пользы труд, сам становится безликим, этаким истуканом, давно и незамысловато кем-то вылепленным, и жизнь его превращается в серую пылинку, вращающуюся в таком же сером, густом облаке пыли.

требует… Шорохов возился в ровике, чего-то толок камнями, попадая по пальцам, ругался. – Ты куда отлучился? – как будто с того света, затушеванным расстоянием голосом спросил Сема Прахов, дежуривший у телефона на левом берегу. – На промысел я ходил, Сема… на рыбный. – А-а, – начал успокаиваться Сема. – Надо все же предупреждать, а то вдруг чё… «Ах, Сема, Сема! Какое тут у нас может быть „вдруг“ или „чё“. Вот

беда. Победы нам даются лавинойИзо

трака… милостью прошу… прошу… Дневальный

бессознании продолжает командовать, и  как командует – заслушаешься!

когда-то Герка – горный бедняк. И Лешке снова почудилось, что в хоре

старшины по наряду вне очереди – больше он не может, на большее его власти не хватает, – дрогнут

. Прорыв узенькую полоску в забереге, ключик

осквернителя слова, веры, материнской чести. От чернословья, от робости, его охватившей, да

смотрела, как он перед ней потряхивал богатствами, такими плавучими, воздушными. Не считая