Read the book: «Спасать жизни – моя профессия»

Редактор А. Новресли

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта М. Красавина

Корректоры Т. Редькина, Е. Аксёнова

Компьютерная верстка К. Свищёв

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Фотографии на обложке из семейного архива автора

© Ю. Абрамов, наследники, 2019

© Издание, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2020

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

От автора

В этой книге собраны мои воспоминания о годах работы хирургом. Надеюсь, мне удалось в ней передать всю важность, серьезность и ответственность нашей профессии. В отличие от других врачей, хирург вторгается в организм больного буквально с помощью ножа (скальпеля). Всякая операция – это огромный риск как для пациента, который отдает в руки врача свое здоровье и жизнь, так и для хирурга. Наша профессия совмещает тяжелый физический труд и колоссальное психологическое напряжение. Каждый хирург болеет душой за исход операции, за судьбу оперированного им больного и делает всё возможное, а порой и невозможное для спасения его жизни и восстановления здоровья.

Очень тяжело смириться со смертью пациента, это душевная травма на долгие годы. Невыносимо находиться у постели умирающего, которому ты не в силах помочь. Всё это сокращает продолжительность жизни хирурга, по статистике, в среднем составляющую около пятидесяти лет. Величайшее счастье, когда выздоровевший после операции человек со словами благодарности пожимает тебе руку. Ради этого, поверьте, стоит жить.

В «Записках хирурга» помимо историй из моей врачебной практики внимательный читатель может найти и некоторые полезные рекомендации. Например, что при обнаружении бородавки нужно немедленно обратиться к специалисту, не пытаясь самостоятельно от нее избавиться, а нож из груди раненого не следует вынимать, так как он сдерживает кровотечение. Есть и другие скрытые советы: при наличии любой раны, даже царапины, необходимо посетить травмпункт для профилактики столбняка, боли в животе – серьезная причина срочно обратиться к хирургу, перед прыжком в воду надо обследовать глубину и так далее. Коллег же, особенно молодых, могут заинтересовать некоторые решения проблем этического характера, встречающихся в нашей работе.

Учеба

Этот случай произошел еще в студенческие времена. Темой очередного занятия по хирургии были грыжи живота. Мы разбирали причины возникновения грыж, их анатомию, клинику, диагностику. Преподаватель дошел до рассказа об образовании врожденных грыж. Объяснял, что они встречаются редко, поскольку зародившееся яичко из живота плода постепенно опускается в мошонку, утягивая за собой брюшинный листок, а затем втянутые листки брюшины зарастают.

Семенной канатик состоит из мышцы, поднимающей яичко (по латыни ее название звучит как мускулис кримастер), а кроме того, из артерии и вены, обеспечивающих кровообращение и питание яичка. Еще в состав семенного канатика входит семявыносящий проток – дуктус сперматикус. Объяснив все это, преподаватель продолжал:

– Однако бывает, что одно яичко не опускается в мошонку, а застревает выше. Это называется крипторхизмом. Ребенок вырастает, а яичко в мошонке одно. В нашей клинике находится молодой человек призывного возраста, у которого медкомиссия в военкомате обнаружила крипторхизм. Идемте осмотрим его и подумаем, что можно сделать.

Вся группа во главе с преподавателем отправилась в палату. Молодой человек был смущен, поскольку группа в основном состояла из девушек, ему неудобно было демонстрировать свои половые органы. Однако после разговора с преподавателем он согласился, и почти вся группа смогла ощупать его мошонку, в которой было только одно яичко.

– Так чем мы можем ему помочь? – спросил преподаватель и сам же ответил: – В таких случаях выполняется операция, которая называется «низведение яичка». Надо освободить яичко от удерживающих его тканей, опустить его в мошонку и зафиксировать там швами. Наш больной к такой операции подготовлен, и сейчас мы с вами ее проведем.

Один из студентов был выбран ассистировать. Вскрыв паховую область, хирург рассек апоневроз большой мышцы живота и, обнаружив яичко, продемонстрировал его студентам:

– Вот перед вами яичко. Чем оно удерживается? Что не дает ему опуститься?

Почти в один голос студенты ответили:

– Спа-а-айки!

– Правильно! Теперь давайте рассечем эти спайки и освободим яичко.

Он освободил яичко и потянул его вниз, но яичко не сдвинулось с места. Переносица преподавателя заблестела от пота. Он спросил:

– Что еще может удерживать яичко?

И вся группа ответила:

– Мускулис кримастер!

– Правильно! Значит, вы хорошо запомнили анатомию семенного канатика. Можем мы пересечь мускулис кримастер?

Группа откликнулась:

– Конечно, можем!

– Так давайте пересечем это образование.

С этими словами он взял на зажимы мышцу, пересек ее и перевязал лигатурой. Однако, когда потянул яичко, вновь попытавшись опустить его в мошонку, оно опять не переместилось. Капля пота на переносице хирурга набухла и двинулась к кончику носа.

– Ну что же, – продолжал он, – вероятно, долгие годы элементы семенного канатика оставались короткими, и потому не удается вывести яичко на место. Из элементов семенного канатика остались вена и артерия сперматика. Ну, еще семявыносящий проток, который так тонок, что его трогать не рекомендуется. Так что мы можем пересечь из этих элементов?

Группа молчала, так как понимала, что это уже сосуды, питающие яичко, и если их пересечь, то возникнет некроз яичка, омертвение. Казалось, в повисшей тишине было слышно напряженное жужжание студенческих мыслей. Тишину нарушил преподаватель:

– Ну, давайте рассуждать. Если мы пересечем вену, то, конечно, на какое-то время возникнет отек от нарушения оттока крови, но со временем откроются коллатеральные (обходные) вены и отек ликвидируется. Рискнем.

Взяв на зажимы вену, он пересек ее и перевязал лигатурами. Надо ли уточнять, что злополучное яичко и после этих действий не опустилось в мошонку. Группа молча сопела, как сапер, обезвреживающий мину. Капля повисла на кончике преподавательского носа. Подумав, он продолжал:

– Ну, тогда остается только артерия сперматика. Разумеется, она снабжает яичко кровью, и если мы лишим его питания, то возможен некроз. Но давайте порассуждаем. Яичко находится в мошонке, где температура постоянная и кровоснабжение окружающих тканей достаточное. Думаю, если мы пересечем артерию, то яичко какое-то время будет питаться за счет осмоса, а затем прорастут сосуды из окружающих тканей. Давайте рискнем!

Взяв на зажимы артерию сперматику, он пересек ее и, как и вену, перевязал лигатурой. Яичко находилось у него в руке. И тут произошло то, чего никто не ожидал. Повернувшись за салфеткой к сестринскому столику, он случайно потянул за собой яичко, и оно осталось у него в руке. Капля пота сорвалась с кончика носа. С яичка свисал тоненький оборванный конец семявыносящего протока. Преподаватель несколько секунд обескураженно подержал яичко в руке и бросил его в таз, пробормотав:

– В конце концов он и с одним яйцом проживет!

В коридоре вся группа сотрясалась от хохота. Но занятия не прошли даром. Студенты навсегда усвоили анатомию семенного канатика, как и то, что в хирургии всякое бывает.

Бородавка

После окончания медицинского института мы с женой работали в войсковой части, расположенной в одном из закрытых городов Сибири, Томске-7 (он же Северск). Наш строительный полк занимался возведением промышленных предприятий, жилых домов, клубов и базировался на окраине поселка в километре от города. В этом же поселке мы с Тамарой жили. Дом находился в нескольких минутах ходьбы от полка, метрах в пятистах.

Некоторые из нас, выросшие или когда-то работавшие в закрытых советских городах и поселках, помнят, что представляли собой все эти номерные Арзамасы и Загорски, не обозначенные на картах. Расположенные в них секретные предприятия и вовсе не имели адреса, разве что «почтовый ящик №…». На территории этих городков располагались стратегически важные объекты и военные заводы, конструкторские бюро, лаборатории и полигоны. Въезд в эти населенные пункты был разрешен только по специальным пропускам. Впрочем, неудобства, связанные с секретностью, отчасти компенсировались повышенными зарплатами, качественным медицинским обслуживанием и хорошим снабжением: часто в здешних магазинах можно было купить продукты и вещи, которые в обычных провинциальных городах считались дефицитными.

Сам наш полк как таковой никакой государственной тайны, разумеется, не представлял. Если не считать выдаваемых дежурным и караульным автоматов Калашникова, оружия секретнее лопаты у нас не было. Территорию полка окружал высокий деревянный забор. У синих железных ворот с большой ярко-красной звездой стояла будка дежурных, проверяющих пропуска и открывающих ворота перед автомобилями. Поскольку все солдаты нас, врачей, знали, то пропускали без проверки, гаркнув: «Здравия желаю, товарищи доктора!» Офицеров же встречали по уставу, по стойке «смирно» и с отданием чести. Когда приближалась автомашина командира полка, ворота распахивались особенно быстро, и над КПП, распугивая ворон, разносилось гулкое: «Здравия желаю, товарищ подполковник!»

В полку было двенадцать бараков, в том числе медсанчасть, клуб, гараж и большая солдатская столовая. Медсанчасть состояла из поликлиники и стационара (лазарета). Кроме того, в ней находились аптека, помещение дежурного фельдшера, зубной кабинет, процедурная и перевязочная. Когда старший врач полка майор Фатых Абдурахманович Ангалышев затеял ремонт, я предложил ему оборудовать маленькую операционную. Он спросил:

– А зачем вам операционная? Кого вы хотите там оперировать?

– Как кого, Фатых Абдурахманович! Вы ведь знаете, сколько солдат в полку ходят с поверхностными подкожными опухолями – липомами, атеромами, гигромами. А вдруг еще и рану придется зашивать? Не посылать же каждого в госпиталь. Я ведь хочу быть хирургом. А вы мне будете ассистировать.

Мои доводы его убедили, и после ремонта новенькая операционная заблестела глянцевой синей краской. Это была комната с операционным столом (высокой кушеткой, накрытой белоснежной простыней) и стеклянным шкафом для хирургических инструментов. Над столом повесили большую двухсотваттную электрическую лампу, освещавшую все помещение.

Работа полковых врачей начиналась в два часа. Мы делали обход в лазарете, слушали легкие, ощупывали животы, осматривали часто встречающиеся потертости стоп (командиры рот говорили, что для солдат это повод увильнуть от строевых занятий), измеряли артериальное давление, занимались перевязками.

В шесть вечера полк возвращался с работы (войска ведь были строительные), и старшина роты приводил больных на осмотр, предварительно записав их в меджурнал. И вот однажды в кабинет вошел сильно хромающий солдат. Он был одет в потертую гимнастерку, перетянутую широким ремнем, и в такие же видавшие виды галифе и кирзовые сапоги. Я предложил ему разуться и спросил:

– Что, ногу натер?

Он ответил:

– Да нет. Уже давно хромаю. Бородавка у меня на большом пальце. Я уж ее сколько раз лезвием срезал, а она все болит и не заживает.

Я осмотрел стопу. На тыльной стороне большого пальца красовалась крупная бородавка высотой в полсантиметра. Вид ее мне не понравился отнюдь не по эстетическим соображениям: ее поверхность была гладкой и розовой, с пупковидным вдавлением (незажившие ранки от бритвы), а кожа вокруг основания слегка покраснела. Я предложил его госпитализировать, а когда краснота исчезнет, удалить бородавку под местным обезболиванием.

Вскоре пришло время оперировать. Обработав стопу раствором йода и спиртом, я сделал местную анестезию и скальпелем срезал бородавку вровень с кожей. Брызнула кровь, которую я остановил, придавив ранку салфеткой. Затем наложил асептическую повязку с раствором фурацилина. Через несколько дней ранка немного зажила, и я выписал больного, освободив его на несколько дней от работы и строевой подготовки. Спустя два дня он явился на перевязку, а затем исчез. Как-то при встрече я спросил старшину его роты:

– А что это солдат с бородавкой не ходит на перевязки? Или уже выздоровел?

В ответ услышал:

– Так его и еще пятнадцать человек перевели в другой полк.

И я подумал, что бородавка, скорее всего, исчезла, а рана зажила.

Прошло четыре месяца. Я уже удалил почти все мелкие подкожные опухоли у солдат в полку, а оперировать хотелось. И я стал посещать хирургическое отделение госпиталя в те дни, когда там был плановый операционный день. За короткое время я самостоятельно выполнил несколько операций: грыжесечение, аппендэктомию, даже удаление из стенки желудка случайно проглоченной швейной иглы. И вот однажды в коридоре хирургического отделения я встретил того солдата с бородавкой.

– Ты чего здесь, случилось что? – спросил я.

– Да ничего не случилось, только бородавка до сих пор не зажила, и теперь меня лечат здесь, в госпитале, – ответил он.

Его ответ очень меня удивил. Решив навести справки, я отправился в хирургическое отделение. Начальником отделения в то время был подполковник Алексей Сергеевич Никотин, а ординаторами работали выпускник Ленинградского мединститута Петр Байдала, мой ровесник, направленный сюда около полугода назад, и окончившая ординатуру в Киеве Алла Григорьевна Прищепа (старший ординатор). Мой вопрос о солдате-«бородавочнике» Никотина удивил:

– Так у него же длительно не заживающая язва на пальце, он вторую неделю лежит у нас. Я ему делаю повязки с содовым раствором. Сода размягчает ткани, и, может быть, язва заживет.

С Петром у меня были более близкие отношения, чем с другими медработниками, и я рассказал ему подробности истории этого больного. Немного подумав, он предложил:

– Юра, а давай возьмем соскоб с этой язвы и отправим на гистологию. Только Никотину пока ничего не говори, а то он запретить может – дескать, гистологическую лабораторию перегружаем ерундой всякой. Я-то его знаю.

Так и порешили. Взяли соскоб и отправили в гистологическую лабораторию.

Следующее мое посещение хирургического отделения состоялось дней через десять. Как только я вошел в ординаторскую, сразу спросил Петра о результатах гистологии. Он ответил:

– Так уже пора бы прийти результату, но его пока нет…

И тут же обратился к Никотину:

– Алексей Сергеевич, а вы не получали анализов из лаборатории?

Тот вяло произнес:

– Пошарь у меня в столе, там какие-то анализы давно лежат.

Мы с Петром кинулись в кабинет начальника отделения. В ящике его письменного стола лежала пачка анализов, которым давно полагалось находиться в историях болезней.

– Ну, Никотин! Я неделю жду анализов, а они лежат у него в ящике. Хоть бы просматривал их при получении, – возмутился Петр, найдя нужный бланк.

Результаты анализа привели нас в неописуемый ужас – «ороговевающий рак кожи»! Человеку другой профессии это мало о чем скажет, но любой врач, даже такой молодой, как я или Петр, сразу поймет, что это приговор. Петр помчался в палату осматривать больного. Когда вернулся, на нем не было лица:

– Юра, да у парня печень увеличена и вся в плотных буграх. Это же метастазы…

Пару минут я обдумывал услышанное. Потом предложил сделать больному рентгенографию легких. Петр, одобрив это предложение, помчался его выполнять. В ожидании рентгенограммы мы сидели на крылечке и переживали за больного. Я сожалел о той операции, которую сделал ему в полку, и винил себя. Петр ворчал на Никотина, при всем его опыте не заподозрившего рак:

– Да что мы с тобой?! Работаем без году неделя, еще ничего не видели! Но Никотин-то двадцать лет в хирургии, и все «повязки с содой». Алла Григорьевна тоже хороша, делает эти перевязки и ничего не видит! Да, Юра, этот случай нас с тобой многому научит. А вот их – не знаю. А метастазы у него, похоже, уже до твоей операции были.

На рентгеновских снимках мы увидели ужасающую картину: оба легких были усеяны различной величины образованиями, которые рентгенологи сочли не чем иным, как метастазами. Больному Никотин сказал, что у него обнаружили заболевание легких и печени, что его комиссуют и нужно лечиться по месту жительства. Солдат вскоре уехал. О его дальнейшей судьбе мне не известно. Думаю, что прожил он недолго.

Петр был прав: этот случай нас многому научил. Я до сих пор помню эту безобидную на вид язвочку с гладким вогнутым дном розового цвета. С тех пор я не касаюсь бородавок и не рекомендую дотрагиваться до них своим знакомым, которые обращаются с просьбой их удалить. Только дерматолог может решить эту проблему. Помню, однако, что в детстве мою бородавку на безымянном пальце левой руки откусил Борька Корягин прямо на уроке. Она висела на коже. Я оторвал ее, забинтовал рану носовым платком, а дней через десять уже забыл об этом происшествии. Вот так, бородавка бородавке рознь.

Безответная любовь

Было самое начало 1960-х. Мы жили в Новосибирске, я всего пятый год работал хирургом в одной из городских больниц. Несмотря на мою молодость, меня считали многообещающим врачом. Уже тогда я выполнял довольно сложные операции на черепе, груди, животе, щитовидной железе, проводил удаление червеобразного отростка, желчного пузыря, ушивание перфорационного отверстия при язве желудка, делал резекцию. Дежурств было много, до четырнадцати в месяц, и заступал я на них уже в качестве ответственного (основного) хирурга.

Впрочем, я не гнался за деньгами, а стремился набраться опыта. Мне все было интересно. Особенно нравилось сделать какую-нибудь серьезную операцию, довести больного до полного выздоровления и, провожая его, выслушивать благодарности. Это рождало ощущение важности профессии и понимание, что выбор был правильным, я занимаюсь своим делом. Деньги врачам в то время не дарили (это считалось бестактным), но бутылку коньяка по настоятельной просьбе больного принимать приходилось, чтобы не обидеть, – таковы издержки профессии.

Однажды я дежурил с моим коллегой Юрием Шахтариным. Прооперировав нескольких больных, мы сидели в ординаторской и делали записи в историях болезней. Вдруг зазвонил телефон. Юрий снял трубку и, послушав, протянул ее мне.

На другом конце провода был Юра Антонов, мой тезка и товарищ. Оба заядлые мотоциклисты, мы познакомились еще в Томске и вновь встретились в Новосибирске, катаясь на мотоциклах «Ява». Голос его был взволнованным:

– Юра, как хорошо, что ты дежуришь! Мы сейчас привезем Вовку Овчинникова (тоже мотоциклист). Он сам себя зарезал ножом и, кажется, прямо в сердце. Вон его уже погрузили в скорую помощь!

Я попросил сестру подготовить инструмент и операционную. В ожидании скорой мы с Шахтариным стояли у окна ординаторской. Через несколько минут машина с сиреной влетела на территорию больницы. Двери открылись, и на носилках вынесли Овчинникова. Он лежал, раскинув руки в стороны, как снятый с креста. Из его груди торчала деревянная ручка столового ножа. После короткого осмотра мы велели везти раненого в операционную. Я вскрыл грудную клетку: крови в полости было немного, нож прошел рядом с сердцем и попал в легкое. Предложив ассистировавшему мне Шахтарину потихоньку вынимать нож, я приготовился к кровотечению и взял кровоостанавливающий зажим.

К счастью, кровотечение было небольшим. Убедившись, что других повреждений нет, мы зашили рану, применив клапанный дренаж.

Ежедневно я заходил в палату, где лежал Овчинников. Когда он полностью пришел в себя, я заговорил с ним о Юрке Антонове и о мотоциклах, и он даже вспомнил меня.

…Ах, эти сверкающие красавцы, мотоциклы «Ява»! От советской рабочей лошадки, какого-нибудь «Урала» или «Ковровца», изделие чехословацких братьев по соцлагерю отличалось, как конь джигита от владимирского тяжеловоза! Это были мотоциклы мирового класса, способные конкурировать с капиталистической продукцией и нередко выигрывавшие международные мотокроссы. В годы, когда автомобиль еще оставался предметом роскоши, «Ява» увеличивала брутальность молодого специалиста как минимум в два раза. И хотя слова «байкер» мы тогда не знали, существовало сообщество мотоциклистов и мототуристов, объединенных любовью к грохочущей двухколесной машине. И мы были членами этого братства.

Позднее, когда Володя уже мог ходить и чувствовал себя почти здоровым, я поинтересовался, что заставило его наложить на себя руки. И вот что он мне поведал:

– Да, в общем-то, дурак я, – начал он. – Понравилась мне одна девчонка. Ну, я к ней и так, и сяк, а она на меня – как на телеграфный столб. Чувствую, что ничего у меня не выйдет, а тут еще иду по улице и вижу ее с каким-то парнем под ручку, и так щебечут, что меня аж заело. Ну, думаю, все пропало. Купил бутылку водки и решил залить горе, благо дома никого не было. Осушил я эту поллитру, взял на кухне нож побольше, наставил острием на то место, где должно быть сердце, разбежался и… в стенку ручкой ножа… Боль, конечно, стал терять сознание, но успел дотянуться до телефона и позвонить Юрке Антонову: «Юрка, прощай, я себя зарезал». Дальше почти ничего не помню, проблески. Какие-то врачи, Юрка суетится, носилки, куда-то меня несут. Вот так. В общем, безответная любовь…

Он замолчал. Выдержав паузу, я произнес:

– Ну, ты и задал нам работенку. Юрка позвонил, сказал, что ты в сердце себя… Но слава богу, промахнулся, нож рядом прошел. Да хорошо еще, что нож-то не вынули, а то кровотечение было бы сильнее. Ты если еще раз будешь резаться, так чтобы не промахнуться, чуть левее бери, – уже в шутливом тоне продолжал я.

Он ответил серьезно:

– Да нет, второго раза не будет. Одного хватит…

– А как же любовь? – спросил я.

– Уж как-нибудь переживу, и черт с ней, с этой любовью. Никогда больше не буду влюбляться!

Выписывался он в полном здравии и в хорошем настроении. Юрка Антонов его встречал на машине. Оба очень благодарили меня, и на прощание Юрка сказал:

– Ну, до встречи на мотоциклах!

Они уехали, а я подумал: «Вот ведь как оно в жизни бывает. Вот такая смертельная безответная любовь».

Не зная брода

Воскресенье прошло как обычно, мы с Тамарой побродили по магазинам, купили какие-то продукты, вернулись домой усталые. Моя мама, Алевтина Васильевна, накормила нас обедом, и мы уселись перед телевизором. Вдруг раздался звонок в дверь. Это был врач скорой помощи, приехавший на новенькой белой «Волге» с красным крестом:

– В больницу привезли тяжелого больного и просят вас приехать. Так что мы за вами.

В те годы в скорой помощи в основном использовались автомобили «Волга» (грузопассажирский ГАЗ-22 с кузовом «универсал»). Это были добротные надежные машины, выпускавшиеся в ограниченном количестве. Практически все они, за редкими исключениями, направлялись в медицинские учреждения. (Юрию Никулину разрешили купить ГАЗ-22 для перевозки циркового реквизита.) Место водителя в них отделялось перегородкой, в салоне были крепления для носилок. Несмотря на небольшое количество этих машин, малые партии поставлялись на экспорт, в том числе в капиталистические страны, где эти автомобили заслужили хорошую репутацию.

Дежурный травматолог рассказал мне, что доставлен тридцатилетний парень. Он с семьей выехал на собственной автомашине на берег Оби. Устроили пикник, развели костер. Пока жена готовила, он решил показать шестилетнему сыну, как нужно нырять. Разбежался и прыгнул в воду с обрыва высотой около полутора метров. Однако глубина оказалась небольшой, и он ударился головой о дно. С трудом добравшись до берега, почувствовал, что руки и ноги его не слушаются. Жена позвала на помощь, его вытащили из воды, вызвали скорую и привезли в больницу. Все его тело ниже головы было парализовано. Жаловался он на боли в шее, и ему сделали рентгенографию шейного отдела позвоночника. На рентгенограммах я увидел переломы дужек пятого и шестого шейных позвонков. Осмотревший его невропатолог сказал:

– Юра, похоже, здесь полный разрыв спинного мозга, хотя, возможно, только сдавление его отломками дужек. Нужно понаблюдать в динамике.

Я наложил парню скелетное вытяжение за череп: в операционной просверлил в теменных буграх кортикальный (плотный) слой и закрепил большую дугу, после чего мы уложили его на наклонную кровать. Каждый день его осматривали все специалисты. На третий день другой невропатолог, Миша Витлин, констатировал:

– Юра, у него распространяется отек, и, если достигнет ствола мозга, где расположены сосудодвигательный и дыхательный центры, он умрет. Нужно оперировать.

Операция предстояла серьезная, и я решил проконсультироваться с профессором НИИТО Ксенией Ивановной Харитоновой. Она предложила взять в лаборатории два костных трансплантата, чтобы зафиксировать ими остистые отростки позвонков.

В операционной собрались хирурги, травматологи, невропатологи. Когда пострадавшего ввели в наркоз, я обработал операционное поле, сделал разрез кожи по линии остистых отростков на шее и выделил дужки позвонков. Дужки пятого и шестого позвонков легко отделились и оказались у меня в руках, так как были сломаны. Обработав рану и дойдя до твердой мозговой оболочки, я вскрыл ее, и оттуда просочился полужидкий детрит спинного мозга. Все стало ясно. Чем-либо помочь этому пострадавшему я не мог, спинной мозг был полностью разрушен. Мне ничего не оставалось, как зафиксировать остистые отростки костными трансплантатами и завершить операцию.

После операции пострадавший оставался на скелетном вытяжении и под наблюдением всех врачей. Через месяц скелетное вытяжение сняли, но пострадавший по-прежнему был парализован. Чтобы как-то морально его поддержать, врачи говорили что-нибудь вроде «А вон большой палец-то уже задвигался!», хотя никакого движения не было. По существу, это была живая голова, так как он все понимал, разговаривал и даже иногда шутил. Жена все перенесла стойко и забрала его домой.

Спустя год я встретил ее на улице. Она рассказала, что перевезла мужа в Одессу, где жила его мать, и там он скончался от осложнений (пневмонии, пролежней, сепсиса). Я посочувствовал ей, но она уже все пережила и смирилась с потерей.

Вот и выходит, что некоторые мудрые русские пословицы – например, «Не зная броду, не суйся в воду» – надо понимать не только в иносказательном, метафорическом смысле, но и буквально, как предостережение при купании в незнакомых водоемах и незыблемое правило.

Да любая собака умнее

Дежурство шло своим чередом, когда меня вызвали в приемное отделение. На каталке лежал полноватый человек спортивного сложения. Он был без сознания, и от него на три метра разило перегаром. Судя по найденным у него документам, ему было сорок восемь лет, а фамилия его – Карпов. Очевидцы рассказали работникам скорой помощи, что он шел по дороге навстречу автомобильному движению и лоб в лоб столкнулся с грузовиком.

Я осмотрел его. На лбу у пострадавшего синела гематома, из небольшой раны тонкой струйкой вытекала кровь. Рентгенограмма показала, что почти вся лобная кость вдавлена вглубь черепа на два сантиметра да еще и частично расколота. Надо было срочно везти его в операционную.

Сделав разрез кожи по верхнему краю вдавления, я обнажил кость и попытался выдвинуть ее из глубины. Частично мне это удалось, но пришлось удалить отломок. За ним я увидел твердую мозговую оболочку и повреждение, через которое вытекал детрит мозга. Остатки детрита я смыл струей асептического раствора, затем вернул кость на место и зафиксировал ее на надкостнице. Шов прошел по линии волосистой части головы, его почти не было видно. Рана вскоре зажила, но на лбу хорошо просматривалась вмятина в кости. Пострадавший на всю жизнь остался «лобником» – он не узнавал родственников, не просил еды, ходил под себя без предупреждения. В таком состоянии его выписали.

Прошло несколько месяцев. Как-то я встретил на улице его брата, который высказал мне все, что накипело:

– Лучше бы он умер на операционном столе и мы его похоронили. А теперь приходится кормить его с ложечки и выводить гулять, как собачонку. Да какую там собачонку – любая собака умнее него. А он никого не узнает, не выражает никаких эмоций, требует постоянного контроля и ухода, чем его семья и занимается с утра до вечера. Лучше бы он умер! – повторил он и пошел по улице.

Я смотрел ему вслед и думал, что, может быть, он и прав, но для меня, врача, для медицины это была победа в борьбе за жизнь.

Штурм рейхстага

По окончании ординатуры я работал в травматологическом отделении областной клинической больницы. Там же занимался научной деятельностью, собирая материал по переломам костей голени, которые скреплял балкой собственной конструкции.

Новосибирская областная больница была одним из крупнейших лечебно-профилактических учреждений в СССР (да и сегодня в России таковым является). Работать в ней для молодого врача было не только большой честью, но и прекрасной возможностью набираться опыта, совершенствовать профессиональные навыки и даже заниматься научной работой. О лучшем в те годы я, наверное, не мог и мечтать, передо мной открывались огромные перспективы. Вдобавок рядом работали старшие коллеги – опытные хирурги, у которых было чему поучиться.

Надо сказать, что я отдавал любимой работе всего себя и никогда не довольствовался достигнутым, а стремился расширить возможности хирургии и выполнять сложные операции на грани возможного.

Исследования убедили меня, что все переломы костей голени, как закрытые, так и открытые, следует оперировать в первые часы после травмы. Чем быстрее проведена операция, тем лучше результаты – это подтверждалось не только моими наблюдениями, но и статьями других хирургов. А еще заведующая отделением предложила оперировать ложные суставы, которые в то время часто встречались.

Что такое ложный сустав? Это когда перелом не срастается. Несросшиеся отломки костей двигаются, это вызывает боль и деформацию конечности. Пострадавший вынужден как-то фиксировать место перелома с помощью тутора или ходить, опираясь на костыли. И вот однажды Нина Федоровна Корнилова, заведующая травматологическим отделением, привела в ординаторскую человека, опиравшегося на трость, и произнесла, указывая на меня:

– Вот он может вам помочь!

Я удивился и спросил, какая помощь нужна пациенту. Это был сорокапятилетний ветеран войны по фамилии Подружин. При штурме рейхстага он подорвался на пехотной мине и ему почти оторвало обе ноги на уровне нижней трети голеней. Полгода он лежал в госпиталях, ноги удалось сохранить, но правая голень так и не срослась. И вот уже четверть века лет он носит жесткий тутор и ходит, опираясь на трость.

Я осмотрел его. Нижняя треть правой голени вся была покрыта кожными неподвижными рубцами, имелся болтающийся ложный сустав. Когда ветеран пытался опираться на правую ногу, голень деформировалась и укорачивалась на семнадцать сантиметров, наступать на нее он не мог. На рентгенограммах видны были костные отломки с большими мозолями (наростами) на концах и деформация голени. Нижний отломок находился всего в четырех сантиметрах от голеностопного сустава.

Меня одолевали сомнения. Я боялся, что короткий периферический отломок помешает зафиксировать перелом имеющимися у меня конструкциями. Захватив рентгенограммы, я отправился к Нине Федоровне за советом. Она внимательно меня выслушала, а потом сказала:

– А ты знаешь, что ему везде отказывали по этой же причине? Дескать, невозможно провести костную пластику, наложить аппарат Илизарова, зафиксировать перелом интрамедуллярно (через костномозговой канал). Даже в институте ему отказали. А ты своей балочкой можешь произвести фиксацию, она у тебя очень прочная, да и концы ее можно загнуть прямо по плоскости кости. А для сращения возьмешь фрагмент с крыла подвздошной кости. Ты можешь это сделать, давай готовься.

Началась подготовка к операции. Я подобрал необходимый вариант своей балки, продумал последовательность действий, сам приготовил инструментарий, в том числе электродрель. Перед операцией ветеран, вздохнув, произнес:

– Юрий Олегович, ну уж если ничего не выйдет, отрезай ногу. Буду ходить на протезе, как мне рекомендовали в институте. С Богом!

Ассистировал мне Петр Павлович Севрюков, травматолог опытный и умелый. Я сделал дугообразный разрез над ложным суставом прямо через многочисленные рубцы, вскрыл перелом. Потом выделил концы отломков, сдолбил костные наросты, просверлил костномозговые каналы в обоих отломках. Концы опилил по полсантиметра и сопоставил отломки. Встали они идеально. После этого циркулярной фрезой пропилил щель через линию сопоставления, вставил в нее одно ребро своей балки. Второе ребро, согнутое под прямым углом, легло прямо на кость. Балка, зафиксированная двумя шурупами, надежно удерживала голень, собранную как пазл. Взяв небольшой кусочек с крыла подвздошной кости, я зафиксировал его кетгутом. После того как зашил рану, наложил гипсовую повязку. Простоявшая всю операцию у стола Нина Федоровна одобрительно сказала:

– Ну вот! Смотри, как идеально встали отломки. А ты боялся. Молодец!

Послеоперационные рентгеновские снимки показали, что отломки действительно совместились идеально, а балка надежно зафиксировала перелом. Через две недели швы были сняты, лангетная повязка дополнена циркулярной гипсовой, и больной отправился домой (с условием, что будет сообщать о состоянии ноги по телефону или придет на осмотр).

Прошло три с половиной месяца, прежде чем я снова увидел Подружина. Он жестом остановил меня на пороге приемного покоя и парадным шагом, взяв под козырек, прошагал вдоль комнаты и обратно. Лицо его сияло. Признаться, я тоже был счастлив видеть, как лихо он марширует. Но когда я приподнял его штанину, оказалось, что гипс снят. Я пришел в ужас – ведь перелом мог расшататься, и мы уже ничего не смогли бы сделать (для надежного сращивания гипсовая иммобилизация должна была находиться на ноге не менее пяти месяцев). Я тут же наложил бравому солдату гипс, наказав не снимать его еще полтора месяца. С тем он и ушел.

Вскоре, однако, он позвонил и сообщил, что добросовестно проносил гипс еще три недели (на большее терпения не хватило) и снял его: «В тягость!» При повторном его визите я убедился, что перелом полностью сросся, нога принимает нагрузку без боли, а на рентгенограммах хорошо видны сращение перелома, небольшая костная мозоль и моя балка.

Подружин был на седьмом небе, меня он просто боготворил. Еще бы! Больше двух десятков лет проходить на ложном суставе, постоянно носить тутор, опираться на трость и вдруг получить здоровую ногу!

Его история болезни описана в моей диссертации. Рецензент ВАК написал: «Как могло случиться, что больной проходил двадцать пять лет на ложном суставе, а после вашей операции стал полноценным человеком?! Это просто невероятно!»

Много лет я вспоминаю этот случай. А что тут невероятного? Обычная работа травматологов, и только. Просто надо было наконец довести до конца этот штурм рейхстага, хотя бы четверть века спустя…

Крынкой лечили

В то время я работал начальником областной санитарной авиации. У нас было девять врачей, два самолета (Ан-2 и Як-12) и вертолет Ми-1. В задачи санитарной авиации входило в первую очередь оказание экстренной медицинской помощи на местах (когда местные врачи не могли справиться своими силами или необходимо было транспортировать больного в город), а также консультации, поскольку в районах работали молодые хирурги и их нужно было учить. Не зря говорят: «Век живи – век учись». Я тоже учился всю свою жизнь, хотя тридцать три года преподавал хирургию в мединститутах. А в последние годы часто цитировал студентам врача и философа Гельвеция: «Нужно и мне на старости лет завести молодых учеников, чтобы было у кого поучиться».

Я летал чаще других. Как-то меня вызвали в один из районов, а поскольку дело было осенью, в сезон охоты на уток, которые водились на местных озерах, я прихватил охотничьи принадлежности и взял с собой друга Лешку.

В СССР любительская охота носила характер массового спорта (есть еще промысловая, до сих пор распространенная в северных регионах России). В конце лета и осенью разрешалась охота на водоплавающую дичь. Утиную охоту воспел Вампилов в своей знаменитой пьесе с одноименным названием. В снятом по этой пьесе фильме «Отпуск в сентябре» (как сейчас говорят, культовом) роль главного героя, Виктора Зилова, мечтающего сбежать в отпуск на охоту от накопившихся проблем, блистательно исполнил Олег Даль.

По прилете нас отвезли на скорой помощи в стационар. Облачившись в белый халат, я в присутствии Валерия Яковлевича, заведующего хирургическим отделением, осмотрел больного. Случай был не самый сложный. Я подтвердил диагноз и дал рекомендации. Когда делал запись в истории болезни, настраиваясь на предстоящую охоту, в мои планы вмешалась вошедшая медсестра:

– Валерий Яковлевич, из соседней деревни привезли бабушку с ущемленной грыжей, вас просят осмотреть ее.

Мы с Валерием зашли в приемное отделение. На кушетке лежала женщина преклонного возраста (как выяснилось, ей было восемьдесят лет). Ее живот прикрывала простыня, под которой угадывалось какое-то возвышение. Откинув простыню и удалив повязку с живота, мы с Валерием застыли, не в силах произнести ни слова. На животе бабушки в области пупка было образование округлой формы высотой около семи-восьми сантиметров. Кожа вокруг него и на его стенках была сильно покрасневшей, а весь верх, дно образования, покрыт кожей черно-серого цвета (признак некроза). При ощупывании обнаружилась флюктуация, наличие жидкости. Состояние больной было близко к тяжелому: высокая температура, частый слабый пульс, пониженное артериальное давление, одышка. В легких прослушивались хрипы, дыхание было жестким, что указывало на пневмонию. Мышцы живота были напряжены, при перкуссии (простукивании) определялся тимпанит (скопившийся воздух). Больная не справляла большую нужду уже больше недели. Сопровождающая ее фельдшер сообщила нам:

– Крынкой лечили. Она, когда грыжа ущемилась, врача не вызывала, а обратилась к бабке-знахарке, и та ей поставила крынку. А когда совсем плохо стало, позвали нас.

Крынку ставили так же, как банки на спину. Двухлитровую глиняную крынку, в каких хранят молоко, разогревали изнутри факелом и прикладывали к телу. В данном случае в крынку были втянуты пупок и грыжа вместе с окружающей кожей. Кровь не поступала, возникло омертвение тканей, вокруг началось воспаление. Этим объясняется покраснение стенок и почернение вверху. Но дело в том, что при ущемлении грыжи возникает непроходимость кишечника. Вышедшая через грыжевое отверстие петля кишки сдавливается и не пропускает содержимое кишечника. Это опасно для жизни. Нужно было немедленно оперировать.

Когда я вскрыл дно этого образования, оттуда вылилось большое количество зловонного жидкого гноя. Осушив полость и промыв ее антисептической жидкостью, я увидел ущемленную петлю кишки серого цвета (некроз), покрытую фибринным и гнойным налетом. Я рассек ущемляющее грыжевое кольцо, и петля кишки освободилась. Чтобы ликвидировать непроходимость, я разрезал кишку, не вскрывая брюшной полости. Застойное содержимое кишечника в огромном количестве устремилось наружу. Обложив кишку и полость мазевой повязкой, мы завершили операцию.

На охоту в этот день мы не попали, решили переночевать в физиокабинете поликлиники на кушетках. Валерий раздобыл бутылку водки и принес ужин с кухни. Завязалась беседа о деревенских методах лечения. Мы с Валерием рассказали Лешке, как бабки-знахарки в деревнях лечат грыжи с помощью крынок, литровых банок и массажа, чего делать категорически нельзя. Народ-то до сих пор бегает к разным «чудотворцам», не понимая, что нужна срочная операция. Темнота!

Воздав должное ужину, мы завалились спать. Утром навестили больную. Ей стало лучше, отошло много кишечного содержимого. Сделали ей перевязку, и Валерий отвез нас на озеро. Охота удалась, мы настреляли уток, потом Валерий доставил нас к самолету.

Я регулярно звонил в район, интересовался состоянием бабушки. Вскоре она скончалась. Меня это не удивило, видно было, что бабушка не жилец. А жаль. Обратись она вовремя к врачам, а не к знахарке, возможно, осталась бы жива. Стал ли этот случай для кого-то в деревне уроком, я не знаю.

Трамвай переехал

Цезарь Михайлович был опытным хирургом предпенсионного возраста. Очередное наше совместное дежурство проходило относительно спокойно. За день мы сделали две аппендэктомии, вскрыли панариций (гнойник на пальце), наложили гипсовую повязку на перелом предплечья. Затем сели ужинать.

Закончить ужин мы не успели. Поступил молодой человек двадцати одного года в нетрезвом состоянии. Догоняя отъезжавший автобус, он пытался проскочить перед трамваем, но споткнулся и упал. Правая нога попала под трамвай, голень оказалась раздробленной.

Не снимая шины, наложенной врачами скорой, мы сделали рентгенографию голени, затем рассекли бинт и осмотрели ногу. Нижняя треть голени была расплющена трамвайным колесом, на коже имелось множество ран, из которых сочилась кровь, но периферическая часть голени и стопа были обычного цвета. Я ощупал стопу и, к своему удивлению, почувствовал пульсацию с тыльной стороны. Это означало, что сосуды не повреждены.

Рентгенограмма показала раздробленный перелом. Мелкие осколки кости были рассыпаны вдоль и поперек, а между отломками большеберцовой и малоберцовой костей зияла пустота. Надо было оперировать.

Едва я провел скальпелем по голени, как Цезарь Михайлович недоуменно спросил:

– Юра, а ты что хочешь делать?

Я ответил:

– Так ведь сосуды-то не повреждены, есть пульсация, значит, можно попробовать сохранить ногу!

– Да не мудри ты, Юра, подведи браншу ножниц под кожу, отсеки ногу и сформируй культю. Больше ничего не сделаешь.

Но я настоял на своем. Обнажив отломки, я просверлил отверстие в самом центральном из них и ввел в костномозговой канал металлический гвоздь, продвинул его и вставил другой конец в костномозговой канал периферического отломка. Затем кетгутом пришил мелкие костные отломки к гвоздю так, чтобы они касались друг друга, центрального и периферического отломков. Ушил мягкие ткани, сводя их вокруг костных отломков, наложил несколько швов, поставил резиновые выпускники для оттока крови. Последний штрих – лангетная гипсовая повязка – и операция закончена.

– Зря ты все это сделал, Юра. Не приживется, ткани-то повреждены, питания не хватит, гангрена может развиться, – сокрушался Цезарь Михайлович.

– Ну, посмотрим, что будет. Ногу-то отсечь мы всегда успеем, вдруг да приживется.

Через несколько дней стало понятно, что нога прижилась. Отек спадал, цвет менялся в лучшую сторону, сосуды на стопе пульсировали, раны заживали. Наконец пришло время наложить многослойную циркулярную гипсовую повязку и выписать пациента. Через четыре месяца он пришел на осмотр в последний раз, а затем исчез. В круговерти работы я о нем забыл.

Прошел год. Однажды во время дежурства в ординаторской раздался звонок, и меня попросили заглянуть в приемное отделение. Там меня ожидал молодой человек, который произнес, загадочно улыбаясь:

– Не узнаете? А это я, из-под трамвая…

Я тут же его вспомнил. Он рассказал, что нога заживала нормально, потому и не появлялся. Гипс ему сняли в поликлинике, и он стал ходить, сначала опираясь на трость, а вскоре отказавшись от нее. Продемонстрировал, как уверенно стоит на прооперированной ноге, прошелся туда-сюда и со словами благодарности вручил мне сверток, как оказалось, с бутылкой коньяка.

Я все-таки сделал ему рентгенографию. На снимке все было в порядке: вдоль гвоздя тонкой струйкой тянулись сросшиеся мелкие отломки, между ними сформировались костные мозоли (признак сращения). Осмотр показал, что на коже остались множественные рубцы и еще не рассосался незначительный отек стопы.

Я проводил его, надавал кучу рекомендаций, но он только отмахивался. Сев на мотоцикл, он сделал круг почета перед зданием больницы и с грохотом исчез за поворотом в клубах выхлопных газов.

У меня было большое желание продемонстрировать его ногу в травматологическом обществе, но он категорически отказался. Не знаю, что ощущал сам пострадавший, понимал ли он в силу своей молодости суть произошедшего, но у меня после этой операции было ощущение счастья и гордости.

Аналогичную операцию мне удалось выполнить год спустя. И в этот раз нетрезвый мужчина, шофер по профессии, попал под трамвай, только он был постарше, пятидесяти шести лет. Средняя треть левого плеча оказалась между рельсом и колесом. На рентгенограмме я увидел раздробленное плечо, множество мелких осколков. При осмотре обнаружились раздавленные ткани плеча, отек и множественные раны, но пульс на лучевой артерии прослеживался. Операция была практически такой же, как и описанная выше: выделение отломков, просверливание кости для установки металлического гвоздя в костномозговой канал центрального и периферического отломков, фиксация мелких отломков к гвоздю (так, чтобы они соприкасались друг с другом), наложение швов, введение резиновых выпускников, фиксация гипсовой повязкой.

Гвоздь оказался слишком длинным и после окончания операции торчал из раны. Отпилить его было нечем, так как не было подходящего инструмента. Пальцы двигались, но подвижность локтевого сустава была ограниченной (как сказал пострадавший, «рюмку до рта донесу, не пролив ни капли»). Так он и выписался с этим торчащим стержнем и больше в больнице не появлялся, несмотря на наши уговоры приходить каждую неделю. А жаль. Его тоже я хотел показать в травматологическом обществе, да и окончательный результат нас очень интересовал. Но такова психология человека – если все хорошо, то и врачи не нужны.

Воспоминание об этих двух операциях до сих пор вызывает у меня чувство гордости: весьма непросто сохранить конечность при таких травмах.

Вот тебе и аппендицит

В один из дней я проводил со студентами занятие, посвященное острому аппендициту, когда в учебный класс заглянула сестра приемного отделения и сообщила, что привезли больного с этим заболеванием. Мы все спустились в приемное отделение. Поступившим был стройный, атлетического сложения человек двадцати восьми лет. Из разговора выяснилось, что он тренер по карате.

Карате, появившееся в Советском Союзе в 1960-е годы, быстро набрало популярность. К концу 1970-х им занималось уже около шести миллионов человек, существовала даже Федерация карате. Однако судьба этого вида спорта была непростой. Его то разрешали и пропагандировали, то запрещали, сажали тренеров и разгоняли секции. В конце 1981 года появился закон об уголовной ответственности за обучение карате (статья 219), и только в 1989 году, в перестроечные времена, гонения закончились.

При осмотре предварительный диагноз подтвердился. Стало ясно, что требуется немедленная операция. Один из студентов вызвался ассистировать. Я быстро удалил флегмонозный червеобразный отросток, попутно объясняя студентам ход операции. Послеоперационный период протекал без осложнений, и после снятия швов больной был выписан домой.

Прошло две недели. Во время дежурства меня пригласили в приемное отделение. Я был удивлен, вновь увидев того же больного. Он рассказал, что уже три дня чувствует в животе какое-то образование, безболезненное, но довольно большое и подвижное (как он выразился «болтается по всему животу»). Осмотрев его, я действительно обнаружил образование округлой формы. Я госпитализировал его и в этот же день назначил операцию, предполагая наличие инородного тела.

После вскрытия брюшной полости я, к своему удивлению, обнаружил воспалительный инфильтрат округлой формы размером семь на восемь сантиметров, исходящий из большого сальника. Я отсек образование с частью сальника, прошил и перевязал культю, зашил рану. Разрезав после операции удаленное образование, я нашел в нем лигатуру (нить, которой при удалении червеобразного отростка я перевязывал припаявшийся к нему сальник). Эта лигатура и стала причиной образования инфильтрата. Через десять дней я выписал больного, посоветовав ему показаться через недельку.

Прошло больше месяца. На очередной утренней пятиминутке дежурные хирурги отчитывались о прошедшей смене. И вдруг я слышу фамилию этого пациента. На этот раз он поступил со спаечной кишечной непроходимостью. Мы с заведующим отделением и заведующим кафедрой хирургии, профессором, осмотрели его и решили немедленно оперировать. Поскольку я уже дважды оперировал этого больного, профессор попросил провести операцию Юрия Михайловича, а я должен был ассистировать.

И вот третья операция. Из-за большого количества спаек вскрыть брюшную полость было очень трудно. Разделив спайки, мы обнаружили, что почти весь тонкий кишечник спаян в один большой конгломерат. С огромным трудом Юрий Михайлович освободил тонкий кишечник, нашел препятствие и рассек удавливающую спайку. Посовещавшись, мы решили наложить подвесную энтеростомию (подшить кишку к передней брюшной стенке и вскрыть для выведения содержимого).

На этот раз послеоперационный период протекал тяжело, непроходимость исчезала медленно. Лишь на третьей неделе мы благополучно закрыли кишечный свищ. Пациент пролежал в отделении больше месяца. Мы внимательно следили за его выздоровлением, боясь, что вновь образуются спайки и возникнет непроходимость. Но все закончилось благополучно. После выписки он приходил дважды, и я не обнаруживал у него каких-либо осложнений. На последнем осмотре он сообщил, что возобновил занятия спортом и вернулся к тренерской работе. Несколько раз он заходил просто в гости. На здоровье не жаловался и приглашал на тренировки по карате, но мне так и не удалось вырваться.

Вам, наверное, интересно, что это за странный случай. Все дело в том, что у некоторых больных встречается такая патология – образование спаек в брюшной полости после операций. Существует даже понятие «спаечная болезнь». Однажды мне пришлось оперировать больную, которую до меня оперировали восемь раз. Я провел операцию Нобля, после которой спайки уже не образуются.