Read the book: «Разлом Сансары»

Глава 1. Утро

Швейцария не спрашивает, кто ты.

Её горы просто предстают пред тобой

и смотрят выдержишь ли ты.

Я выдерживала всю жизнь с самого рождения. Отец старался обучить меня всему на случай его отсутствия, но пока эти навыки не пригодились, меня больше волнует замужество, точнее волновало, до сегодняшнего утра.

Комната была темной, не мрачной, а честной. Стены с дубовыми темными панелями, с прожилками, которые я разглядывала в детстве, когда не могла уснуть. Потолок был низкий с открытыми балками, тяжелыми и крепкими, на них тени от свечей были длинными и спокойными. Пол из темного паркета, натертый воском с шерстяным ковром у кровати, она была большая с балдахином, дубовая с высоким резным изголовьем где были изображены ветви и листья. Те же, что и на полках отца и на перилах лестницы, родовое дерево было везде. Я лежала под тяжелым одеялом, сшитым из кусков овечьей шерсти и не двигалась, потому что знала, что как только я пошевелюсь, холод найдет меня. Он пробрался под одеяло тонкой, почти ласковой струйкой и коснулся щиколоток. Я проснулась за мгновение до того, как часы внизу пробили шесть. Это было странное чувство – не звук разбудил меня, а тишина перед ним, та самая, когда мир замирает и ждёт. Лежа с закрытыми глазами, я слушала удары: первый, глухой, будто из-под земли, второй, третий, четвертый, пятый, шестой – и каждый отдавался где то в груди, под ребрами, ровно, как чужие шаги в пустом коридоре.Открыв глаза, я лежала неподвижно, слушая, как в доме потихоньку просыпается прислуга, их голоса накладывались друг на друга, как круги на воде, пока не слились в один ровный, мелодичный звук, но со своим изъяном. Я ненавижу часы. Ненавижу их аккуратность, их немецкую педантичность, уверенность в том, что всё в мире можно измерить и разложить по полочкам, как считает Элеонора. Они просто шли. Тик. Так. Тик. Так. Как будто время – это единственное, что действительно имеет значение. Как будто горы, снег, люди, я – просто декорации. Но пока молчала, потому что это единственное, что у меня оставалось.

Свет проникал через плотные, тяжелые, из тёмно-зелёного бархата с кистями шторы. Неяркий, зимний, но честный. У окна была кушетка с кожаной обивкой и подушками, там я любила сидеть, поджав ноги и смотреть на озеро. Свет ложился на постель, касаясь моей руки. Она казалась чужой - бледной, слишком холодной для живого человека. Я сжала руку в кулак, разжала и так несколько раз, почувствовав, как приливает кровь, неохотно, медленно, словно ей тоже не хотелось просыпаться. Наоборот было желание спрятаться от нарастающего чувства тревоги, словно что-то вот-вот произойдет, что-то к чему я не готова.

Пол ощущался ледяным, я не стала надевать тапки, да, холодно, но мне надо было прийти в себя и сделать голову более менее ясной. Подойдя к окну, я отдернула штору и замерла. Не от красоты, хотя пейзажи Швейцарии всегда дают чувство свободы и эйфории, но на этот раз я увидела в ней ответ, увидела правду. Озеро лежало внизу, огромное, неподвижное, цвета мокрого камня и только ели на склоне – темно-зеленые, почти черные, в снегу, тяжелые стояли против всего этого, не сгибаясь, не жалуясь, давали чувство спокойствия. Вдали за озером поднимались горы. Я смотрела на них долго, пока глаза не начали слезиться от холода. Пока дыхание не стало видимым – легкий пар, танцующий в воздухе, внизу на снегу я увидела следы, может они были Маттиаса, который уже почистил дорожки, либо отца – оставшиеся, когда он уходил в горы один и возвращался к вечеру, молчаливый, с красными руками, счастливый по своему. В глубине комнаты обращал на себя внимание клавесин. Я не играла на нём с тех пор как родители уехали по делам пару недель назад, но каждое утро я проходила мимо, касалась крышки просто чтоб почувствовать дерево под пальцами. Теплое, живое, помнящее. Мама играла здесь каждый вечер, Бах, Шопен, что-то грустное, я сидела рядом на полу, поджав ноги и слушала. Она не говорила мне «смотри, как красиво», она просто играла и я слушала, в этом молчании было больше слов, чем в иных речах. Когда мне было семь лет она остановилась, взяла мои руки и положила их на клавиши.