Read the book: «Валентина в бегах»

Часть I. Дом, где стало тесно

Валентина Михайловна — профессиональная швея. В молодости она заведовала московским модным домом в должности главной портнихи. В старшем возрасте оставила профессиональную деятельность и решила пожить для себя. В трёхкомнатной квартире вместе с ней жили сын Максим, его жена и их маленький сын — внук Валентины. Валентина и внук занимали отдельные комнаты.

По утрам она долго сидела на краю кровати, прежде чем встать. Стопы ещё не слушались; приходилось несколько раз согнуть пальцы, нащупать тапочки, опереться ладонью о тумбочку. Зато, добравшись до кухни, Валентина немедленно замечала всё: криво подвёрнутый рукав внука, нитку на Максимовом пиджаке, крошки возле хлебницы.

— Иди сюда, покажи, — говорила она мальчику и разглаживала у него на плече ткань.

Он терпеливо поднимал руку. Бабушкины пальцы, с узловатыми суставами, двигались медленно, но находили перекошенный шов безошибочно. Потом он усаживался рядом и ждал, когда она намажет ему хлеб. Невестка протискивалась к холодильнику, придерживая дверцу, чтобы не ударить спинку его стула. Максим ставил свою чашку на единственный свободный угол стола.

Максим с супругой уже давно представляли другую жизнь — без постоянного присутствия матери, когда квартира наконец будет принадлежать только их семье и они смогут жить для себя. В открытый конфликт с Валентиной невестка не вступала.

Вечером невестка убрала с их кровати детскую кофту, которую Валентина принесла после починки, и положила её на комод.

— Мы даже поговорить не можем, чтобы никто не вошёл.

Максим прикрыл дверь. За стеной мать что-то объясняла внуку; слышалось, как мальчик передвигает стул.

— Она у себя дома.

— Я знаю. Я и не говорю ей ничего. Но мы тоже здесь живём.

Она потянулась за кофтой и аккуратно сложила её ещё раз, хотя та уже лежала ровно. Максим смотрел на дверь. Из коридора донёсся голос матери: она спрашивала, будут ли они пить чай. Он ответил не сразу.

Однако семейное напряжение возникло не только из-за желания молодых жить отдельно.

Однажды Валентина разогрела на газовой плите суп и ушла из кухни. Через некоторое время Максим почувствовал запах газа.

Сначала он задержался у порога кухни. Запах был слабый, но достаточно отчётливый, чтобы заставить его остановиться. Максим втянул воздух ещё раз, шагнул к плите и увидел пустую тёмную конфорку. Пламени не было, а ручка оставалась повёрнутой.

— Мам, ты сейчас готовила?

Из комнаты отозвались:

— Суп разогревала. Что?

Он закрутил ручку, прислушался, распахнул створку окна. Холодный воздух ударил в грудь. Жена появилась в коридоре с сыном; Максим махнул ей рукой, показывая в сторону соседней комнаты.

— Побудьте там. Балкон открой, — сказал Максим.

— А мама? — спросила жена.

Он уже шёл к Валентине. Она сидела над раскрытой коробкой с нитками и подняла голову, когда он взял её за локоть.

— Встань. Посиди пока с женой и сыном в соседней комнате, — сказал Максим.

— Да что ты меня тянешь? — возмутилась Валентина.

Он ослабил хватку, подождал, пока она найдёт опору и поднимется, но руки не убрал. В соседней комнате жена уже открыла балконную дверь. Она прижала мальчика к себе, освобождая Валентине проход к креслу. Валентина села, поправила ворот домашнего платья. Сквозняк от открытого балкона холодил ноги.

Никто не пострадал, но Максим серьёзно испугался: если бы утечку заметили позже, скопившийся газ мог привести к отравлению или более тяжёлым последствиям.

Когда кухню проветрили, Валентина первой вернулась к плите. Максим стоял возле неё, не снимая руки с подоконника.

— Я ведь выключала, — сказала Валентина, глядя на плиту.

— Не до конца, значит, — ответил Максим.

Она потрогала ручку и отдёрнула пальцы. В кухне ещё было холодно; Максим всё медлил закрывать окно.

Невестка не устроила Валентине скандал. Уже позже, оставшись с мужем наедине, она спокойно сказала:

— Хорошо, что ты был дома. А если бы никого не оказалось?

Валентину это раздражало: одна ошибка с конфоркой, по её мнению, ещё не означала, что она больше не способна действовать самостоятельно.

После того случая Максим начал проверять плиту каждый раз, когда Валентина выходила из кухни. Она уже знала эту привычку: через несколько секунд после её ухода сын заходил следом и смотрел, в каком положении находятся ручки конфорок.

Однажды Валентина не ушла сразу. Остановилась в дверях и дождалась, пока Максим подойдёт к плите.

— Посмотри ещё под столом, — сказала она. — Вдруг я и там что-нибудь оставила.

Максим оторвал взгляд от панели плиты и выпрямился.

— Мам, я просто проверяю.

— Я вижу.

Она прошла мимо, задев его плечо. Он отступил, хотя места было достаточно.

Через некоторое время новый повод для тревоги возник в ванной. Валентина принимала ванну и по привычке заперла дверь изнутри.

Закончив, она спустила воду, выбралась из ванны и надела белоснежный халат. После горячей воды тело приятно расслабилось, но вместе с этим навалилась усталость.

Валентина подошла к двери и потянула задвижку.

Та не поддалась.

Она попробовала ещё раз, сильнее. Задвижка чуть дрогнула, но осталась на месте.

— Вот ещё...

Валентина перехватила её пальцами и снова потянула вверх. Рука быстро устала. Она остановилась, перевела дыхание и попробовала другой рукой.

Безрезультатно.

Только теперь до неё дошло, что дверь заклинило.

Она постояла перед ней несколько секунд, всё ещё надеясь справиться сама, затем ещё раз дёрнула задвижку. Сил после ванной уже не хватало.

Валентина поняла, что оказалась заперта.

— Максим!

С первого раза он не услышал.

— Максим! Иди сюда!

Послышались шаги.

— Мам, что случилось?

— Дверь не открывается. Задвижку заклинило.

Максим попробовал ручку снаружи.

— Отойди от двери.

— Подожди, я ещё раз попробую.

— Мам, не надо. Отойди.

Валентина сделала несколько шагов назад.

Максим ещё раз дёрнул дверь, затем попытался освободить задвижку снаружи, но добраться до неё не смог.

— Ты отошла? — спросил Максим.

— Отошла, — ответила Валентина из-за двери.

Со второго сильного толчка дверь поддалась. Дерево возле замка треснуло, и створка распахнулась.

Максим увидел мать в белом халате. Она стояла возле стены, придерживая пояс одной рукой.

— Всё нормально?

— Нормально. Просто эта проклятая задвижка не открылась.

Он посмотрел на сломанный замок, потом на мать.

— А если бы дома никого не было?

Валентина ничего не ответила.

Этот случай Максим сразу поставил в один ряд с историей с газом. Валентина не пострадала, но для него это стало ещё одним весомым аргументом: мать всё чаще оказывалась в ситуациях, с которыми не могла справиться без посторонней помощи.

За ужином сын почти не ел. Валентина придвинула к нему хлеб, словно ничего особенного не случилось. У двери ванной осталась щепка; проходя мимо, она каждый раз смотрела в пол.

Невестка снова не спорила со свекровью. Позже она напомнила мужу:

— Ты же не можешь всё время находиться рядом с ней.

Третьим поводом стал утюг. После стирки одежда высохла, но осталась мятой, и Валентина решила её погладить. Она поставила гладильную доску, включила утюг и принялась за вещи.

Одну из них она почти закончила, когда её окликнули из коридора. Валентина ответила, отвлеклась и отошла от доски, забыв оставить утюг в вертикальном положении.

Через несколько минут невестка почувствовала запах гари.

— Валентина Михайловна, у вас утюг!

Она быстро прошла в комнату, подняла утюг и выдернула вилку из розетки. На одежде уже проступило бурое пятно.

Валентина подошла к доске и посмотрела на испорченную вещь.

— Надо же. Забыла.

На запах пришёл Максим. Он посмотрел сначала на оставленный утюг, потом на мать, но ничего не сказал.

Для Валентины это была ещё одна неприятная бытовая случайность. Она испортила вещь — и этим, по её мнению, всё исчерпывалось.

Вечером жена вернулась к этому разговору уже наедине с Максимом.

— С газом обошлось, потому что ты был дома. В ванной ты тоже оказался рядом. Теперь утюг.

Максим посмотрел на неё.

— Что ты предлагаешь?

— Найти место, где рядом с ней всегда будет кто-то, кто сможет помочь.

Максим не ответил сразу. Но теперь у него было уже три случая, на которые можно было опереться в разговоре с матерью.

Внук в разговоры взрослых не вмешивался. Когда в квартире становилось особенно тихо после очередного спора, он иногда приходил к Валентине в комнату и садился рядом.

На тумбочке у неё стояла старая коробка с пуговицами, оставшаяся ещё с тех времён, когда она постоянно шила. Мальчик любил перебирать их, раскладывая по размеру и цвету.

— Эта сюда? — спрашивал он, показывая маленькую тёмную пуговицу.

— Нет. Посмотри внимательнее.

Он прикладывал её к соседним и перекладывал в другую кучку.

— Теперь правильно?

— Теперь правильно.

Валентина улыбалась и поправляла ему воротник или рукав. Здесь, в своей комнате, ей хотя бы ненадолго переставало казаться, что каждое её действие кто-то оценивает.

Внук ничего не спрашивал о разговорах родителей и бабушки. Просто оставался рядом.

К восемьдесят шестому юбилейному году Валентины родные уже подобрали вариант — пансионат «Активное долголетие».

Максим положил перед ней распечатанные листы. На верхнем была светлая комната, две кровати и кресло возле окна. Валентина подтянула очки, но читать не стала.

— Там можно сначала посмотреть, — сказал сын. — Никто тебя сразу не оставляет.

Невестка уносила со стола чашки. Одну задержала в руке, словно ожидая ответа.

— И что я там буду делать?

— Отдыхать. Гулять. Общаться.

— А здесь я что делаю?

Максим потёр переносицу. Невестка поставила чашку в мойку и вышла; вода так и не зашумела. Мать подвинула листы обратно к сыну.

Валентина внимательно посмотрела на сына.

— Вы меня выживаете? Ради квартиры?

— Я из своей комнаты никуда не поеду.

Максим собрал бумаги, постучал их нижним краем о стол, выравнивая.

— Мы о тебе думаем.

— Тогда убери это.

Он сложил листы пополам. Валентина смотрела, как яркая комната исчезает внутри сгиба.

После отказа прежние страхи постепенно превратились в бытовые правила.

Чайник ей стали подавать уже наполненным. Стоило дотянуться до утюга, Максим забирал его с полки.

— Что тебе погладить? Дай мне.

— Ты шов не разгладишь.

— Разглажу.

Она выпускала вещь не сразу. Сын тянул за другой край, потом спохватывался и ослаблял руку. Перед ванной теперь спрашивали, куда она идёт, и просили не запираться. Валентина могла выдержать холодную воду, неудобный рукав, собственную медлительность; вопрос, заданный вдогонку из коридора, заставлял её остановиться и резко обернуться.

Совместная жизнь стала невыносимой. При этом Валентина и сама не могла бы точно сказать, кто первым начал создавать неудобства другому: она — своими бытовыми промахами и присутствием или они — превратив заботу в систему постоянных запретов.

Однажды Максим загородил ей путь к плите.

— Я сам разогрею, — сказал он.

— Отойди, — потребовала Валентина.

— Мам, зачем опять? — спросил Максим.

Она поставила кастрюльку на стол так резко, что крышка подпрыгнула. Внук притих над тарелкой. Невестка взяла его за плечо и увела из кухни. Валентина услышала, как закрылась дверь его комнаты, и опустила голос, но остановиться уже не могла.

— Мне теперь и поесть без разрешения нельзя?

Максим стоял, опираясь рукой о плиту. Она ждала, что он отойдёт. Он ждал, что она отдаст кастрюльку.

После очередной ссоры Валентина ещё долго слышала в голове последние слова Максима, хотя сам он уже ушёл. Через несколько минут хлопнула входная дверь: сын с женой и внуком отправились гулять в ближайший парк. Их голоса стихли за дверью, затем затих и лифт.

В квартире стало непривычно тихо.

Валентина осталась сидеть у себя в комнате. Раздражение не проходило. Напротив, в наступившей тишине всё сказанное словно зазвучало ещё отчётливее. Опять объяснения, что ей можно, чего нельзя, что для неё будет «лучше». Она посмотрела на дверь своей комнаты и вдруг подумала: а зачем вообще ждать следующего разговора?

Поднялась не сразу. Постояла, опираясь рукой о край стола, затем достала сумку на колёсиках.

После этого сомнений уже не осталось.

Она открывала шкаф, снимала с вешалок то, без чего не хотела уезжать, складывала вещи в сумку и тут же возвращалась за следующими. Брала только необходимое. Когда молния стала сходиться с трудом, Валентина надавила ладонью на сумку и всё-таки застегнула её.

Комната сразу показалась какой-то чужой. В шкафу осталась одежда, на тумбочке — привычные мелочи, которые ещё утром были частью её жизни. Валентина задержала на них взгляд, но возвращаться к сумке и перекладывать всё заново не стала.

На кухне она оторвала листок бумаги и несколько секунд держала ручку над ним. Потом крупно написала:

«Не ищите. Я поехала к родственникам».

Перечитала, положила записку на стол и прижала её солонкой.

В прихожей Валентина надела пальто, взялась за выдвижную ручку сумки и ещё раз прислушалась. За дверью было тихо. До возвращения семьи оставалось достаточно времени.

Она вышла из квартиры и закрыла за собой дверь.

Колёсики сумки глухо застучали по полу коридора. Валентина не оглянулась.

Из Москвы она направилась на восток Подмосковья — в Павловский Посад, примерно в ста километрах от столицы. Там жили Сергей и его жена Анна.

Сергей был сыном Тамары — давней подруги Валентины Михайловны. Они познакомились ещё во время работы в швейной индустрии: обе много лет были связаны с одеждой и пошивом, обе любили шить и хорошо разбирались в тканях, крое и отделке. Теперь обе уже были на пенсии, но привычка замечать швы, посадку вещи или неудачно обработанный край никуда не исчезла.

Тамара жила в Москве, а её дача находилась в Раменском районе Московской области. Когда позволяли обстоятельства, Валентина приезжала к ней на одну-две недели: отдыхала от столицы, жила среди зелени, помогала по хозяйству, а вечерами они могли часами обсуждать старые работы, знакомых из прежней профессиональной жизни или какую-нибудь вещь, которую одна из них решила переделать.

По утрам Тамара ставила две чашки с чаем на стол в беседке, накрытый красивой скатертью. Валентина подходила следом, окидывала стол привычным взглядом и почти машинально поправляла край скатерти, если тот лежал неровно.

— Оставь ты её уже, — смеялась Тамара. — Всё у тебя должно лежать по ниточке.

— А как иначе?

На этой даче Валентина и познакомилась с Сергеем. Он приезжал к матери, помогал с участком, привозил продукты, что-то чинил по дому. Позже Валентина познакомилась и с его женой Анной.

Однажды Сергей застал обеих за разбором старой одежды. Валентина сидела с распоротым рукавом на коленях, а Тамара вертела в руках вещь, никак не решаясь её выбросить.

— Мам, ты это сколько лет не носишь?

— Вот Валя поправит, буду носить.

Валентина подняла рукав к свету, провела пальцем по шву и усмехнулась:

— Носить-то будешь. Только сначала надо всё это распороть и собрать нормально.

Он улыбнулся, отнёс пакеты на кухню и, вернувшись, присел у крыльца чинить расшатавшуюся ступеньку. Валентина потом не раз проходила по ней и вспоминала, как он проверял доску, прежде чем пустить наверх мать.

Сам Сергей с женой Анной жили в Павловском Посаде. Отношения между ними и Валентиной были доброжелательными, но не настолько близкими, чтобы она могла без предупреждения рассчитывать на их дом. Поэтому ей особенно запомнились слова матери Сергея, сказанные когда-то во время одного из разговоров: