Read the book: «Узники Ладемюле, или 597 дней неволи», page 2

Поговорим о близких

Брат мой Николай в школьные годы проявил недюжинные способности к рисованию. Уже в седьмом классе его рисунки были представлены на областной выставке школьного творчества и занимали не последнее место. На семейном совете было решено, что Николай поступит в Витебское художественное училище. Туда он обратился с письмом, запросив, какие документы нужны для поступления. Ответ был на белорусском языке, в котором он ничего не смыслил, и он просто испугался, думая, что преподавание будет вестись на белорусском языке, и оставил эту затею. Он поступил в железнодорожный техникум в г. Рославле, что в 25 километрах от нашей деревни, и успешно закончил его в июне 1941 года. Получил диплом техника-механика вагонного хозяйства и направление в гомельское депо.

А война уже была в самом разгаре. Немцы совершали варварские налеты на Брест, Минск, Могилев, Гомель и другие города Белоруссии. Выехав на место назначения, брат попал в самое пекло, угодив под воздушный налет. Очнулся в санитарном поезде, который шел в Куйбышев. В городе на Волге, поправив в госпитале свое здоровье после контузии, он был призван в Действующую армию и направлен на курсы радистов. Прямо с курсов он был откомандирован в танковую часть и как стрелок-радист направлен в танк командующего дивизией. С тех пор до светлого Дня Победы он участвовал в боях, был четырежды ранен, обожжен на огненной дуге легендарной Прохоровки и многократно награжден. Войну закончил в поверженном Берлине, оставив свою подпись на одной из колонн рейхстага. В день отъезда Николая в Гомель я упрямо настаивал, что добровольно уйду на фронт, хотя мой возраст далеко не дотягивал до призывного. Брат доказывал, что меня ни в коем случае не призовут, а мать нельзя оставлять.

Мой брат-танкист

Теперь попробую вспомнить первые дни войны. Как только была объявлена мобилизация, буквально на следующий день с восходом солнца меня разбудил стуком в окно колхозный бригадир и велел пойти в сельсовет, куда уже собрались мои сверстники. Здесь нам объявили, что дадут лошадей, и раздали повестки для призыва на фронт и список деревень, куда мы должны их доставить. 24 июня снова мы были подняты бригадиром, который распорядился следовать на конюшню, где нам раздали веревочные оброти. Лошади, которые поступили в наше распоряжение, были отнюдь не первой категории, (добрые лошадки были призваны на фронт) а худые клячи достались нам по принципу: «На тебе, боже, что нам не гоже». Мы уселись на кости наших подопечных и разъехались по указанным нам адресам. Как только мы заходили в крестьянскую избу и вручали повестки, в семье раздавались крики и плач близких. Мы понимали и разделяли их горе, и в один день повзрослели.

С мамой мы пока оставались вдвоем. Отец, работавший на лесозаготовках в Кемеровской области, оттуда и был призван в действующую армию.

Старшая сестра моя Наташа окончила Костыревскую десятилетку и поступила в Рославльское педучилище, которое готовило воспитателей детских площадок – детских садов, которых в то время и в помине не было, и учителей начальных классов. После двухлетнего обучения ее направили на практику в одну из сельских школ Дятьковского района Орловской области. О своей практике и впечатлениях от увиденного там, в незнакомом краю с его обычаями, нравами и своеобразной одеждой, которую носили женщины, она с интересом писала нам в письмах. Ее, конечно, интересовали и женские национальные костюмы, отличные от одежд других областей и районов – особенно традиционные поневы – юбки особого покроя из грубой шерстяной ткани. Сам орловский говор, диалект и акцент сильно отличался от смоленского. И все то, что окружало молодую учительницу, было ей чрезвычайно интересно. После трехмесячной практики она вернулась в деревню, стала готовиться к поступлению в Смоленский пединститут и с успехом сдала вступительные экзамены на факультет истории и географии. Наташа еще была в Смоленске, когда началась война. Смоленск подвергся жестокой бомбардировке. О каком-либо транспорте, чтобы добраться домой, не могло быть и речи. Итак, ей пришлось разделить судьбу беженцев из западных областей и вместе с отступающими войсками брести в направлении города Рославля по Варшавскому шоссе.

После изнурительного пешего перехода, длившегося 10 дней, едва держась на ногах, сестра возвратилась домой исхудавшая, с почерневшим лицом, изможденная от голода. Наташу подстерегала дома еще одна беда. Молодая женщина из беженцев с грудным ребенком на руках попросила ее присмотреть за малышом, пока она сходит в соседнюю деревню достать что-либо из продуктов и молока для ребенка. А ребенок только что перенес сыпной тиф, о чем мама его, наверное, не подозревала. И сестрица моя вскоре слегла в постель. Вначале покрылась сыпью, горела от высокой температуры, мучилась от головной боли и неописуемого бреда. Причем бред у нее был связан с предметами, которые ей пришлось изучать в институте на первых двух курсах – она совершала кругосветное путешествие на парусном корабле Магеллана, вела научную беседу с Аристотелем, вступала в полемику с Гегелем и Фейербахом, металась в бессознательном состоянии по кровати, пыталась влезть на стенку. Медицинскую помощь, по просьбе матери, ей оказывал местный фельдшер Павел Онуфриевич Базеев, бывший в первую мировую батальонным фельдшером и по возрасту не призванный на фронт. Здесь в здравпункте деревни он присматривал за ранеными немецкими солдатами, и кое-что заимствовал из их лекарств для моей сестры. А это были немудреные препараты – камфара и кофеин, которые он и приходил вводить больной. В качестве гонорара он получал крынку молока (жил один, двое его сыновей были на фронте, а жена умерла накануне войны). Мать не разрешала мне даже близко подходить к сестре. Но разве я мог не подойти к ней, когда она просила воды или молока? По совету фельдшера я простыми домашними ножницами остриг Наташе неровными прядями, обезобразив ее до неузнаваемости. Так лучше было обрабатывать голову, чтобы там не заводились вши – переносчики сыпного тифа.

Наташа еще не успела как следует встать на ноги, как в постель слегла мать, и мне пришлось ухаживать уже за обеими. А помогал все тот же фельдшер. Доить нашу корову я попросил соседку тетю Нюру, которая неплохо справлялась с этой обязанностью. Раненых немецких солдат отправили в немецкий госпиталь на долечивание, а в здравпункт поместили группу советских раненых солдат под присмотр фельдшера. Местным жителям немцы разрешили приносить продукты (хлеб и молоко), и сестра, уже поправившись, ежедневно посещала раненых. В один из визитов ее подозвал раненый (немецкий часовой, охранявший их, стоял у входа за дверью) и шепотом рассказал, что он офицер-летчик и у него при себе есть пистолет. Если немцы вдруг обнаружат его, то им не сдобровать – их всех расстреляют. Наташа, принесшая молоко в крынке, не стала его полностью выливать в посуду раненого и погрузила пистолет на дно крынки, прикрыв ее платком. Часовой не стал проверять содержимое ее посуды, и она благополучно вынесла поклажу. Придя домой, ни слова не говоря мне, завернула пистолет в пропитанную машинным маслом тряпку, залезла под хату (благо там было достаточно места) и закопала его в землю. Об этом она рассказала мне лишь через год, когда я уходил в партизанский отряд.

Беда не ходит одна

Сразу же после объявления всеобщей мобилизации из всех колхозных ферм Белоруссии на Восток угоняли скот – это были огромные стада коров, которых сопровождали животноводы и пастухи. Выдоить такую массу животных им было не под силу. Многие животные сильно страдали от боли. От родных пастбищ и мест водопоя, своевременной дойки, нормального ухода, пастухи и животноводы гнали скот от восхода до захода солнца, а потом выбирали удобное место для ночлега. Сами они устраивались на ночь рядом со стадом прямо на земле. Когда стадо проходило проселочными дорогами, густая пыль поднималась тучей кверху, закрывая солнце. От стада пахло парным молоком, потом, навозом. Слышался истошный рев, жалобное мычание давно не доеных коров, окрики погонщиков на коров, ушедших в сторону от стада, звуки щелканья кнутов и ударов, сыпавшихся на спины бедных животных. Все это сливалось в нестройные и далеко не музыкальные звуки. Колхозный скот был преимущественно из Мстиславского, Кричевского и Чериковского районов Белоруссии, соседствующих со Смоленской областью.

Как говорят: было бы очень хорошо, если бы не было так плохо. Дело в том, что передвижение стада намного отставало от скорости немецких танков, которые уже прорвались к Смоленску, далеко оставив за собой в тылу огромное стадо. Что оставалось делать пастухам и животноводам, как только бросить своих подопечных на произвол судьбы. И вот это беспризорное стадо, как ни прискорбно, разбредалось по полям и лесам Смоленщины, совсем одичав без присмотра людей. Но их поджидала еще одна беда: по берегам Десны на большом протяжении были приготовленные советскими саперами минные поля, на которых коровы находили свою погибель. Жертвами минных полей стали и несколько человек из местных жителей, главным образом женщины, которые пытались раздобыть себе в свое домашнее хозяйство хотя бы одичавшую, зато бесплатную корову. Так погибла моя родственница – жена моего двоюродного брата, вышедшая замуж буквально накануне войны.

Еще до прихода немцев каждый день с приближением фронта в деревнях то тут, то там возникали слухи о появлении в вечернее и ночное время военнослужащих в форме красноармейцев, которые якобы разыскивали свою часть. Оказывается, это были немецкие лазутчики, которые вели разведку в ближайшем тылу, обеспечивая безопасное продвижение своих войск.

Ловушки для немецких танков

Еще шли бои западнее от нас, а уже доносились звуки тяжелой артиллерии. Срочным распоряжением из райвоенкомата все трудоспособное население нашего сельсовета было призвано на подготовку оборонительной линии в районе соседней с нашей деревни Даниловка, куда из окрестных деревень стекались со своими лопатами и кирками не попавшие на фронт парни и девчата, подростки и старики, женщины. Они шли из окрестных деревень большими и малыми группами на Даниловское поле, где наши войска намеревались дать наступающим немецким частям серьезное сражение. И нас призвали копать противотанковые рвы.

Земляными работами руководили опытные инструкторы из Смоленска и Москвы, знавшие толк в подобного вида работах. Опытное поле, до того как его тронули лопатами, представляло собой ровное пространство с добрый десяток гектаров. Почва, на наше счастье, оказалось песчаной, и мы без особого труда отрывали эти пресловутые рвы глубиной в три метра особой конфигурации, из которых, по словам специалистов, танк не мог выбраться. Находился как бы в ловушке. Но как было заманить его в эту ловушку?

Итак, тысячи лопат взметнулись над полем, врезались в песчаный грунт, который тут же нарастал на обочинах рва. Если посмотреть вдоль этих оборонительных сооружений, можно было видеть пестрые женские платки и косынки и ровные ряды выброшенного песка по краям боевых рвов. Кормили нас отменно: каждый день наши повара баловали нас свежей свининой или бараниной с картофелем или гречневой кашей. Вдоволь было молока и простокваши. Спали мы на сеновале в сараях целыми бригадами. Московские инструкторы даже развлекали нас, как могли. Помню, был среди них один балагур, который артистически читал нам модные в то время на эстраде рассказы М. Зощенко.

Примечательно, что, пока мы старательно нажимали на шанцевый инструмент, немецкий самолет-корректировщик аккуратно и ежедневно совершал облет нашего объекта. Не из любопытства, а производя аэрофотосъемку территории, что делало нашу работу совершенно ненужной.

Мы специально не маскировали эти рвы – немцы не дураки и не сунутся в этот квадрат, где их поджидают коварные русские ямочки. Со злостью мы взирали на нахальные явления самолета. Вот бы нам хоть одну завалящую зенитку, чтобы наказать зарвавшегося наглеца. Немецкий пилот сбросил нам листовки с издевательским текстом:

 
Девочки-мадамочки,
Не копайте ямочки.
Знайте, наши таночки
Пройдут сквозь
Ваши ямочки
 

Наши работы остановились, когда пришла весть, что в деревне Костыри пулеметной очередью из самолета убиты четверо мальчишек. А случилось так: советская армейская кухня на прицепе полуторки отстала от своей части, и, чтобы налегке догнать ее, повар решил раздать детям приготовленный армейский обед – наваристый перловый суп, приправленный лавровым листом, и душистую пшенную кашу. Ребята не были голодными, но любопытно было попробовать армейского обеда. Откуда только взялся немецкий самолет-разведчик. Увидев автомашину с полевой кухней и группой ребятишек, стервятник открыл огонь. Четверо мальчишек остались лежать на траве, держа в руках принесенные из дому миски. Все работавшие на оборонительных сооружениях разошлись по домам. Немецкие танковые части, минуя приготовленные для них противотанковые рвы, прямым путем по проселочной дороге рванули на восток, в сторону Москвы.

Кто из очевидцев не помнит первых дней войны, когда толпы беженцев замедленно, как во сне, вместе с потерявшими свою часть и строй солдатами двигались на восток. Налеты немецких стервятников, преследовали не только людские толпы на дорогах, но и одиночных солдат. Но приступы паники были более страшными, чем налеты, заставляя эту массу людей поворачивать то вправо, то влево, то бросаться назад. Возглас, а не команда «Воздух!» вынуждает людей разбегаться по обочинам дорог, ища хоть малейшее углубление в земле, чтобы прижаться всем телом к спасительной канаве и избежать пулеметной очереди. Далеко не многим удавалось остаться невредимыми во время этих бандитских налетов.