Read the book: «Мастер сновидений и другие рассказы»

Мастер сновидений

Сумерки сгущались, но мальчишка, что несся по дорожке к лесу, радовался тьме – он бежал навстречу ночи, жадно глотая синий ночной воздух, словно волшебный нектар.

Дорожку, мощеную плиткой, обступали заросли высокого, сладко пахнущего лабазника. А потом плитка кончилась, началась упругая лесная тропа, перечеркнутая узловатыми корнями деревьев. Тропа становилась все уже, вилась и кружилась – и, наконец, уперлась в роскошный кедрач.

Мальчишка вступил на пышный ковер из рыжей хвои с чувством, с каким люди обыкновенно входят в свою спальню после трудного дня – и, со стоном блаженства, растянулся на земле, раскинув руки. Теплое дыхание ночи окружало его. Лес, синий лес, полный тихого попискивания сонных пичужек, влаги и дыхания ветра в сосновых кронах, был обиталищем снов. Все живое спало – спали неугомонные бурундуки, шумные дятлы, дрозды и сойки. Только сова пролетела рядом с мальчиком – ее полет был неслышным, но он уловил ее присутствие шестым чувством.

«Сны, – думал он, – кругом сплошные сны. Я их вижу, я их чувствую…»

Снов было много – целое море. Он, сам не зная как, понимал сны белки, свернувшейся в дупле, сны бабочки, что сложила ослепительно яркие крылышки и притворилась черным иссохшим листочком…

Он закрыл глаза. Но внутренним взором продолжал видеть тот же ночной лес, те же стволы сосен, что его окружали, те же папоротники и колокольчики… Не открывая глаз, он щелкнул пальцами, словно призывая некую силу прийти к нему – и напряженно прислушался, желая, чтобы она, эта сила, пришла к нему и заполнила собою его целиком.

«Иди же, иди ко мне» – звал он, и вот перед его внутренним взором замелькали, словно светлячки, нежные искорки, и сложились в прекрасный старинный дворец, светящийся изнутри, как фонарь, всеми башенками и окнами, крышами и витражами. От дворца протянулась аллея; по ней несся всадник на быстром коне…

«Отличный сон», сказал себе мальчик, и снова щелкнул пальцами. Он увидел Рождество у камина, и тайное свидание влюбленных в заснеженном парке… Он улыбнулся, и пришпорил свое воображение – ну давай же, давай!

Он видел золотистых драконов, несущихся на огромных крыльях над морем, сквозь черные громады клубящихся туч, сквозь электрическую сеть прозрачных розовых молний… Видел парусник, что яростно боролся с кипящим морем, и, в ту минуту, когда огромная, словно из живого стекла сделанная, волна готовилась накрыть его, слышал отчаянный крик боцмана: «Руби мачты!».

Нисколько не напрягаясь, он заставлял свое воображение менять сюжеты и персонажи, и тихо смеялся, наслаждаясь своим могуществом над мириадами снов…

Он видел тихое поле, над которым вился туман, и фигуру женщины в белом, что тихо манила за собой заблудившегося путника… Видел хоровод смешных человечков в диковинных шляпах, что танцевали вокруг костра; видел и самое страшное – лабиринт, полный зеркал, в каждом из которых краем глаза можно было уловить что-то мелькнувшее – то ли тень, то ли призрак, и вроде никого нет, но при этом человека давило ощущение присутствия кого-то, какой-то непонятной силы со всех сторон…

Он открыл глаза и сел.

«Пора домой, меня хватятся, – подумал он, – я нарисую все, что видел…. Жаль, что я рисовать не умею…»

Перед тем, как вскочить на ноги, он прислушался – что за шорох? Ах, да: это, шевеля мокрым носиком, через заросли папоротника пробирался ежик…

***

Утро явилось бликами на листьях деревьев – зеленое, чистенькое, умытое утро. Мальчик вспомнил обещание, данное себе накануне. «Надо нарисовать все это, чтобы не забыть», – и прямо от кровати он кинулся к письменному столу.

Акварель! Карандаши! Альбом! Баночка с водой! Кисти!

Облизывая кончиком языка губы от нетерпения, он смотрел на белый лист, прикидывая, как начать…

– Дениска, завтракать! – донесся до него бабушкин голос; из коридора потянуло запахом блинчиков.

– Ах да, сейчас, сейчас, – крикнул он нетерпеливо, и попытался сделать набросок дракона, летящего над морем.

– И что это за каракатица? – услышал он над плечом голос бабушки. – Давай, Дениска, вот, кушай блинчики, я тебе чаю с лимоном принесла.

– Спасибо, – вежливо ответил Дениска, и пояснил, – это дракон.

– А, – так же вежливо ответила бабушка, – очень похож.

Но мальчик чувствовал, что дракон даже на тысячную долю не похож на того, которого он видел вчера в своем воображении. Тот был живой – настолько живой, что каждая его чешуйка блистала жизнью; полны жизни были его оранжевые глаза, шуршали живые кожистые крылья; он помнил силу, мощь и ярость существа, кинувшего вызов буре и нашедшем упоение в преодолении стихии. На бумаге же получалось реально нечто, напоминающее каракатицу…

Мальчик вздохнул и принялся за блинчики.

«Не получается, – думал он. – И никогда не получится. И пусть! Буду блинчики кушать…» – и тут же почувствовал, что вовсе не «пусть». Да, да! душа его требовала выговориться – и рассказать всем, всему миру: про дракона, и про светящийся замок, и про заснеженный сад, и про то, как чувственно-грациозно танцует алое пламя в камине, в то время, как поленья потрескивают и истекают янтарной смолой…

Задумчиво подобрав последним блинчиком остатки сметаны, он подошел к дедушке, и осторожно начал дышать, приготовляясь задать вопрос.

– Мммм? – спросил дед.

– А если вот у тебя есть что-то внутри, а оно как-то рвется наружу, – начал мальчик, но дед перебил:

– Тебе что – блинчики не пошли впрок?

– Да нет, я вот про мысль думаю, – возразил мальчик, – если у тебя внутри мысль про что-то…

– Например?

– Ну, про дракона… или замок, или там про что-то красивое… И вот почему-то ужасно хочется всем это показать, а оно не получается…

– Это называется «муки творчества», – слегка улыбнулся дедушка.

– Это у кого тут муки творчества? – раздался заинтересованный голос Феди.

Феде было целых шестнадцать, и он приходился Дениске старшим братом.

– Ну-ууу, деда, – протянул смущенно Дениска.

Он вовсе не хотел делиться ни с кем своей тайной – только с дедушкой. А теперь Федя все знает. И наверняка будет смеяться!

Но Федя смеяться не стал, а сказал:

– Не можешь нарисовать – опиши все это словами …

Дениска подумал, взял чистую тетрадку и написал:

«Дракон летел над морем. Там были черные тучи, а дракон был большой и не боялся» – и понял, что опять что-то не то….

– Ну как, получается?

– Нет, – вздохнул Дениска. – Я неспособный…

– Я думал, у тебя как раз способности есть, – улыбнулся дедушка, – ты же стих однажды сочинил. Что-то такое, про «речку и луны колечко…».

– А пойдем вместе в клуб «Бродячий Пес»! – предложил брат, – это как раз место, где можно научиться….

Дедушка застонал и молвил с досадой:

– Куда ты тащишь ребенка!

– А что такого, – горячим полушепотом заговорил брат, – пусть парнишка расширяет кругозор…

– Где?! Эта твоя банда уличных графоманов… провинциальная богема… тьфу! Я запрещаю! – вскричал дедушка.

Дениска вдруг понял: брат его тоже видит какие-то сны, да? «То есть он такой же, как и я… вот оно что!» А еще: куда же его приглашал брат? Нет плода слаще запретного!

***

– Там сначала было просто кафе, – рассказывал Федор на ходу, – а потом стали собираться местные писатели. Название сделали модное: «Бродячий пес», и козырьки повесили полосатые.

– А зачем козырьки? – заинтересовался Дениска.

– А чтобы похоже на Монмартр! Мол, мы теперича не то, что давеча! – он хихикнул.

– Аааа! – сказал Дениска, хотя и не знал, что такое Монмартр. Его распирало чувство возможности прикоснуться к чему-то необычному, – далеко еще?

– А вот через мостик перейдем, и сразу налево.

Мальчик осмотрелся. Мостик маячил впереди; кружевные перила придавали ему романтично-старинный вид; да и сама речка Лопушайка – темная, тихо журчащая родниками – казалась мальчику милой – под корягами сомы прячутся, он точно знал, что они там! А еще нравился ему ивняк прибрежный, что по весне желтыми пушками цветет; но, впрочем, не в этом дело. Мостик этот его манил потому, что на этом мосту его ждет какая-то встреча – он не знал, какая, но почему-то был уверен, что однажды на этом мосту случится что-то очень важное. С этими мыслями он взошел на мост, и тут братьям предстало подозрительное зрелище…

На широких перилах моста стоял невысокого роста человечек и смотрел вниз. Хм?!

– Эй, дяденька, а вы чего там стоите? – поинтересовался Дениска.

Тот молча покосился на братьев; лицо его исказилось судорогой.

– Вы, это, не надо! – попросил Федя.

– Да я и сам не хочу, но что мне делать? – возразил человечек; в его голосе слышалось сдавленное рыдание.

Глаза Феди сузились, он приложил палец к губам – делая брату знак «помолчи» – и заговорил с напускной развязностью:

– Как хотите, дяденька, нам пофиг. Но видите ли, я писатель… Не могли бы вы прежде чем прыгнете, поведать нам, чего ради вы решили расстаться с жизнью? А то нас интересуют сюжеты…

– Сюжеты?! – вскричал человечек. – Меня, представьте, тоже… Но их нет у меня! Совсем… моя душа пуста, я выгорел профессионально…

– Вы тоже писатель? – спросил Дениска.

Человечек вздохнул и ответил почти спокойно:

– Я Мастер сновидений.

– Чего?!

– Сновидений. Я отвечаю за все сны в Городе.

Братья переглянулись.

– Ну и что? – спросил Дениска, – а топиться-то зачем?

– Последние дни мне какая-то абстракция снится, – заметил Федор, – как на картинах авангардистов. А тебе, Дениска?

Дениска пожал плечами. Не объяснишь же в двух словах, что своими снами он управляет сам! У него этих снов – больше чем золота в пещере Али-Бабы, да что там – больше, чем комаров в Кукишкином овраге на краю Берендеевой рощи…

– Не рвите мне сердце, – простонал коротышка. – Мне и так стыдно, но я ничего не могу! Мне не приходит в голову ничего, что я мог бы переложить в сюжет сна, и послать его жителям Города…

– А что будет, если вы не станете этого делать?

– Но как же иначе?! – это мое призвание, – пролепетал он, – без этого мое существование теряет смысл. А я пережил такой ужасный стресс, и вот…

Горестно всхлипнув, он снова прицелился вниз, туда, где в темной воде отражалась тоненькая долька летней луны…

И тут Федю осенило.

– Я знаю место, где вам накидают сюжетов, – заявил мальчик, – идемте с нами.

Федя желал в тот момент лишь спасти безумца. Остроумная идея спасения обрадовала его так, что он уже не думал о последствиях.

А зря.

***

Здесь, мой читатель, позвольте сделать отступление и поведать вам о том, что предшествовало странной встрече на мосту; для этого нам придется из лесов, родниками звенящих, перенестись в кабинет мэра нашего Города… Войдем же, мягко ступая по красной ковровой дорожке, незамеченными, дабы узреть, как мэр, улыбаясь, медовым голосом воркует в телефон:

– Помилуйте, какие проблемы! Общественность я беру на себя!

Окончив разговор, он с перекошенным лицом отшвырнул телефон, и, потирая грудь ладонью, попытался успокоиться. Однако и тут ему помешали: отворилась дверь, и мужчина с тяжелой челюстью встал на пороге.

– Ну, что? Нашли? – зло спросил мэр, подняв на него глаза.

– Нет, мы все осмотрели, но… – мужчина виновато развел руками.

– Тьфу ты, – фыркнул мэр, – умники! Ну так ищите дальше…

После чего, нервно дыша, добыл из ящика подарочную бутылку коньяка – но пить не стал, а поник, страдальчески прикрыв глаза.

Все понимающая секретарша вошла и поставила перед боссом рюмку граненого стекла, с зеленоватой, пряно и таинственно пахнущей жидкостью.

– Что это?

– Это настоечка моей прабабушки, Игорь Валерьянович. Для нервов успокоения. Вы уж выпейте, не побрезгуйте…

Мэр вздохнул. Секретарша Светлана была всем хороша: глаза бездонные, фигура лесной наяды, печатала со скоростью пулемета системы Максим. Но звучали в ее голосе нотки дремуче-деревенской, жалостливой русской бабенки, и казалось, еще чуток, и пропоет-протянет: «Вы уж не серчайте, батюшка, голубь сизокрылый, касатик яхонтовый!»

Мэр отодвинул коньяк и хряпнул прабабушкиной настоечки….

Неожиданно в груди разжалось что-то и стало легче дышать. Воздух наполнился ароматами трав медовых, жужжанием пчел золотистых, попрыгушками солнечных зайчиков на листочках герани лесной сиреневой, – листочках таких кругленьких, как детские ладошки; а еще поманило пряным жаром смол духмяных, солнышком летним расплавленных; журчанием родничка и щебетом пташки малой…

Игорь Валерьянович потряс головой и очнулся.

– Не надо так убиваться, Игорь Валерьянович, – проворковала Светлана нежно, как лесная горлица.

Игорь Валерьянович хмыкнул.

– Ты видела, кто приходил ко мне на днях? – спросил он горестно.

Светочка тихо привздохнула; сердцем чуяла: не к добру приходил на днях сам Хозяин! А визит Хозяина не сулит ничего хорошего, ибо приходит он затем, чтобы отнять что-то святое, заповедное, что в душе у каждого занимает уголок потаенный.

– Сядь, – кивнул ей мэр. Он прикрыл глаза ладонью, а затем поднял их на Светланочку.

– Знаешь, чего они хотят? – заговорил он так, словно исповедовался в отчаянии кому-то единственно родному, кто его точно поймет. – В Берендеевой роще, в заказнике, поселок коттеджный построить для избранных. Я говорю – не по закону это. Моя же голова первая полетит, если наверху дознаются… А он ухмыляется: «А как они дознаются?»

– А вы бы ему сказали, что народ-то у нас ушлый пошел, начнут наверх ажно Самому челобитные писать, – возразила Светланочка.

– Да что челобитные! – мэр хлопнул в ярости ладонью по столу, – они осерчают – по старинке, за вилы возьмутся! Нужно ли нам это?!

– А зачем Хозяину именно Берендеева Роща? – тихо спросила Светланочка.

Мэр вздохнул. Постучал пальцами по столу

– Да видишь ли – от нервной жизни он шибко хворает. Уж и Мальдивы не спасают. А прослышал он, что в Берендеевой роще воздух особый целебный, любую хворь снимет. Вот и решил к рукам рощу прибрать, всех дружков-родню туда поселить, ну и себя не обидеть.

Они помолчали. Светланочка качала головой сокрушенно, тихо пришептывая: «Оюшки, напасть-то какая!»

– И поверишь ли, Светланочка, я ему – людей, мол, не обманешь, а он – есть способ это обойти: сыщи мне Мастера Снов.

Светлана испуганно ахнула. Мэр в огорчении не приметил ее испуга, иначе непременно спросил бы себя, а откуда Светлане известно, кто такой Мастер снов?

– Тут уж я совсем удивился, – продолжал Мэр свой рассказ. – А зачем вам Мастер Снов, спрашиваю. А он: «Мне, – говорит, – надобно, чтобы народец принял все смиренно. Тут ведь какое дело? От любой рекламы можно отмахнуться – а от сна не уйдешь. Пропаганду-то люди чужие делали, ей можно не верить. А сны – свое родное. Человек ведь бежит от жизни в сон, это последнее прибежище! Это будет самая убойная пропаганда на свете, через сон! Так что достань Мастера Снов, пусть на нас работает – а население сны смотрит и проникается!»

– А что они через Мастера внушить-то хотят? – не поняла Светланочка.

– Ну, что любая борьба – это безнадежно. Чтобы не тратили зря силы на возмущение, когда экскаваторы начнут рощу крушить…

– И вы что же – согласились? – простонала Светланочка, зажимая рот ладошкой.

– А куда мне было деваться?! – возопил мэр в отчаянии.

– И что Мастер? Тоже согласился?!

– Нет, – неохотно отвечал мэр, – сбежал. Да еще, как на грех, эти дуболомы, которым я велел его сюда доставить, при доставке его того… слегка помяли…

Светланочка вздохнула расслабленно. А затем с видом опасливым затараторила скороговорочкой:

– Игорь Валерьянович, вы не серчайте, только вот что… Моя прабабушка, Бажена Любомировна, – тут Светочка, наклонившись к шефу, грудью пышной прижалась, зашептала истово, как деревенская знахарка, – говорила, что в Берендеевой роще место заповедное, там предки наши языческие обряды совершали – поклонения солнцу, земле, весне… Нельзя туда влезать – это место не простое, это светлое место… оно здоровье дарит… душу исцеляет… родники там хрустальные… Там такая вода, что от нее вся хворь уходит, и душа от скверны очищается, и солнце там в каждом сосновом стволе… Нельзя там ничего крушить – на святое посягнем, потом беды не оберемся… уберечь мне вас хочется от беды-то…

– Ступай, – со вздохом, рукою махнувши, отвечал ее шеф, – от беды уж я сам себя как нибудь….

Светлана покорно пошла к дверям. И только перед тем, как покинуть кабинет начальника, вздохнула жалостливо, по-бабьи…

***

В кафе «Бродячий пес», Дениска и Мастер Снов глазели по сторонам, приоткрывши рты.

Стены кафе были увешаны картинами, изображавших бродячего пса в стиле позднего Пикассо, отчего глаза у псов были в одной стороне картины, а голова – в другой. Стены сами были выкрашены – две в черный цвет, две в красный. Нормальной в кафе показалась Дениске только подавальщица – обычная тетка лет пятидесяти…

В остальном, обстановка в кафе напоминала гудящий улей, в котором каждая пчела хотела уж как-то да проявить себя.

– Мое творчество – специфично, – выкрикивал один из писателей, с клочкастой бороденкой, – Оно не для массового зрителя. …

– Человеческая жизнь – примитивна до безобразия, – вторил ему другой.

– История влюбленности – это банально! – выкрикивал третий, – Влюбляются даже бездомные помойные псы, это просто животные инстинкты.

Оглушенный их криками, Дениска пригляделся в некоей даме, которая одна сидела неподвижно и молча, презрительно слушая крикунов.

– А это кто? – вопросительно шепнул он, дернув брата за рукав.

– Звезда местной богемы, – пояснил Федя. – Написала сценарий, в котором скорая помощь долго едет по кладбищу, за ними гонятся мертвецы, они приезжают к пациенту, а у того ноги в тазике с бензином и он хочет себя поджечь…

– Зачем?

– Для нуара.

– А нуар это что такое?

– Ну-ууу… протянул Федя, – нуар, это когда все мрачно.

– А зачем?!

– Да черт его знает, – вздохнул Федя и громко выкрикнул, – Господа!

Не тут-то было: каждый говорун, как глухарь на току, слушал лишь самого себя. Подобия тишины Феде удалось добиться, когда он вскричал:

– Господа! Я привел вам сюда того, кто может создать вашим произведениям рекламу!

Писатели изобразили на физиономиях скепсис.

Тогда Федя звонким бодрым голосом обрисовал ситуацию. От вас, господа – сюжеты, а наш гость – Мастер сновидений – преобразит их в сны и внедрит их в сознание людей; а те, усвоив ваши имена, кинутся в магазины скупать ваши книги… итак – над чем вы сейчас работаете?

Ответом было молчание; наконец кто-то из угла отвечал:

– Сам его притащил, сам и начинай.

– Отлично, – ответил Федя, и стал рассказывать о девочке, которая на лесной полянке кормила солнечных зайчиков морковкой…

Кто-то писателей, выслушав его, процедил с презрением:

– И где тут остросоциальная идея? Если бы эти зайцы были чиновниками, распиливающими бюджет, а девочка – мафиозной соучастницей, которую заслали им под видом эскортницы…

– Как интересно, а подробнее?

Это раззадорило писателей. На протяжении двух часов они излагали свое видение предмета, приводя примеры один другого круче…

Мастер снов сидел с видом ошеломленным. Он только переводил взгляд с одного писателя на другого.

– Надо же, – бормотал он, выходя из кофейни на улицу, – какие сюжеты нынче в ходу… Неужели такое людям интересно?! Я всю жизнь что-то понимал неправильно?

– Федя, – робко спросил Дениска, – а может, эти писатели – все того? – и покрутил пальцем у виска.

– Они постмодернисты, – возразил Федя.

– Это теперь так психов называют? – не унимался мальчик.

– Я вам очень благодарен, – меж тем, вежливо промямлил Мастер снов, – вы были так добры ко мне… Я так много нового узнал за сегодняшний день, что даже как-то потрясен… До свидания! Пойду я….

– Всего доброго, – любезно отвечали ему мальчишки, и когда Мастер скрылся за поворотом, Федя хихикнул:

– Вот же прикольный шизик!

А Дениска вдруг понял: что-то пойдет не так. Непременно что-то пойдет не так, и вообще все, все в этом мире как-то неправильно…

***

В эту ночь Дениске снился сон.

В этом сне он разбежался на мосту через Лопушайку, и – как реактивный лайнер, взмыл в небо со свистом, набрал высоту и стал кружить над Берендеевой рощей. Кроны кедров разлапистых, трепетных осинок и сосен корабельных с высоты сливались в одну темную массу, и он летел, задыхаясь от восторга, а затем и полетел по-над морем городских крыш, и в полете едва не столкнулся с Мастером Сновидений, который, облаченный в долгополую хламиду, тоже плыл куда-то по воздуху, – а из его рукавов полупрозрачных сыпались на город золотистые искры снов….

Мальчик спал сладко и не знал, что Городу снились в эту ночь кошмары в стиле нуар.

Мэру снилось заброшенное метро, в котором водились зомби.

Его секретарше Светланочке – Хозяин; с бандой инопланетян он крушил Берендееву Рощу, отчего все наяды и кикиморы разбегались кто куда.

Самому Хозяину снился зимний лес: заиндевелый, страшный, ночной – луна зловещая, и ветер по верхам выл, да гулко так… И вышла к нему девушка босая в одном летнем платьишке; была она бледна и ужасна… Хозяин проснулся в холодном поту.

И не он один.

В холодном поту просыпались старушки: снились им сюжеты эротических эссе местной писательницы Новеллы Рулевской, и долго крестились они на трепетный огонек лампадки, бормоча «Хосспидя! Страмота-то какая охальная»….

О ночных кошмарах весь день говорили все; свою лепту внесла и подавальщица из «Бродячего пса», сообщившая о визите Мастера Снов в кофейню. Город закипел. Слухи пузырились, кипели и булькали.

Затем Город сложил два и два, и смекнул, что к чему. И порешил:

– Неправедное это дело! Они, вишь, постмодернисты, а мы из-за них кошмарами майся!

***

– Откель у тебя рогатка така хорошая? – с интересом спрашивала старуха Митриевна у своей товарки Лукинишны.

– Тссс… не шуми, спугнешь, – отвечала та, с гордостью поглаживая добротную рогатку с широкой резиной, – у внука стащила.

Дюжина пенсионерок – представительниц самой активной части населения – сидели в засаде у дороги, в зарослях череды, поджидая писателей. Череда, надобно заметить – трава лекарственная, что соцветия имеет из желтых цветов-лепешечек; очень от печени пользительная, но главное – выше человеческого роста растет, и спрятать в ней можно хоть танк.

– Поди хватится, что ты у него рогатку-то сперла? – хмыкнула Евлампиевна, тощая старушка, вооруженная детским пистолетиком с пластмассовыми пульками.

– Да те, он таперича в «Доту» режется на своем компутере, не до рогаток ему.

– Шшшш! Идут, – прошипела пухленькая, ласковая на вид, старушка Евдокимовна, – вот, мешочек с галькой, заряжайте…

Шаги приближались, так же как и голоса…

– Надо понимать, – вещал один из пешеходов, – что каноничной, истинной интерпретации окружающей действительности как бы не существует… Все зависит от нашего восприятия…

– Огонь! – крикнула Лукинишна.

Бабушки вскинули рогатки…

Через пять минут все было кончено: писатели были обращены в паническое бегство; бабушки переводили дух; а Евдокимовна грозила вослед убегающим клюкой, приговаривая:

– Я вам реальность-то покажу реальную, постмодернисты хреновы! Будете знать, как Мастера сманивать!

***

Прошли две недели, холодное начало сентября сменилось пригожим бабьим летом. Уж не собирались писатели в любимой кофейне, ибо отряд бабушек с рогатками преследовал их повсюду. Но Город, увы, продолжал видеть кошмары – ведь сны зависели не от писателей, а от Мастера!

– Меня уже шатает, – жаловался мэр Светланочке, – а самое главное – дети с женой с курорта вернулись! Как подумаю, что им тоже придется эти сны смотреть…

– Ох ты ж кручинушка, – соглашалась секретарша.

И тут…

И тут дверь распахнулась. Два обладателя квадратных челюстей втащили маленького, перепуганного человечка, который робко глянул на мэра и поник головушкой…

– Отпустите его, – буркнул мэр, и, к изумлению Мастера, сделал приглашающий знак рукой, – прошу, садитесь.

После чего крикнул:

– Светочка, нам обоим по рюмочке этой вашей настойки!

И увещевающе обратился в Мастеру:

– Ну зачем же вы так? Что вы сотворили с населением Города, как вы могли?! Вы связались с этими… из «Бродячего пса»…

– А откуда вы зна…? – робко пискнул Мастер.

– Мэру положено все знать, – заявил Игорь Валерьянович, умолчав, что всю информацию он получил от верной Светланочки, – давайте же договоримся по-человечески…

И протянул Мастеру чарочку с зельем душистым.

– Да я всей душой, – возразил Мастер, опрокинувши деликатно рюмочку, – но вы же сами первый начали…

От зелья искристого оба они просветлели, душой оттаяли и посмотрели друг на дружку с симпатией, а мэр даже этак виновато, совестливо закручинился – но Мастер смотрел на него великодушно, всепрощающе…

И началась бы у них беседа задушевная, но тут из приемной раздался голос Светланочки, который на нотах совершенно истерических возопил:

– Пущать не велено! У него совещание! Да, сударь! Я знаю, кто вы, но…

Мэр побледнел.

– Прячьтесь, скорее, – он запихнул Мастера в платяной шкафчик. Затем одним прыжком скакнул обратно в свое кресло – и в дверь, бесцеремонно распахнутую, ворвался Хозяин.

– Что это значит? – прорычал он, – меня приказал не пускать? что ты себе…

Мэр вдруг раздул ноздри, и, зубы стиснувши, встал.… И – странное дело, но померещилось Хозяину, что встал за мэром, за спиной его, лес дремучий – вся Берендеева Роща, встали наяды и кикиморы, лешие и водяные, барсуки, и дятлы, и все, ощетинившись, приготовились защищаться…

– Я не буду выполнять ваших приказов, – тихо прорычал мэр, как шатун, поднятый с берлоги, – и что вы мне сделаете?

– Да иди ты в болото – вышвырну тебя и будет другой на твоем месте, а рощу Берендееву застрою, вот и все, – буркнул Хозяин, но тут появилась Светланочка с кофейным подносом, и…

И у Хозяина появилось предчувствие нехорошее, отчего тоскливо засосало под ложечкой… «Сейчас что-то будет, – говорил ему внутренний голос – тоненький, детский, испуганный, – и ты бессилен перед этим». Хозяин уже знал, что он в опасности.

– Рощу Берендееву, значит, – прошипела вдруг Светланочка голосом то ли кошки дикой, то ли ведьмы лесной, – а ничего что весь мой род оттуда, от Берендея самого? А не пошел бы ты сам в болото? – и взяла в руки чашечку, над которой поднимался ароматный кофейный пар…

А затем она слегка дунула. Пар от чашечки превратился в клубы тумана, и исчезла в этом тумане и Светланочка, и мэр, и кабинет с ковровой дорожкой… а когда туман чуть рассеялся, то обнаружил себя Хозяин на кочке посреди топи, и в тумане почудился ему силуэт таинственный, куда-то бредущий со старинным фонарем….

– Эй, кто там! На помощь! – вскричал Хозяин, и, спрыгнув с кочки, провалился по колено в чавкающую жижу….

– Вы куда его дели? – изумился мэр, созерцая пустое кресло.

***

До самой ночи сидели мэр и Мастер, пили настоечку за здравие друг друга, и, наклюкамшись преизрядно, задушевно калякали о том и о сем…

– Я ведь как мастером-то стал? – рассказывал мастер. – Пацаном пришел на мостик, что через Лопушайку; а было то аккурат на осеннее солнцестояние. Сердцем чуял – ждут меня там. И точно! Стоит там Василий-старик, мы с ним, бывало, рыбачили вместе, и говорит: «Ждал я тебя».

Я ему: «А как вы узнали, что я приду?» А он: «Нутром чуял. Давно понял, что именно ты мне на смену придешь, вот и дождался я часа. Смотри!»

Раскрыл ладонь, а на ладошке словно звездочка зародилась, загорелась, да как засветится! Это, грит, твой дар теперь. Все твои мысли, все истории, что тебе душу наполняли, обретут вид разноцветных снов; и будешь ты их дарить людям. Эти сны будут их утешать и греть, что-то подсказывать… Ты – мастер снов, родился с этим и для этого… и будет тебе через это большая радость – а я уж того, на покой…

Мастер осмотрелся, узрел тьму за окнами и спросил осторожно:

– Поздно уже, поди, засиделся я у вас?

– А давайте я вас домой подвезу? – предложил мэр.

Мастер Снов улыбнулся благодарственно, но вдруг остановил взгляд на перекидном календаре, что украшал полированный мэрский стол, и тихо спросил:

– А ведь сегодня 22 сентября? Не могли бы вы меня подвезти до мостика через речку?

***

– Не спишь, Дениска? Я нашел тетрадку с тем стишком, что ты сочинил, – молвил дедушка, – вот посмотри…

Мальчик с любопытством уставился на странички в клеточку, где печатными буквами, рукой ребенка, было написано:

Мостик через речку и луны колечко,

Сонная дорожка приведет меня

К милому и доброму смешному человечку,

Я с ним повстречаюсь на закате дня.

А вода холодная будет в этой речке,

Потому что это будет в сентябре.

Человечку этому я шепну словечко,

А словечко это будет наш секрет.

Будет то словечко – жаркое как печка,

Будет то словечко больше сотен слов,

Я узнаю сразу смешного человечка,

Этот человечек будет Мастер Снов.

Он протянет тихо мне свою ладошку,

На ладошке будет звездочка гореть,

Звездочку подарит он мне на дорожку,

А дорожка эта будет наш секрет.

День и ночь сравняются – листья осыпаются,

И часы таинственно бьют тринадцать раз,

Мостик через речку – мы там повстречаемся,

Вечером осенним в тот волшебный час.

Дениска смотрел ошеломленно на кривоватые строчки, на букву «Р», повернутую то вправо, то влево, и…

– Я вспомнил, – он поднял на деда широко открытые глаза, – этот стих мне приснился! Я не сам его написал – я его во сне услышал…

– Бывает – во сне людям порой снятся даже научные открытия, – заметил дед с улыбкой.

– Дедушка, а что значит – день и ночь сравняются?

Дедушка задумался на минутку.

– Может, имеется в виду день осеннего равноденствия? Да, точно! «потому что это будет в сентябре». Это бывает 22 сентября, в 12 ночи…

– Так это же сегодня! – пролепетал Дениска, – Который час?

Дед вынул из кармана часы-луковку; мальчик схватил их – они показывали четверть двенадцатого. Охнув, Дениска выбежал прочь, сжимая часы в кулаке.

***

Дениска бежал, бежал изо всех сил. Только бы успеть! Успеть! Только бы не подвело дыхание…

Вот и улочка, что ведет к мостику, он уже почти у цели. И тут дедушкины часы в руке мальчика прозвенели: Разззз!

– Не успею, – подумал он с отчаянием.

Два! Три! Четыре! – били часы, а он пытался бежать, но уже не мог…

Наконец, часы пробили двенадцать. Мост был виден насквозь, но никого на нем не было. День равноденствия кончился…

Мальчик тяжело дышал, склонившись над перилами; внизу, отражаясь в холодной ряби речушки, мерцала и переливалась золотая осенняя луна …

Он слышал легкий шелест шагов, но не придал этому значения… Какой же я дурак, думал он. С чего я взял, что меня тут кто-то ждет?

И в этот момент он услышал… Дедушкины часы вдруг пробили еще раз. Тринадцатый. Звонко и отчетливо.

– Слава Богу, а я уж боялся, что опоздал, – раздался знакомый вежливый голосок.

Мальчик обернулся. И в тот же момент в душе его запенилась, забурлила мелкими пузырьками, как в бутылке детской газировки, радость; он словно взлетел над землей…

– Мостик через речку и луны колечко, – прошептал Дениска.

Мастер Снов стоял перед ним, кротко улыбаясь, и протягивал ему ладонь, на которой горела, пульсировала, переливалась сиянием золотая звездочка.

Тройка, семерка и дама… без мистики.

В эту минуту показалось ему,

что мертвая насмешливо взглянула на него,

прищуривая одним глазом.

А.С.Пушкин

Пистолетное дуло, наведенное на вас в упор – это нервирует.

Вообразите: вы расслабились после бала, кофту ночную надели, рюмку декохта выкушали, спать приготовились, и – нате вам, пистолет прямо в нос суют! Да еще и старой ведьмой обозвали.

А этот-то мизерабль, ему дури хватит выстрелить. И – каков финал бурной жизни! Умереть от руки идиота, которому приспичило добраться до ее тайны… Вспомнился ей Версаль златой – амуры с жирандолями и гроздья хрустальных люстр; вспомнился граф Сен-Жермен, верный друг ее юности, который научил ее – не только в фараон играть, но и хитрому трюку: замедлять пульс и дыхание, делая их неслышными.

Графиня повалилась набок; глаза ее остекленели…

– Прекратите ребячиться! – вскричал Германн, – намерены ли вы назначить мне три карты…

Он осекся. Выражение ужаса застыло на мертвом лице старухи. Умерла! – осознал он, холодея. На цыпочках он вышел из комнаты, и направился к винтовой лестнице – в комнату Лизаветы Ивановны.

Веки старухи дрогнули; глаза проследили за его уходом. Лицо ее оказало вдруг сильное чувство: губы сжались, ноздри ястребиного носа раздулись гневом. Она усмехнулась вслед Германну. Так вот кто помог ему пробраться в дом – Лизка! Змеищща неблагодарная; ну с ней-то она разберется. А пока… В голове ее складывался план, еще смутный, но многообещающий…

***

– Вы чудовище! – вскричала бедная Лиза.

Оправдания Германна не тронули ее сердца; ей было нестерпимо, что она опять обманулась. Как мечтала она обрести спасение от постылой зависимой жизни, обрести любовь – но увы! – она сыграла роль пешки в чужой игре! Она искала в душе хоть каплю сожаления о своей благодетельнице – и находила лишь облегчение: никто ее не будет больше тиранить, слава Богу! Так думала она, когда Герман вышел, сжимая в кулаке поданный ею ключ.

Не передать изумления Лизы, когда поутру, спустившись вниз, встретила она вполне живую старуху. И это не все: старческой рукой графиня от души влепила ей пощечину…

– Что, матушка? Молчишь? Знаешь, что виновата?! – спросила она грозно. Бедная Лиза могла лишь выбежать прочь, заливаясь слезами; упав на кровать в своей комнате, она поняла, что жить так больше не может. Тайком выбравшись из дому, добежала она до аптеки; спросила яду – такого, чтобы не причинил мучений. Равнодушный аптекарь насыпал в пакетик снадобья.

***

Воротившись домой, Лизавета Ивановна узнала, что у графини гости. Стоя подле двери, она слышала разговор…

– Да зачем вам это надо? – говорил Чаплицкий. – Вам бы думать о покое…

– Я, батюшка, о нем и думаю. Тебе одному скажу. Все думают, я богата – куда! дела мои в расстройстве. Порезвилась я в молодости; да и внуки картежники… ох! Сколько я за них долгов-то повыплатила! Все заложено-перезаложено. Кредиторы одолели… Не дай бог, выгонят из моего же дома, и куда мне? По углам у внуков ютиться?

– Но вам же придется скрываться – вы уж не сможете объявить себя тем, кто вы есть.

– И пусть. Поеду в Неаполь – погреюсь напоследок у теплого моря с кучей денег. А внуки что ж – откажутся от наследства, и не будут долги платить…

Чаплицкий восхищенно смотрел на старуху: какова! – затем спросил:

– Итак, ваш план?

– Проиграй ему два раза. На третий – подмени ему карту, ты фокусник известный. Деньги пополам…

– А если он не попадется на это?

Старая графиня захихикала.

– Видал бы ты его! На коленях меня заклинал! Он одержим…

Внезапно она встала и, распахнув двери, обратилась к Лизе:

– Заходи, прощаю, так и быть. Нужна ты мне…

***

О похоронах графини было объявлено; в гробу она лежала в белом атласном платье – и зловеще приоткрыла один глаз, когда поклониться ей подошел Герман…

В дом его ночью она вошла беспрепятственно, набросив на голову вуаль, дабы больше походить на привидение, и назвала три карты.

Тут мы можем только удивиться отсутствию у Германа хотя бы малого соображения, ибо призрак вышел из комнаты, тяжело шаркая ногами; но ведь привидения бестелесны! Если так, оно должно было плыть по воздуху, а не ковылять с шарканьем, таща на больных ногах бренную тушку. У человека, не лишенного логики, все это вызвало бы справедливые подозрения; но увы! Германн был легковерен, и критически мыслить не способен.

Далее, Германн стал легкой добычей шулера Чаплицкого, который честно отдал графине половину денег.

Но случай вмешивается в любые планы; то была простуда управляющего, устроившего мнимые похороны. Больной, в упадке сил, он мог лишь полулежать в графининых креслах. По его поручениям бегал его сын, славный юноша (отнюдь не посвященный в истинное положение дел). Повстречав в доме Лизу, прелестную в своей печали, он потерял сердце. Немедленно он решил изъясниться, ибо не предвидел другого случая встретиться с нею; держа ее руку, говорил, что пока не может ей ничего предложить, ибо беден, но хотел бы надеяться…

Лиза была безучастна, лишь слезы текли по ее лицу; юноша приписал их скорби по усопшей графине. Но не графиню оплакивала она, а собственную участь, свою обреченность прожить без любви и семейства. В день отъезда Лиза решилась.

Насыпав снадобья в чашку шоколада, она тихо пробиралась из кухни в свою комнатку мимо спальни графини – та гоняла прислугу, указывая, куда нести сундуки. Заметив Лизу, молвила: поди сюда! – и тут же отослала ее с поручением. Не смея ослушаться, Лиза поставила на столик шоколад, и бросилась исполнять то, что было приказано.

Подали карету; графиня отослала всех, и одна прошлась в последний раз по дому, прощаясь с каждым его уголком. Присела в кресло; на столе стояла чашка шоколада, еще горячая; графиня смотрела на нее в недоумении, припоминая, когда это она приказала приготовить шоколад? Извинив себя склерозом, она с удовольствием его выпила – и поднялась…

***

Карета неслась по городу. Графиня, по обыкновению, сначала что-то говорила – но вдруг захрипела страшно…

– Останови! Барыне плохо! – крикнула Лиза кучеру. Что делать, было непонятно; воротиться ли домой? Но они уже далеко отъехали; кучер нашел выход.

– Туточки барин живет, я барыню к нему намедни отвозил – может, к нему?

– Вези! Только скорее! – вскричала бедная Лиза.

Читатель уже догадался, к какому барину графиня ездила намедни. Дома его не было: проигравшись в пух, Германн бродил по кабакам и пил горькую. Графиню внесли в дом; она не подавала признаков жизни. На всякий случай решено было послать за дохтуром; чем заплатить ему, никто не знал, и Лиза, державшая в руке графинину сумочку, сунула туда руку в надежде отыскать каких-нибудь денег…

К изумлению своему, она обнаружила там целый клад. Защелкнув ридикюль, она объявила, что деньги есть; затем обвела глазами комнату, и глазам ее предстал инженерный мундир на вешалке…

– А чей это дом? – спросила она у денщика, озаренная внезапной догадкой; тот подтвердил ее опасения. Сунув в руку кучера тысячный билет, она велела позаботиться о графине. Сама же, не помня себя, выбежала из дома и бросилась прочь: ей представилось, что явится Германн – и тогда ей придется объясняться, каким образом внезапно воскресшая покойница оказалась у него дома, причем успев помереть на этот раз окончательно – такая участь казалась ей слишком незавидною…

Слуги смотрели на графиню, которая уже была совершенно мертва, потом на тысячный билет, и решили, что покойнице доктор уже не нужен, а деньги им самим пригодятся; куда они после этого делись, Бог весть – известно доподлинно лишь то, что их больше никто никогда не видел…

Лизавета Ивановна меж тем брела по городу, не зная, что делать дальше. Вернуться ли в особняк графини? Он заперт и скоро пойдет с молотка. Вспомнились ей нежные признания сына управляющего; вспомнилось также и то, что в сумке у нее целое состояние…

Взяв извозчика, она назвала адрес; войдя в дом управляющего, объявила она отцу и сыну, что графиня некогда положила на ее имя в банк большую сумму, взяв с нее слово снять деньги только после ее смерти. Теперь она богата, и вполне сможет составить счастие достойного молодого человека, который просил ее руки. Это известие было принято с радостью; как известно, супружество Лизы оказалось весьма приятным.

Герман вернулся домой в сумерках, полуживой от горя – и, посветивши свечой, обнаружил на собственной кровати покойную графиню; вот после этого-то он и сошел с ума – а вы бы не сошли?!

ДЕМОН.НЕТ

Таинственным синим крепдешином накрыла ночь мрачный замок, спрятанный в отвесных скалах, окруженных вековым лесом. Был тот лес всегда окутан густым туманом; вот и этой ночью пышные пряди его змеились по мхам; исполинские стволы вековых сосен купали свои корни в голубоватом дымчатом молоке – и все тонуло во мгле. Золотая луна украдкой было вынырнула из-за пухлых, как черная вата, грозовых туч, и тут же спряталась – так испуганное дитя с головою прячется под одеяло; черная мгла нависла и затянула все сущее… а затем ослепительная голубая молния расколола небо, громыхнул гром, и на землю обрушился бешеный ливень.

О читатель! Разве оглушительный грохот низвергающихся струй воды, блеск молний и раздолье стихии не заставляло твое сердце биться чаще? Разве не наполняло оно душу твою странной, возвышенной, очищающей радостью? Разве не хотелось тебе распахнуть в такие минуты окно настежь, и смеяться от счастья, упиваясь свирепой прелестью бури? Но никакое буйство стихий не могло вывести из отрешенной задумчивости хозяина замка. Погруженный в меланхолию, он лежал на роскошном ложе под парчовым балдахином, прикрыв глаза, перебирая в памяти минувшее…

Тишина в его покоях нарушалась лишь зловещим шуршанием крыльев летучих мышей, что порхали под сводами высоких потолков. Часы в каминном зале пробили полночь.

Внезапно глаза лежащего приоткрылись и сверкнули красным жаром, как раскаленные угли. Он ощутил призыв непреодолимой силы – она повелевала ему оставить ложе и покинуть замок! Он встал, откинув парчовую занавесь балдахина, и глубоко вздохнул. Ступая по гулким каменным плитам пола, он вышел из спальни , прошел через каминный зал, затем отворил тяжелый засов…

Зов становился все сильнее. Хозяин замка облизнул губы, шепнул: «Иду же, иду!» – и вышел из дверей, подставив лицо под струи дождя. Он быстро шел во тьме; ветер рвал с его плеч промокший атласный плащ – и, хотя ночь была безлунной и сумрачной, а дождь лил как из ведра, это не заставило нашего героя позаботиться о фонаре; глаза его видели в темноте лучше, чем глаза самой зоркой кошки.

Он знал, откуда идет зов, и, повинуясь ему, внезапно оттолкнулся от земли и взмыл в грозовое небо…. Он летел сквозь молнии и грозовые тучи, и по мере того, как он поднимался все выше, тело его становилось полупрозрачным, как дымка, затем прозрачным совершенно… Полет его был стремительным; наконец, он достиг Города, покружил над ним, и влетел в распахнутое настежь окно. А влетев, приземлился прямо в центре пентаграммы, нарисованной на полу весьма замысловато.

Теперь он становился видимым. Сначала полупрозрачным, потом уже вполне явным…

– Ну наконец-то! – недовольно проворчал парень, сидевший на облезлой общежитской койке в мятых трениках и одном носке, украшенном дюжиной дыр. – Вас, демонов, не докличешься, когда надо!

– Чему обязан честью созерцать вас, о досточтимый Вася? – вежливо осведомился демон, озираясь по сторонам.

Зрелище, представшее его взору, было удручающим. В комнате царил типичный для мужского общежития бардак. На столе возвышался завал немытой посуды, грязные носки валялись под кроватью, ну и так далее. Описывать в деталях не буду, сами знаете.

В дополнение этому, на кровати напротив сидел перепуганный паренек, взирающий на демона с ужасом.

– Ну ты же сам видишь, – проскулил Вася, – ужина нет, сгоняй хоть за продуктами, да картошечки жареной сообрази… Петька вон тоже голодный, ну и вообще, – он обвел комнату рукой, давая понять, что демон и сам видит все здешние несовершенства. – Давай, а я пока посплю.

– А сами вы не могли о себе позаботиться? – осведомился демон, стараясь держать себя в руках.

– Так погода вон какая, дождище хлещет, – с простодушием наивного эгоиста возразил Вася, – и холодно по магазинам бегать!

Демон скрипнул зубами, но ничем не выдал своих чувств. Он сделал несколько пассов руками, и комната засияла чистотой: посуда, чудесным образом вымытая, поместилась в посудный шкафчик, а свежевыстиранная одежда – в шифоньерку. На столе, взлетев белым парусом, расположилась скатерть, а на ней уже шкворчала в сковородке жареная картошечка, благоухали пышные котлетки… Тут же явился потрясенному и голодному взору Пети ряд салатниц, наполненных винегретом с нежнейшим горошком, оливье под майонезом, редькой тертой в сметанке, селедочкой с лучком под постным маслицем, капусточкой соленой и всеми прочими радостями студенческого быта. В довершение всего, на столе возникло холодное пиво в запотевших, покрытых мелким туманом и росой бутылочках, и три высоких бокала.

– Прошу к столу, досточтимый Петя, – изящным жестом пригласил к столу демон.

– Спасибо, – выдавил из себя Петя, присматриваясь к голове демона, украшенной роскошными оленьими рогами, по которым алыми змейками бегали, струились и переливались огненные всполохи, – а как же он?

И Петя кивнул в сторону товарища, который уже увлеченно похрапывал, завернувшись головой в одеяло.

Демон нервно пожал плечами, давая понять, что он тут не распоряжается.

– Эй, Вася! Все готово! Вася! – позвал Петя, но тщетно.

– Ммммм, – донеслось из-под одеяла, – жрите без меня, я потом… оставьте только немножко…

Еще через полчаса, разомлевши от третьей стопочки беленькой, демон закусывал огурчиком, рыжичками солеными, наворачивал картошечки, посыпанной свеженьким укропом и жаловался Пете:

– Совсем уже загоняли! А все Интернет: теперь каждая сво… то есть, извините, каждый, кто хочет, может скачать оттуда пентаграмму и вызвать демона! И если раньше меня вызывали два-три раза в столетие, то теперь – чуть ли не по два-три вызова за вечер. И самое обидное, – демон шмыгнул носом, – раньше задания были как задания, то есть, с престола кого-то свергнуть, или хотя бы снискать любовь неприступной графини! А нынче: одному пожрать сваргань, другому пятерку по сопромату, третьей зачет по физкультуре… а как ей зачет, когда в ней сто двадцать кило?! Четвертому помоги выучить английские глаголы в Continuous tense. Блин, достали…

Дожевывая котлетку, Петя смотрел на него с состраданием. Затем, поразмыслив, спросил:

– Простите, а в этих пентаграммах вы ведь разбираетесь лучше всех, верно?

– Да – и что с того? – демон положил себе оливье.

– Я же программист… ну, то есть будущий, но все равно, – Петя щелкнул пальцами, – есть идея!!! Значит так, я взломаю все сайты, на которых есть эти пентаграммы, а потом вы нарисуете сами пентаграмму… другую! А потом мы с вами…

И, наклонившись вперед, Петя принялся излагать демону свой план. По мере изложения глаза демона все больше загорались красным – от восторга…

Прошла неделя.

– А давайте демона вызовем, а то скучно стало, – лениво процедил Лёшка, один из заводил веселой студенческой компании.

– И что ты с ним делать будешь?

– А пусть нас развлечет. Гопака спляшет, или там вприсядку…

– Вы с ума сошли, это же просто издевательство, – прошептала хорошенькая девушка в очках.

– Ой, Машка, ну надо же какие мы цацы. Не хочешь – вали отсюда, – отвечал Лёшка невозмутимо.

– Как вам не стыдно! – прошептала Маша, оскорбленная до глубины души такой грубостью. Слёзы сами брызнули у нее из глаз; она кинулась к выходу; Лёшка же, хихикая, принялся чертить мелом на полу скачанную из Интернета пентаграмму… Затем он произнес заклинание – и с ужасом увидел, как вихрь затянул в центр пентаграммы всех, кто был в комнате, а следом потащил и его самого…

Очнулась веселая компания в каминном зале древнего замка. Со странной слабостью в коленках созерцали они стены его, затянутые паутиной и закопченные сводчатые потолки, увешанные летучими мышами. Ужасные горгульи скалились с каждой из колонн – и веселее не стало, когда внезапно факелы над их головами вспыхнули сами собой, озарив над камином портрет зловещей дамы с черепом в руках. Означенная дама сначала мрачно взирала на студентов из-под серой, словно запыленной, кисеи, а затем, откинув ее, облизнула алые губы весьма плотоядно…

– Где мы?! – крикнул истерически кто-то из компании.

«Где мы… где мы… где мы…» – трижды отозвалось эхо и воцарилась бездонная, убивающая душу тишина…

– В моем замке, – раздался громовой голос, – и теперь, властью пентаграммы, вы будете делать то, что велю вам я! Значит так: полы во всем замке вымыть, паутину вычистить, потолок побелить, мышей выловить к чертям. И советую приступить немедленно, так как я выпущу вас не раньше, чем вы справитесь с моим заданием!

– А если мы не будем? – дерзко крикнул Лёшка, но его голос потонул в громовом хохоте демона. А затем демон щелкнул пальцами, и дерзкая компания, сама не понимая как, схватила ведра, швабры, тряпки…

Удовлетворенно хмыкнув, демон отправился на кухню. Сделав несколько пассов, он уместил на круглом серебряном подносе изысканный ужин: филе индейки под соусом бешамель с трюфелями, паштет фуа-гра, жульен с лесными грибами, торт «Захер», вишневый клафути и кувшин горячего глинтвейна. Накрыв все это круглой крышкой, он легким пассом отправил поднос в полет, прошептав ему вслед:

– Петя, я ваш должник навеки!

Триумф скромного пророка

– Я спасен! – прошептал алхимик. – Мы все спасены!

В пузатой хрустальной реторте бурлило и пузырилось ядовито-зеленое снадобье, светясь зловещим, изумрудным светом в полутьме лаборатории – и отражался этот свет в глазах мага Эбенезера, почетного алхимика Императора, светом надежды.

– Папочка, – прозвучал из угла тихий детский голос, – это оно? Это точно оно? Теперь император не казнит всю нашу семью?

Голос принадлежал мальчику лет двенадцати. Забившись в уголок, как мышонок, затаивши дыхание, он все это время следил за манипуляциями отца.

– Надо убедиться окончательно, – прошептал маг, словно очнувшись. – Вот что – ступай…

– Куда, папенька?

– На улицу. Найди там нищего, любого, и скажи, что папенька твой празднует сегодня именины… и ради этого, богоугодное желает дело совершить – накормить и напоить вином первого встречного бродягу, который попадется…

– Привести его сюда?

– Да. Мы проверим на нем действие зелья…

Глянув вслед убегающему мальчишке, маг поставил на стол своё зелье, устало опустился на скамью и прикрыл глаза. Но, встрепенувшись, тут же протянул руку к расписанному голубой глазурью кувшину. Отпивши прямо из кувшина несколько глотков душистого вина, насладившись его ароматом, он помедлил – а затем аккуратно влил в кувшинчик зелье из реторты, отсчитывая капли…

– Надеюсь, – бормотал он, – его величество император Зловрединус Тринадцатый будет мною доволен… Осталось только последнее испытание…

***

Через десять минут неопрятного вида бродяга уже сидел в доме алхимика за столом и растерянно озирался, созерцая комнату, украшенную парчовыми портьерами, и разноцветные плиты пола, и замысловатые потолки, покрытые позолотой. Менее всего бродяга рассчитывал сегодня на сытный ужин в достойной обстановке; кусок бы хлеба кто подал – а тут надо же… так подфартило!

– Ну, расскажите мне, – обратился к нему алхимик, подливая вино, – какого же вы мнения о погоде? Волшебница-осень дарует нам такие дивные деньки, не правда ли?

– Ы, – кивнул головой незнакомец, и почесался.

– Вы кушайте, кушайте, – ворковал маг, пододвинувши блюдо поближе к своему гостю. – Вот, отличный окорок, не правда ли? Как по вашему мнению: в горчице лучше запекать буженину иль в соусе?

– Ы, – отвечал бродяга, запивая вином кусок отличного жирного мяса.

– Вы исключительно приятный собеседник, – не унимался маг, – как мир несправедлив – он так устроен, что люди, подобные вам – обаятельные, образованные и красноречивые – вынуждены порой занимать место гораздо ниже того, которое полагалось бы им по справедливости, не так ли?

– Ы-ы-ы-ы…

– Одну минуточку – похоже, закончился кувшин вина. Сынок! На полке, там… в моей лаборатории…

– Я принесу! – воскликнул мальчик и выбежал из комнаты.

Через минуту маг уже наливал из кувшинчика, расписанного голубой глазурью, вино в стакан бродяги. Тут оборванец отхлебнул вина и замер…

С ним явно происходило что-то странное. Выражение лица его, дотоле туповато-расслабленное, стало осмысленным. Глаза вдруг заблестели, во взоре невиданная дотоле острота появилась; он обвел комнату с совершенно новым выражением.

– О погоде, гришь, какое мнение, – заговорил он вдруг, – эти деревья все время качаются, и ветер делают. Кабы перестали качаться, то и ветер бы перестал. А еще кошки к холоду лижутся на крылечках. Кабы их под замок посадить, чтобы на крылечках не лизали лапы, было бы все время тепло. Вот так.

– Вы исключительно правы! – вскричал радушный хозяин. – Удивительно мудрые выводы!

– А мир и взаправду гадко устроен, – вздохнул бродяга, – Недавно вот была холера, а все отчего? Врачи людей травят, извести хотят по наущению диавольскому!

– Врачи? – переспросил маг.

– Ну, а кто еще? Не было врачей, не было и холеры, а раз они взялись одновременно, так как еще объяснить-то? Да это испокон веку известно, про врачей-то!

– Возможно, про врачей – это всего лишь предрассудок? – осторожно спросил маг, – и может, пора освободиться от него?

Бродяга сделал еще несколько глотков вина, помолчал, прищурившись, словно собираясь с мыслями, затем ответил с расстановкой.

– Предрассудки – это то, что в обычае, – он утер нос рукавом. – Люди-то живут обычаем, многие им тяготятся, сбрасывают его и осуждают, принимая новый обычай же; а есть люди, кто разбивают нынешний предрассудок, заменяя его предрассудком же. Для будущих людей новый предрассудок будет таким же верованием, обычаем, слепым, как был вчерашний.

– Отчего же так? – заинтересованно вопросил алхимик, – Зачем же блуждать им от предрассудка к предрассудку? Неужто в этих блужданиях не обрести им истины?

– Истину?! – внезапно вызверился бродяга, – а ты можешь знать, что истина, а что нет? Что смотришь? Думаешь, есть на свете средство узнать, что истина, а что нет, и оно у тебя в рукаве? А чему верить-то? Глазам? Да глаза-то отвести можно, врут глаза-то… А истина одна – надо переть вперед, а что будет, то и будет! Авось подфартит – вот и вся истина! – он вскочил на ноги; беспричинная ярость его была удивительна, но маг взирал на перемены настроения бродяги не с испугом, а спокойно-сосредоточенно. Меж тем бродяга схватил со стола нож.

– Ух, как надоели вы мне все… высокомерные, богатые, да еще с гонором – да еще врут, что истину могут ухватить за хвост… Проучить вас некому! – и он замахнулся ножом на мага, но в тот же момент раздался выстрел; бродяга замер с раскрытым ртом, пошатнулся и рухнул на разноцветные плиты пола.

Маг стоял с дымящимся пистолетом в руке; на лице его было удовлетворение ученого после удачного эксперимента.

– Его величество будет доволен, – прошептал маг.

***

Его величество император Зловрединус Тринадцатый в раздражении мерял шагами залу; настроение у него было мерзкое, и было отчего.

Казна пуста. Все завоеванные им колонии были уже основательно ограблены, кое-где вспыхивали бунты, а это требовало все больше войск для поддержания порядка, при этом содержать армию, да еще вдали от дома… Расходы скоро превысят доходы!

И с возрастающей злобой он думал о бестолковых магах, которые ничем не могли ему помочь. Ни золота, ни философского камня… но хоть помочь в завоевании земель Эринии, соседнего государства, которое давно манило императора своими несметными богатствами, но увы, было несокрушимым – это они могли, или нет?!

– Вы найдете способ подчинить эти земли, или пеняйте на себя! Срок даю две недели! И я не приемлю отказа: любой, кто посмеет мне тут сказать, что это невыполнимо, потеряет не только свою голову – но и всех своих родных! – именно это рявкнул он тогда, и, глядя в ошеломлённые лица лучших магов королевства, злорадно отметил, что с лиц их отхлынула кровь.

Случилось это неделю назад. Теперь он понимал, что погорячился. Ну, казнит он этих магов, а дальше что? Совсем остаться без прорицателей и алхимиков? Тоже как-то не то…

– Ваше величество, к вам маг и алхимик, господин Эбенезер, – тихо доложил слуга.

Император резко обернулся, и сердце его радостно дрогнуло. Неужели?…

Еще через полчаса император оттаял совершенно. Он радостно потирал руки, в то время как маг вдохновенно разъяснял ему суть своего замысла:

– В каждой стране есть глупцы, это закон природы. Надо только дать им возможность проявить себя – и они разнесут любое, самое разумное государство. Разнесут изнутри, вот что нам важно! А государство, охваченное смутой… да еще смутой, во главе которой стоят глупцы, чья глупость соперничает с бессмысленной жестокостью… такое государство…

– Это легкая добыча! – вскричал император.

– Точно так, ваше императорское величество. Любое государство может спать спокойно, пока глупцы способны только мычать да жрать, но если научить их выражать свои мысли, да внушить им, что мысли их имеют какую-то ценность, да впридачу внушить мысль о возможностях преобразования общества – это конец для страны. А мое зелье может решить эту проблему…

– Но насколько эффективно ваше зелье?

– Оно великолепно работает. Я проверил его на нескольких бродягах; это патентованные неудачники, которые опустились на дно общества в силу своих пороков, а именно глупости, невежества и лени.

– Результат?

– Результат один и тот же: сначала этот тупо мычащий болван, не способный даже связать двух слов, после нескольких глотков зелья оживляется; затем обретает связную речь и начинает нести чушь, выражая свои нелепые убеждения, дотоле никем не слышанные, ибо они варились в его жалком сознании, не выходя на свет. И последняя стадия – он становится агрессивным, так как его распирает гордыня и вера в его собственное совершенство – и раздражение поведением окружающих, коих от считает тупицами, не способными осознать его мудрость и величие… По сути дела, мое зелье – это лекарство против здравого смысла целого общества огромной страны!

– Отлично, – кивнул император. – Осталось напоить всех болванов Эринии вашим снадобьем, но это уже не ваша забота – этим займутся мои агенты. А дальше мы возьмем ее голыми руками… Эриния должна пасть.

…Слышишь ли ты горестный стон ветра, о читатель? Слышишь ли ты тихий шелест диких трав, и жалобный свист иволги, и голоса волков, воющих во тьме ночи? Это оплакивают все живые создания прекрасную Эринию, ибо нет ей спасения…

Впрочем, это была только прелюдия к нашей истории.

***

А теперь начнем собственно историю.

Маленькая Наташка Сидорова, кубарем слетев с чердака, влетела в комнату своей старшей сестры Людмилы.

– Мила, я такое видела!

Мила со стоном оторвалась от учебника английского языка. В свои семнадцать лет она понимала уже, что таланта к наукам у нее ноль, но поступать куда-то все же надо. Однако чертов инглиш не лез в ее хорошенькую головку, хоть плачь. Слова, накануне выученные, забывались, словно кто-то мокрой губкой стирал написанное со школьной доски. В отчаянии она приобрела большой словарь с картинками. Это была красочная детская книжка, где нарисовано было все, даже глаголы – и снабжено подписями на русском и английском. Через картинки запоминалось как-то лучше…

– Мила, ты не представляешь! Я видела на чердаке…

– Да?

– Прекрасного принца! – Наташка закатила глаза. – В настоящей короне!

Мила расхохоталась.

– Ну ты и фантазерка!

– Ну что ты мне не веришь, – Наташка захлебнулась воздухом от возмущения, – видела, правда!

– И что ж ты его на чердаке оставила? – Мила снова прыснула. – Ты пригласи его вниз, чайку попьем, познакомимся…

– Не выйдет, – потупила глазки Наташка. – Я сама виновата. Я сперва испугалась, схватила старые грабли да замахнулась на него, кричу: не подходи! А он еще больше испугался, и удрал…

– Куда?

– В старый посудный шкафчик… Ты мне не веришь?!

– И как он там поместился, интересно? Там места хватит только для дюжины пустых банок и старого чайника!

Зная склонность Наташки сочинять всякие истории на ходу, Мила, конечно же, сестрёнке не поверила. И забылась бы эта история вовсе, если бы Миле ночью не приснился престранный сон. Или это была явь? Она так и не смогла понять.

Снилось ей, что лежит она в своей комнате на постели, но не спится ей. За окном проливной дождь, и деревья мотает ветер, и фонарь раскачивается за окном, то бросая блики света в комнату, то отворачиваясь, отчего комната погружается в мрак. И все бы ничего – но вот тень мелькнула в зеркале, и словно силуэт мужчины… Да, да, силуэт, и кто это? Мертвец оживший, или вор, или призрак? что он там стоит? Чего хочет?

Липкий страх охватил ее всю, и она только могла видеть, как мужчина шевельнулся… вот он все ближе… и вдруг Мила отчетливо увидела блеснувший на голове призрака узенький ободок короны – это свет фонаря, мотаемого ветром, упал в комнату и высветил во мраке голову и корону на ней…

Последних сил Миле хватило на то, чтобы упасть на подушку и спрятаться под одеяло с головой…

Утром она была задумчива, но после двух чашек кофе взбодрилась и спросила у Наташи:

– Покажи, что ты видела вчера на чердаке?

***

Чердак был как чердак. На нем пахло сухим деревом, пылью и старыми книгами. Книг – никому не нужных, с оторванными корешками – было много на дощатом стеллаже; старые учебники, подшивки журналов, книжки про разведчиков и героических псов Мухтаров, и прочая макулатура. Еще стопка книг просто стояла на полу; сверху Мила, рассеянно взглянув на нее, приметила «Школьную библиотеку»: все классики русской литературы в бумажной обложке.

– Вот сюда он удрал, – Наташка ткнула пальцем в обшарпанный кухонный шкафчик.

– Бог с тобой, этот шкафчик такой маленький! Как он сюда мог… Что ты делаешь?

Этот вопрос относился к Наташе, которая, вооружившись граблями, осторожно подбиралась к шкафчику.

– Не веришь, да? – и, подцепив граблями за медную ручку-ракушку, Наташка распахнула дверцу…

За дверцей была Тьма. Бездна. Черное ничто. Там были какие-то черные вихри в черной мгле, которые свивались в воронку, словно утягивая в себя все сущее….

Наташка отступила. Не отрывая глаз от Черной Бездны, она нашарила сзади себя какую-то книжку, и со словами: «А теперь смотри!» – швырнула эту книжку в направлении шкафчика.

Миле показалось, что Тьма чавкнула, а затем затянула книжку в воронку. В тот же момент Наташка ловко сбоку стукнула граблями по дверце, захлопнув ее, и отскочила.

– Пойдем отсюда, – попросила Мила тихо и жалобно. Ей было страшно и непонятно, что же делать дальше? И что их ждет теперь, когда на чердаке поселилась какая-то чертовщина?

Когда сестры спустились с чердака, Мила была подавлена, а Наташка – агрессивно-деловита.

– Что делать, что делать, – обречено повторяла Мила.

– Полицию вызвать, – сердито буркнула Наташка и тут же схватила телефон. – Алло, полиция? У нас на чердаке прячется подозрительный дяденька, а мы две слабые девочки, а мама уехала к бабушке…

***

Полиция, в лице двух бравых молодых людей, приехала и забралась на чердак. Выслушала объяснения Наташки, что за дверкой шкафчика какой-то лаз, направленный в непонятно куда.

– Занятно, – пробормотал один из полицейских, и распахнул дверку.

За дверкой оказалась грязная фанерная стенка и две некрашенных фанерных полочки. На них, точно, стояли пустые банки, покоцанный заварочный чайник и несколько чашек, давно утративших свои ручки.

Полицейские уставились на хозяек дома и с укоризною высказались в том духе, что нехорошо развлекаться за счет полиции, и не угодно ли заплатить штраф за ложный вызов.

– Но я его видела на чердаке, дяденьку – жалобно пискнула Наташка.

– Я думала, она фантазирует, но я тоже видела мужчину ночью в доме, – робко подтвердила Мила.

– А ничего из дома не пропало?

– Да не смотрела я…

– Так посмотрите!

Мила посмотрела, но все, решительно все находилось на своих местах… и тут ее взор упал на письменный стол.

– Наташка, не брала ты мой новый словарь с картинками?

– Очень мне нужно!

Мила обыскала все. Словарь как в воду канул. При том, что она точно помнила: словарь она не убирала со стола.

– Заявление писать будете? О пропаже словаря?

– Нет, – печально отвечала Мила. Уже понятно было ей, что угодила она в какой-то водоворот событий, необъяснимых совершенно, и чем дальше будет она пурхаться, пытаясь выбраться, тем сильнее запутается, как беспомощная муха в паутине.

Кроме того, было у нее жизненное правило: когда не знаешь, что делать – не делай ничего. Авось само рассосется.

Жизненное правило сработало. Время шло, однако никто больше не потревожил покоя наших юных дев; потом и мама приехала, а затем и Мила поступила в колледж; и странная история с чердаком и привидением в короне постепенно начала забываться. То есть, не совсем уж забываться, но верилось в ее реальность все меньше и меньше. И только словаря было жалко: уж больно был красивый.

Так год прошел. И вот однажды, чудесным летним утром, Мила подошла к своему письменному столу, и обомлела…

На столе помещался роскошный золотой с дивными резными ручками поднос, какого не доводилось видеть ей отродясь, на нем лежал ее словарь – а рядом стояли две изящных шкатулки, даже скорее ларца, также явно золотые, с приоткрытыми крышками, из которых выглядывали роскошные жемчуга…

– Что это за шутки?! – пробормотала Мила, осторожно подходя к столу.

– Это не шутки, сударыня, – произнес приятный баритон с каким-то явным акцентом.

Мила обернулась. В углу комнаты на креслах расположился юноша в странных одеждах. Тонкий, зазубренный обруч переливался бриллиантами на его голове; он быстро встал, и поклонился торжественно.

– Прошу извинить меня за незваное вторжение. Позвольте представиться – наследный принц Эриний двенадцатый, сын короля Эринии. Мне хотелось как-то выразить вам и вашей уважаемой сестре нашу благодарность за неоценимую помощь, которую вы оказали моей стране. Знайте же, что вы спасли наше государство от грозившей ему неминуемой гибели…

– Мы?! Каким же образом? – Мила была так изумлена, что даже забыла испугаться. Она с интересом присматривалась к принцу: а ничего, симпатичный…

– О, это длинная история… Но если вы, сударыня, любите длинные истории…

– Давайте сперва чаю выпьем, – предложила Мила, которая с утра была голодна как волк.

– Почту за честь принять ваше приглашение…

И, расположившись на веранде за столом, накрытым вязаной скатертью, принц Эриний начал свой рассказ.

-… Поначалу мы, как дети растерянные, не понимали, что же происходит, – рассказывал принц. – Этих проповедников было немного, все они несли несносную чушь, и все призывали что-то менять, ибо жизнь так несправедлива. Что жизнь несправедлива – соглашались с ними все их слушатели, ибо нет в природе человека, который не считал бы себя несправедливо обделенным: кто-то обделен лаской женщин, кто-то – заботой родителей, кто-то – деньгами и уважением общества. Каждый считает, что достоин большего. Но, как я уже успел заметить, поначалу проповедников было немного.

Однако затем это превратилось в настоящую эпидемию! Тьмы и тьмы проповедников заполонили улицы и площади, и возбужденные толпы народа им внимали. А ведь толпы эти состояли из сапожников и бондарей, пирожников и столяров: все они, побросав свои ремесла, выбегали на улицу услышать от досужего болтуна, что жизнь невыносима, и надо же что-то менять – и это вместо того, чтобы работать! Ремесла меж тем приходили в упадок, а жизнь и впрямь стала ухудшаться на глазах…

– Вот ужас-то! – тут Мила чуть не подавилась оладышком.

Эриний, меж тем, вздохнул и продолжал:

– Увы! Ведь чем глупцы глупее, тем меньше понимают они, что мир устроен очень сложно; измени в нем малую малость – и вся огромная сложная жизнь может рухнуть, как карточный домик, у которого выдернули карту в самом основании…

И когда разброд в государстве достиг уже апогея, войска Императора Зловрединуса Тринадцатого, воинственного соседа нашего, вторглись на территорию злосчастной нашей страны…

И только после этого вся безысходность положения моего наконец начала до меня доходить. Я понял, что коварный Зловрединус, не иначе, потрудился сначала – уж я не знаю, какую магию он применил – но превратил-таки мою прекрасную Эринию в страну полоумных смутьянов, чтобы ее обессилить, а затем расправиться с нею … Разумеется, наша армия выступила против негодяя Зловрединуса, осквернившего пределы нашей вотчины своим вторжением, но…

– Но что? – наклонила голову Мила.

– Но понял я, что и в армии предатель сидит на предателе! Разброд и шатание в армии приняли масштабы совершенно невозможные. Мои войска сдавали позиции, нимало не сопротивляясь, и вскоре Император Зловрединус с армией подошел к стенам столицы. И я понял, что защищать столицу попросту некому…

Принц Эриний с горестным видом прикрыл глаза изящной рукою с тонкими пальцами, и вымолвил тихо:

– Знакомо ль вам то ощущение обреченности, когда каждое ваше усилие оборачивается бесславным провалом? Когда удар, в который вы вложили все силы и который должен сокрушить врага, вдруг оказывается не сильнее удара детским кулачком? Когда та твердь, на которую вы пытаетесь опереться, рассыпается под вашими руками, как песок?

В отчаянии, преданный собственным народом, предчувствуя позорный плен, я стал думать о побеге – для своей семьи и немногих друзей – но куда? Мы были окружены.

– Разве что бежать в другое измерение, – воскликнул я в сердцах…

– А почему бы и нет? – отвечал мой придворный маг Веалдбург.

– Разве это возможно? – удивился я.

И тут-то маг поведал мне о некоем загадочном туннеле, по которому можно попасть в другое измерение: и начинался он в тайной комнатке моего дворца – а заканчивался…

– На нашем чердаке? – подхватила Мила.

– Да. Немедленно направился я на разведку, лично, ибо не мог никому доверить этой миссии – но на чердаке наткнулся на перепуганную девочку, которая угрожала мне каким-то странным оружием… Решил я не пугать ребенка, и прийти еще раз ночью, чтобы не встревожить никого. Но пробираясь через ваш дом, на столе заметил я большую книгу с картинками, и понял, что это – словарь языка тех земель, где мне придется начинать свою жизнь изгнанника. Каюсь, я ее позаимствовал… Надеюсь, вы простите мне эту дерзость.

Марина со смешком наклонила голову.

– Так вот, – продолжал принц, – нашел я ваши земли вполне пригодными, чтоб поселиться в них. Но тут случилось одно событие, которое перевернуло и планы мои, и все остальное…

– А именно?

– А именно, мой маг все это время думал и думал, как изменить настроения в обществе; и решил, что вышибают клин клином. Он пришел ко мне и сказал:

– Чего, в сущности, жаждут эти глупцы? Они говорят, что хотят каких-то перемен, но сами не знают, каких именно. Потому что на самом-то деле, они хотят совсем другого!

– Чего же? – удивился я.

Веалдбург наклонился ко мне и произнес доверительно:

– Реальность такова, что эти бедолаги измучены одиночеством. Они сломлены безвестностью. Они устали быть всеми незамеченными, их угнетает их отверженность; они изголодались по любви и вниманию – и теперь им кажется, что принимая участие в беспорядках, они как-то утолят свой мучительный душевный голод – ведь их наконец-то заметят! Они могут говорить что угодно о своих мнимых целых – не верьте! Ведь истинная же их цель в том, что каждому из них хочется ощутить себя если не силой, то хотя бы частью великой силы!

– Так что же делать?

– Движение нельзя подавить – значит, можно только его возглавить. А для этого надо придумать новую… веру, религию, назовите как хотите, и подсунуть ее под шумок этой толпе безумцев. Ведь они сами не знают, во что верят и к чему стремятся. Критерия истины у них нет никакого. Они и не заметят, если мы подсунем им что-то свое…

– Хорошая идея, – одобрил я.

– Нам нужен символ веры, – продолжал маг, нервно хрустя пальцами, – нужен мученик, которого поднимут они на свою хоругвь и склонятся пред ним… Такой, чтобы собою олицетворял он некую идею – но идею предельно несложную. Что-то такое, что и глупцу понятно… Но что?! Времени у нас предельно мало… и ни одной идеи, как назло, не приходит в голову!

Разговор наш, должен заметить, происходил в той самой тайной комнате, которая связует каналом тайным наши с вами миры. И вот, словно отвечая на слова моего мага, из туннеля вылетела вдруг маленькая книга в скромном переплете. Мы – я и маг – посмотрели друг на друга.

– Ужели это знак свыше… может, небо само нам посылает спасительный намек?! – произнес маг задумчиво.

Затем он поднял книжку, и внимательно рассмотрел.

– Вы разве понимаете этот язык? – спросил я.

– Да, лет сто пятьдесят назад я был в том мире, и изучал этот язык. Но, впрочем, его уже я подзабыл…

– У меня есть словарь! – вскричал я.

– Это будет кстати, – согласился он.

Вбежавши через несколько часов в мои покои, маг со счастливым лицом сказал, что все мы спасены. Он зелье изобрел, которое всех обезумевших смутьянов сделает кроткими и задумчивыми! А главное – он изобрел религию и заодно – пророка, которому надобно поклоняться, если хочешь войти в рай. Сложив первое со вторым, мы усмирим безумные толпы, наведем порядок в государстве и отразим общими силами дерзкого врага.

– И у вас все получилось? – голов Милы зазвенел от надежды.

– Да, представьте. В кратчайшие сроки. Смутьяны совершенно прониклись новой верой! Бунт даже не пришлось нам подавлять – он сам собою стих. Нам удалось отбить неприятеля и освободить наши земли… а статуя Великого Пророка с тех пор украшает Хрустальную Дворцовую площадь нашей столицы – напротив Храма, построенного в рекордные сроки в его честь. И на постаменте, покрытом позолотой, выбита Главная Заповедь новой религии!

– Как это интересно, – с горящими глазами пролепетала Мила. – Хрустальная площадь, золотой постамент! Наверное, у вас там красиво…

– Должен признать без ложной скромности, моя столица и впрямь полна архитектурных шедевров, – с улыбкой согласился принц.

– А нельзя ли мне туда на один денек? – загорелась Мила. – Вроде как на экскурсию, только посмотреть?

– Я буду счастлив пригласить вас и быть вашим гидом…

Через пять минут полета по таинственному каналу, Мила и Эриний уже стояли в потайной комнатке дворца. А еще через десять минут они вышли на роскошную дворцовую лестницу, что выходила на Хрустальную Дворцовую площадь; и, указывая на статую, провозгласил Эриний:

– Вот он, наш Пророк и спаситель!

Статуя показалась Миле знакомой до ужаса. Где-то она уже это видела, точно же, видела. Кто этот мужчина, так странно закутанный? И это длинное пальто-шинель на вате, с высоко поднятым воротником. Эти калоши, зонтик, очки. Эта нелепая фуражка…

И лишь сейчас дошло вдруг до нее, что слушала она Эриния, как зачарованная, и даже забыла спросить, что же за книга выпала тогда из черного туннеля и стала для мага источником вдохновения?

– А что это была за книга? Ну, та, которая…

– О, – воскликнул принц, – с этой книгой я с тех пор не расстаюсь никогда – она мой талисман.

С этими словами он извлек из отороченного кружевами кармана потертую книжку, и Мила взяла ее в руки.

И прочла: «Школьная библиотека. Чехов. Человек в футляре». Вот те на! Так это же книжка с ее чердачного стеллажа. И знакомая, со школьных лет знакомая, иллюстрация на обложке…

– Но почему именно он? – только и могла вымолвить ошеломленная Мила.

– Почему именно он? Ну, это же просто. По сути, Беликов был мудрецом, которого недооценили современники. Истинно скажу вам: когда взбешенная толпа безграмотных идиотов жаждет преобразований, не зная при этом, где правда, а где ложь; когда кричит «Вперед к новой истине!» – не зная даже таких слов как «критерий истины»; когда эта толпа готова поверить любому лжепророку, и во имя его глупейшего «учения» разнести свой собственный дом и страну – то единственной верной заповедью будет то, что этот человек, мудрейший благородный Беликов, проповедовал всю жизнь! Проповедовал, как герой, никем не понятый, и, по сути, умер за свою веру! Но его Главная Заповедь не умерла – она дошла до нас сквозь века…

С этими словами Эриний подвел Милу к золотому постаменту, на котором золотыми же буквами было выбито:

«КАК БЫ ЧЕГО НЕ ВЫШЛО!»

Завтрак у моря

Рассвет над морем, ах, рассвет над морем… скажи мне, о читатель, разве при виде пуховой дымки на горизонте, где небо сходится с изумрудной водой, не сожмется сладкой истомой твое сердце? А это огромное пунцовое солнце, оно лениво и томно показывает свой краешек… И тогда, подобно нежному цветку, расцветает, оживает весь пейзаж: по голубому мерцающему перламутру моря, от солнца к твоим ногам, бежит прелестная дорожка из малиновой ряби, а легкие облачка, подсвеченные розовым и золотым жаром, тают в бездонной небесной голубизне…

В то утро, жадно вдыхая аромат крепкого соленого бриза, я переводила взгляд то на таинственную морскую даль, то на него – на его крепкие загорелые руки, на такое милое, родное лицо… Он, по своему обыкновению, прихлебывал крепкий горячий кофе, и смотрел на меня тем ласковым взглядом, каким умел смотреть только он.

– Ну что ты рассматриваешь там? – спрашивал он, кивая на горизонт. – Там море, и ничего больше. Кушай рыбку, душенька.

И я, не заставляя себя упрашивать дважды, уплетала свой неизменный рыбный завтрак. (Ну что поделаешь, вот такая у меня слабость: на завтрак я обожаю свежую рыбу, и никакие круассаны мне не нужны…).

А потом я снова смотрела в его глаза – голубовато-зеленые, как морская даль – и понимала, что он – мой Единственный…

Наши с ним отношения казались такими прочными, такими буквально обреченными на вечную взаимность… но однажды случилось нечто странное: он исчез.

***

В то утро я долго ждала его – то прижмуривая глаза, то открывая их – в надежде, что он вот-вот появится. Я не могла поверить в то, что все переменилось, и ничего, как прежде, больше не будет; это означало бы, что душа моя из перламутровой нирваны рухнет в ужас, которому нет названия… Но, Боже мой! – все было как всегда – шуршание ракушек в пене прибоя, крохотный белый парус на фоне скал. Короче, весь мир был на месте, только его не было. Но зачем мне весь мир без него?!

«Он не мог вот просто так… с ним что-то случилось!» – эта мысль горячим пульсом стучала у меня в висках. Надо было идти искать его, но где?!

Только сейчас я поняла, как мало я знала о нем. Кто его друзья? Где он живет? С беспечностью юности я принимала все, как есть: мне казалось, что моя осведомленность о деталях его жизни разрушит ту ауру очарования, которая придавала особую пикантность нашим отношениям. И только теперь я поняла, как это было опрометчиво.

Не зная, куда деваться, я сначала поплелась куда глаза глядят. А затем, отвечая на чувство вспыхнувшей тревоги, встрепенулась – и мои легкие ножки понесли меня по всему курортному городку. Он должен где-то быть, я его увижу… я непременно его увижу…

Я неслась мимо ярких клумб и фонтанов, мимо пестрой праздной толпы курортников, неслась вдоль прекрасной кипарисовой аллеи, мимо всех рядов лавчонок, торгующих бижутерией, пляжными шляпками и прочей чепухой, но увы! – но его нигде не было.

Наконец, я выдохлась, и уселась возле огромной клумбы, полной кремовых роз. Их пряный, чарующий аромат немного успокоил меня – и в то же время взволновал. Скажите, о читатель, неужели, глядя на раскрывшуюся чайную розу, вы не испытываете странного, необъяснимого томления, как будто в самой сердцевинке ее – там, где посреди тычинок копошится тяжелый шмель, – спрятано какое-то обещание, обещание будущего счастья, настолько прекрасного, настолько невозможного, что выразить нет сил? Счастья сладкого, как запах тягучего розового масла… я закрыла глаза, упиваясь ароматом – а затем снова их открыла…

И тут я увидела такое, от чего у меня перехватило дыхание.

Он – мой Единственный! – стоял у лотка с мороженым, весело воркуя с какой-то блондинкой. Но это еще не все! Сердечко мое захолонуло от гнева, когда я увидела, что его ладонь сначала легла ей на талию, а потом уверенно и ласково опустилась пониже, на круглую накачанную попу…

Мои глаза злобно сощурились…

Сказать, что девица не понравилась мне – не сказать ничего. «Ревность!» – воскликнет читатель, и будет прав – но только отчасти. Мысль, что мужчина, которого ты считала безраздельно своим, променял тебя на другую, болезненна сама по себе, кто спорит? Но увы – вдвойне болезненной она становится при осознании того, что выбор его был недостойным! Мужчина, изменивший мне с такой позорной соперницей, просто не стоил ревности – но все же, отчего, отчего так больно?!

Итак, я рассматривала ее. Слишком пухлые губы, явно знакомые с силиконом; татуировка на плече – о Боже! Какая вульгарность! Слишком длинный нос – фи. А эти леопардовые лосины! Они сто лет как вышли в тираж, но да… мужчины про это еще сто лет как знать не будут. А топик со стразами! Какой моветон! Но самое противное – это ее выражение глаз, в котором ни на грош не было той «моральной недоступности», о которой так точно писал граф Толстой, и которая должна быть украшением любой девушки. Ее же глаза, напротив, отчетливо говорили, что она любому позволит все, более того! – ее глаза манили каждого мужчину, словно говоря: «двери для тебя открыты настежь, и тебя примут с радостью, милый! И да, твои слабости и капризы угаданы заранее … и да, о твоих тайных желаниях я знаю даже больше, чем ты знаешь сам, и оттого – вперед, все будет, как ты хочешь…»

Мда.

Надо признать, соперница была грозной. Ибо те лучшие добродетели достойной девушки, о которых мужчины так много говорят, а именно скромность, девственность, целомудрие и далее по списку – все они на практике бессильны перед этой наглой доступностью, перед этим дерзким вызовом сексуальной самки… И что тут делать?!

А он!!! Он смотрел на нее простодушно-доверчивым взглядом святого ребенка, улыбаясь так, что было ясно – попроси она, и он все сердце свое, всю жизнь и все свое имущество преподнесет ей на блюдечке…

«Опомнись, безумец! Что ты творишь!» – хотелось крикнуть мне, но увы – я понимала, что сейчас он во власти ее чар; что мой крик прозвучит для него просто жалким мяуканьем голодного котенка и ничего не изменит… Ничего, ничего, ничего…

Ноги меня не держали. Я отползла в тенек, опустилась на газон рядом с кустиком голубоватой туи, и попыталась собрать до кучи все свои мысли…

Они уходили, смеясь, лакомясь мороженым. Я, обессилевшая, убитая, опустошенная, оставалась неподвижной – я была не в силах даже пошевельнуться. Когда же они превратились в крошечные фигурки в конце аллеи – я, шатаясь, встала и заставила себя пойти за ними. И так, стараясь держаться тени, пробираясь под кронами платанов, я сопровождала их весь день. Я узнала, где он живет, проследив, как они вошли в его подъезд. Я попыталась представить их вместе, но поняла, что еще немного – и слезы потекут у меня из глаз. Развернувшись, я поплелась домой…

***

Когда под вечер, совершенно без сил, я добралась до дому, то обнаружила нечто новое: на высокой веранде был накрыт стол – по-праздничному, с льняной скатертью вместо привычной клеенки. А в прохладе комнаты, на диване перед телевизором, сидела девчонка лет семнадцати, загорелая симпатичная шатенка в шортах и белой майке…

– А вот и Басенька пришла, – заворковала Клавдия Ивановна, – Мариночка, знакомься, это Бася… Вот, Басенька, племянница моя дорогая в гости приехала…

– Бася, хочешь мороженого? – весело-дружелюбно предложила девушка.

Я плюхнулась рядом с Мариной на диван. По телевизору вместо привычного сериала (ничего другого тетя Клава никогда не смотрела) шла передача про айкидо… Фигурки в белых японских костюмчиках кувыркались на татами. Меж тем закадровый голос вещал, что айкидо, как все восточные единоборства, является настоящей философией, построенной на идее, что превозмочь противника можно и нужно, использовав его собственную силу…

Я задумалась.

Снова и снова перед моими глазами вставал образ наглой девицы, захомутавшей моего Единственного. Сила… в чем ее сила… Ее сила – это сладкая, возбуждающая доступность, которую так легко считать с ее взгляда, языка ее тела, всего ее облика. Она опьяняющим ядом капает мужчине прямо в душу, она делает ее в глазах любого мужчины неотразимой… Как мне использовать эту ее силу против нее самой?!

***

Я опущу описание событий дальнейших двух недель, ибо мне больно о них вспоминать – увы, я слишком ранима. Скажу одно: я преследовала эту парочку везде и всюду. Однажды, на пляже, когда они отправились купаться, мне удалось стащить ее очки и закопать в песке. Затем я злорадно наблюдала, как она, брызжа слюной, в бешенстве высказывает моему Единственному, что это он виноват, взял ее очки – ведь он точно же брал их! Да, да, нацеплял смеху ради на свой нос – и вот, куда-то посеял! А эти очки, ты знаешь, сколько они стоят? Да что ты вообще можешь знать, эти очки она купила в каком-то супер-пупер-бутике…

Упиваясь скандалом, я уже решила было, что все прекрасно, и еще чуть-чуть – и он поймет все про ее мерзкий характер, и про ее суть. Но ничуть не бывало! На другой день они снова были вместе, и, совершая променад, она вещала, выпятив губу:

– Ну, из всей современной литературы я предпочитаю Коэльо, а также Пикассо и Вагнера, – после чего мне захотелось расцарапать ей физию…

Итак, я таскалась за ними целыми днями, как проклятая – тщетно ломая голову, что бы такого предпринять. И внезапно, в один поистине прекрасный день – видимо, по наитью свыше – я сделала то, что положила конец всему этому безобразию…

В тот день он оставил ее «на минутку», отправившись что-то купить. Она же стояла со скучающе-высокомерным видом, оттопырив нижнюю губу, свысока созерцая пляжную толпу. Чем они ей не угодили? – невольно подумалось мне. Что такого, достойного презрения, нашла она в этих людях?

Зазвонил ее телефон – то ли айфон, то ли смартфон, я в них особо не смыслю. Она вынула его, и защебетала, оживившись лицом:

– А, приветик, чмоки-чмоки… Да, отдыхаю, как? – а, так себе… Кавалеры? Да есть один, но… какой ресурсный, скажешь тоже! Живет в панельной однушке… Горе луковое… Кукурузу вон покупать пошел… да уж, на ресторан его не раскрутишь… ну ладно! Чмоки-чмоки.

Рядом со мной, судя по звуку, открылась дверца автомобиля. Я повернула голову, и точно – то была дверца огромной блестящей машины. Мужчина лет сорока пяти, вылез из нее, держа в руках кучу пакетов, попытался ее захлопнуть – а затем что-то зазвенело…

Это были ключи, которые он неловко выронил из рук.

Поднять ключи он не мог, ему мешали загруженные руки, поэтому пакеты он сунул на багажник, прежде чем нагнуться, и… обнаружить, что ключей уже нет. Ибо рядом с машиной крутилась я, звенела ключами, дразня и сверкая глазами…

– Эй, стой! – крикнул он.

Зажав ключи в зубах, я одним прыжком оказалась рядом с девицей. Прыгая и дразня, я вертелась так, что каждый раз она оказывалась между мною и мужчиной. А он – красный от жары, с мокрыми подмышками, с каплями пота на лысине, крутился, мучился, пытаясь меня схватить, но куда там! И каждый раз, после очередного виража, он утыкался носом в ее роскошный бюст пятого размера…

Когда он уже выдохся совершенно, я демонстративно швырнула ключи под ноги девице, и припустила прочь…

Из-за угла я видела, как девица великодушно нагнулась, подняла ключи и вручила их мужчине, который стоял перед ней, переводя дыхание и держась за сердце. Затем она пропела низким, грудным, и даже слегка развратным голосом:

– Бедненький! Вам плохо, да?

Не отрывая взгляда от ее шикарных персей, которые, говоря по правде, были стразовым топом не прикрыты, а скорее так – слегка декорированы, он пробормотал:

– Да не… я бы не сказал…

Через несколько минут они сели в его огромный автомобиль, причем ее взгляд, который она бросила на пляжную толпу, был совершенно взглядом ликующей победительницы… Когда сияющий, черно-лаковый красавец автомобиль уже скрылся за поворотом – появился он, мой Единственный, с охапкой вареной кукурузы в руках и растерянно заозирался по сторонам…

***

Прошло еще два дня. Я подружилась с Мариной, и, сидя дома перед телевизором, смотрела вместе с ней научно-популярные передачи. И, наконец, не выдержала: с утра пораньше пошла на наше заповедное место…

Он был там. Вид у него был поникший. Нет, я не могла на него сердиться. Что с него взять, в конце концов: он наивен, как все мужчины, и, как всякий мужчина, готов поддаться слабости… Я была так рада его возвращению, что все мои другие чувства потонули в сладком потоке нежности, заполнившем меня всю…

Я подошла сзади, прильнула к нему, ткнулась носом… Он обернулся.

– Привет, малышка, – он протянул руку, и погладил меня по голове, а я зажмурилась от нахлынувшего блаженства.

Затем он вернулся к своему кофе, который он, как и прежде, прихлебывал из пластмассового колпачка большого термоса, что стоял на сером бетоне пирса, рядом с его раскладным стульчиком. Поплавки его удочек были неподвижны, ведерко – совершенно пустым, и я уже испугалась, что опять останусь без завтрака… но внезапно один из поплавков дрогнул. Мой Единственный мгновенно выхватил рыбу из воды; то был крохотный серебристый малек, яростно мельтешивший, бешено трепыхавшийся в воздухе.

– Ну, вот тебе твоя рыбка, – сказал он, и даже деликатно постелил для меня газетку, прежде чем положить на пирс рыбешку – а затем почесал меня за ушком. Я благодарственно замурлыкала, распушила задранный к небесам хвост, потерлась о его ноги, и принялась за угощение.

– Эх, Муська… Все бабы стервы, одна ты меня любишь, – бормотал он, гладя мою пушистую спинку.

Я могла бы возразить ему с достоинством, что меня зовут не Муська, а Бася, что является сокращением от благородного имени Бастет – если бы я умела сказать хоть что-то, кроме «мяу». Еще я подумала, что надо бы его познакомить с Маринкой, но всему свое время…

Я подняла голову, вдохнула крепкий свежий бриз, полюбовалась на горизонт и, громко мурча, с упоением зачавкала рыбкой. Отношения – это такая чушь, в конце концов, а вот завтрак… Завтрак у моря – это святое.