Read the book: «Аглая. Повесть»

Часть 1

«Как седая меня мать

Провожала

Вся деревня, вся родня

Набежала.

Ох, куда ж ты, паренёк,

Ох, куда ты!

Не ходил бы ты, Ванёк, во солдаты!

В красной армии штыки,

Чай найдутся,

Без тебя большевики,

Обойдутся!»

Весело поёт - гуляет деревня Калиновка, что на берегу быстрой реки Калиновки находится! Бабы в цветастых платьях, да сарафанах, мужики в вышитых рубахах, справные девки, пунцовые, под цвет своих платков, да парни с гармошками в руках, да сапогах начищенных, отбивают чечётку под частушки, хватают девок, под свист и улюлюканье в толпу уводят, в пляс.

Веселится народ – грустить - тосковать некогда: урожай убран, скотина забита, мяса полные погреба, хозяйственные бабы грибов - ягод на зиму бочонками назаготавливали – голодом теперь не сидеть, так почему бы и праздник не устроить?!

Тем более, провожают в армию девятнадцатилетнего Ванюшку – сына Демьянова, парня хорошего по всем показателям – и из себя-то красив, и хозяйственный, благо, батька всему научил, и серьёзный, не то, что некоторые в деревне – только хи-хи, ха-ха, да по гулькам шататься. Этот нет – лишнего слова не скажет, а как глянет из-под светлых широких бровей – всю душу ему выложишь.

Сидит, смущённый, пунцовый от жары, весь какой-то степенный не по годам – как же, вырос, взрослый, армия впереди, каждый такое за честь посчитает. Вот и родители рядом сидят, гордая мать его, Анфиса Павловна, да отец Демьян Егорович, гордятся сыном своим, вон как вокруг посматривают, словно бы у других ни у кого сыновья не служили.

Всем довольны гости – а они это видят, потому ещё гордость их берёт – справно сына в армию проводили, хорошо это событие односельчанам преподнесли.

Вон сколько народа собралось – все, все здесь, вплоть до председателя, сидит он рядом с Егорычем, усы время от времени потирает, глаза светлые, уже немного пьяные, блестят мягким, голубоватым светом, посматривает он вокруг, то и дело останавливая взгляд на Иване, его родителях, да строго поглядывая на дочь свою – малолетку Софью.

Софья скромна, неказиста, росточком маленькая, коса жидкая до пояса, фигурка худая, тщедушная – как только земля её носит, да как работу она по дому делает, непонятно. В деревне, чтобы робить, бабе силища нужна. Вон, остальные девки по сравнению с ней – кровь с молоком. Статные, высокие, лица розовые, а эта – ни богу свечка, ни чёрту кочерга. А может, и выправится ещё, дитя ведь – шестнадцать недавно минуло.

– А что, Демьян! – заявляет вдруг подпивший председатель – как бы нам с тобой породниться, а? У тебя парень, у меня девка… Ты не гляди, что она замухрышка – годик - другой, она нашим тёлкам фору даст!

Приосанился Демьян, притихла Анфиса Павловна – смотрят на председателя, уж не шутит ли? Недалеко от них и Сонька примолкла – услышала, что говорил отец, сердце так и зашлось. Давно уже она засматривается на Ванюшу, и кажется ей, что лучше парня в их деревне и не сыскать вовсе.

Кинула взгляд на Ивана, а он и внимания на слова председателя не обращает, смотрит в другую совсем сторону. Сонька-то знает, куда, да поделать ничего не может.

– Да мы, Сазон, и не против – забасил Демьян – только вот, сын-то… Против его воли не пойдём, сам знашь – характерный он у нас. Скажет – как отрежет. А так – породнились бы мы с тобой, чё ж такого кума не иметь!

– Сонька-то моя – да хоть бы сейчас, токмо мала ещё!

Заржал председатель так, что Софья вздрогнула. Покосилась на отца с обидой.

– А ты на батьку не крысься, ишь, сверкает гляделками!

Соня опять на Ивана смотрит – неужто не скажет он ничего, не вступит в беседу. Тогда бы сразу всё ясно было. Но Иван много говорить не привык – он человек дела, а не слова. Встал молча, чуб свой золотистый поправил, да и пошёл. Соня знает, куда. В самом конце стола сидит рядом со своими родителями Аглая – местная девка, красавица, каких не сыскать. Статная, невысокая, с тёмно-русой косой и ярко-голубыми глазами, губы полные приоткрывают в усмешке белую полосочку зубов, на щеке родинка… Ох, и красивая девка удалась!

Вот Иван наклонился к Аглае, шепнул ей что-то, взял за руку, да из-за стола вывел. Обошли они пляшущую толпу и скрылись в сенях, оттуда – на улицу, во двор.

У Софьи на глаза слёзы навернулись – всё она готова отдать за то, чтобы Иван был рядом с ней. Давно уже в своих мечтах она представляла себя его женой, как будет у них добротный дом, детишек много, хозяйство. Она, Сонька, ночами бы не спала – берегла покой любимого… Закрыв глаза, представила, как гладят её руки пшенично - золотистые волосы Ивана, так в свои мечты ударилась, что перестала слушать, о чём взрослые беседуют.

– Вона куда он, смотрит-то…- буркнула Анфиса Павловна, проводив сына взглядом – мы-то с батькой такой невестке не сильно рады, да рази они, молодые, нонче нас слухают? Сами вумные, всё знають…

Демьян повернулся к жене, сверкнул тоже уже пьяненькими, мутными глазами.

– Рази я собственному сыну не указ? Не хочет по-хорошему, придётся батьку по-плохому слухать!

И стукнул кулаком по столу. Анфиса Павловна зашипела на него – мол, чего разбушевался, старый дурак, девки – сёстры старшие Ивана, смешливые хохотушки, прыснули все в ладошки.

– Молчите, курвы! – Демьян им кулаком погрозил, повернулся к председателю – давай так, Сазон Евдокимыч… Отслужит Ванька службу, с армии придёт – там поглядим. Я, если что, супротив слова не скажу. Сонька твоя девка ладная, худа только, но выправится, думаю…

Прекрасно понимал Демьян, чего его так на свадьбу сына с этой страшилкой Сонькой потянуло – любой бы в их деревне за честь почёл в родстве с председателем находиться. Загорелось у Демьяна, зажгло где-то в груди провернуть такое выгодное дельце. Только Ванька, дурак, не понимает, что он теряет, но это Демьян ему и пообломать может – супротив отцовского слова Ванька не пойдёт, чтобы он там не говорил…

И чего он в этой Глашке нашёл? Ну, красивая девка – не более того. От семьи её никакого толка не будет – отец, как Глашкина мать умерла, привёл в дом бабу из соседней деревни. Нерадивая та баба – к хозяйству не приучена, только детей клепает одного за другим. Как про таких у них говорят: «Чашки - ложки под столом, курицы в комоде». Вот уж надо было выдумать такое: «Курицы в комоде»!

...– Аглаюшка, ты ждать меня будешь?

– Конечно, Ванюша – повернула к нему своё розовое, с мороза, личико, улыбнулась той неповторимой улыбкой, которую только он, Ваня, видит, когда она для него улыбается. Так и хочется все её ямочки на щеках зацеловать!

– Ты, Аглаюшка, письма мне пиши, ладно. Я ждать буду. Про всё пиши – как дела делаются, как хозяйство. Приду на побывку – свидимся, а там и вовсе недолго служить останется. Потом поженимся, детишек народим, хозяйство заведём, а лучше в город уедем, там устроимся. Там стройка такая разворачивается! Эх, и интересно жить на белом свете, Глашка! Мир бы нам повидать!

– Да мне без тебя, Ванюша, никакого мира не надо!

– Дура ты, Глашка! Нельзя на одном человеке зацикливаться…

– Что это – нельзя?! Как же… Все один раз замуж выходят, и я также хочу.

– «Замуж» - передразнивает девушку Иван – я тебе не про замуж вовсе. Вот что вы, бабы, за зацикленные существа!

Любит Аглая Ивана, как не крути. Днями и ночами, за хозяйскими делами, да во сне, думает о нём постоянно и знает, что он тоже о ней думает. По-другому они и не мыслили – только вместе быть, больше никак. Нет у них разных дорог – одна должна быть. Это как две половинки одного целого – никак нельзя делить - разлучать, не сможет одна половинка без другой жить.

Они останавливаются около чьего-то плетня, присаживаются на стылую лавчонку тут же, Иван осторожно обнимает Аглаю, прижимает к себе, касаясь губами её холодных щёк и лба.

– Ох, Ванюша – тихонько шепчет девушка – неспокойно мне на сердце, будто давит что-то… Поди случится чего…

– Ну что ты, что ты – успокаивает он её – что случиться-то может, глупенькая. Всё хорошо будет, только пиши мне почаще, ладно. Письма долго идут…

Прячет на его груди своё лицо, по которому уже бегут стылые слезинки и шепчет:

– Каждый день тебе писать буду. Пойдём, Ванюша, ушли мы от гостей, не браво это – батька твой обсердится…

Они возвращаются по тёмной улице, держась за руки и уже не разговаривают, а идут молча, думая каждый о своём.

Иван задерживается во дворе, слышит из окон пьяный ор гостей, которые поют песни, разворачивается и идёт к воротам – в последний раз перед службой посмотреть на расстилающуюся за дорогой степь, слышит голос позади:

– Иван!

Оборачивается – Софья.

Молода девчонка, да прилипчива – думает он про себя. Неприкрытым глазом любовь эту видно, из-за неё в деревне все над Софьей беззлобно подсмеиваются. Знают, что Иван Аглаю любит, и не понимают, что должно произойти, чтобы разлучить их. Сонька тоже это понимает, но поделать с собой ничего не может.

– Чего тебе, Соня?

Она подходит к парню – в тёплой дублёнке, цветастом платке, уж отец свою дочь одеждой не обижает, всё лучшее для девки. Приподнимается на цыпочки, так, что её губы оказываются почти на уровне губ Ивана и шепчет:

– Ваня, я ждать тебя буду. Ждать!

Её тёплое дыхание смешивается с дыханием парня, он смотрит на неё так, как, наверное, смотрит на Аглаю – это Сонька себя так утешает, но вот заканчивается это чудесное, мимолётное время, Иван берёт её твёрдыми руками за плечи, отодвигает от себя и говорит твёрдо:

– Ты, Соня, это оставь. Ни к чему это… Встретишь ты ещё хорошего парня, влюбишься. А я Аглаю люблю.

– Не встречу – шепчет Соня, а по щекам слёзы уже бегут прозрачными ручейками – я тебя люблю, Иван! Не люб мне никто другой!

– Я, Соня, ответить тебе не могу тем же. Нет у меня никого дороже Аглаи, и не будет.

Она разворачивается медленно, и уходит, ссутулившись и загребая ногами выпавший снег, словно старушонка. Больно ей. Больно так, что в сердце саднит – пошла бы и вырвала его с корнем, это сердце, чтобы жилось спокойно, без этих вот страстей по Ивану.

Гуляния заканчиваются далеко за полночь. Народ разбредается по своим домам, уставшие, но довольные – и наплясались, и напились - наелись, и наговорились.

Девки Демьяновы принимаются за уборку – их много, Анфиса Павловна аж семь дочерей мужу подарила, только вот Иван, последний парнем получился. Потому и балуют матка с батькой, потакают в чём-то, хотя, конечно, Иван серьёзным и неизбалованным растёт.

Довольный Демьян сидит за столом, пьёт из большой кружки бражку, заедая мелкой вяленой рыбёшкой, хмыкает себе в усы, потом говорит:

– Вот, Ванятка, отслужишь, домой явисься, можно будет и о своём хозяйстве подумать. Да жену хорошую подыскать.

– Ты, батька, сильно-то не старайся – спокойно отвечает ему Иван – слышал я, как ты сегодня перед председателем стелился. Только не люба мне его Сонька. Я Аглаю люблю. Вернусь из армии – в Калиновке не останемся, в город уедем.

– Ой! – вскрикивает Анфиса Павловна, прикладывая руку к груди – чё удумали, окаянные!

– Вот ещё новости! – стукает кулаком по столу Демьян – «в гооород»! А деревню кто поднимать будет, а?! Коли вы все по городам разъедетесь?! Мы, старики да старухи?!

– Бать, ну чё ты прикопался к нему? – спрашивает Стеша, самая старшая сестра, она уже замужем за Степаном, который сидит тут же, покуривая в печь и ухмыляясь в усы, молчит, не встревает в разговор. На правах старшей, да и со своим строптивым характером, Стеша иногда может на отца и прикрикнуть, вот как сейчас – хочет, пусть в город едет! По твоей указке он, что ли, жить должон?

– Цыц! – рявкает Демьян – ишь ты, разговорились они! Все против батьки! И ты, тельпурга, туда же! Много бы понимали! Смотри, Стешка, я не посмотрю, что ты замужняя баба, да при детях - сниму счас ремень, да отхожу тебя! С отцом так разговаривать!

Сёстры заливаются смехом, а с ними и Степан с Иваном. Рассерженный Демьян выходит в сени, отворив крепкие двери ударом ноги.

– Не перечил бы ты батьке, сынок – осторожно говорит Ивану Анфиса Павловна.

...– Батька, люблю я его, ну сделай ты что-нибудь!

Сазон Евдокимович смотрит на дочь круглыми, осоловелыми глазами. На второй день после Ванюшкиных проводов он опять загулял, да где – у Демьяна, конечно. Курили они в бане самогон, там же и свежак сразу пробовали. Пили до тех пор, пока бойкая жена Сазона, Марья Степановна, не наведалась, да не погнала мужика домой. Сейчас еле-еле отошёл он от праздника, да заметил, что Софка невесела ходит. Спросил её, чё случилось, тут она и выдала – жить, мол, без Ивана не могу…

– А чё же я тебе сделаю-то? Насильно мил не будешь, Сонюшка!

– Я, батька, руки на себя наложу, коли он мой не будет. Не могу я без Ванятки жить, чтобы Аглашка эта пропадом пропала! Батька, спортить её надо, тогда Ванюшка на ей ни за что не женится!

– Что надумала, дура!

Упала она перед отцом, в колени уткнулась, и ревёт. Тот по голове её мозолистой рукой погладил, утешил, как мог:

– Ну, будя, будя… Иди, Софка… Чё-нить придумается. Да не реви, можа забудешь ещё свово Ванюшку за три-то года.

После неё Степановна зашла к Сазону, да и говорит:

– Сгубим единственную кровиночку, Сазон. Чё и делать, не знаю я. Может, к бабке Писте на болота сходить? Она отворотит…

– Тёмный ты человек, Машка – говорит Сазон – дура баба. Тётка Пистя отворотит… Дурь, она и есть дурь. Давай, позови-ка мне Мишку.

Мишка Сазону по хозяйству помогает. Приблудился во время войны мальчонка, да и остался у Сазона. Детей у них с женой больше не было, вот Мишка, довольствуясь малым, и поселился у председателя. Сейчас уже парень настоящий, хотя всего-то года три прошло, с тех пор, как пришёл. Отъелся на щедрых Сазоновых харчах, заматерел. Когда парень вошёл к Сазону, тот губами пожевал и сказал ему:

– Ты, Мишка, садись. В ногах правды нет. Есть у меня дело к тебе важное…

Но делать Мишке ничего не пришлось.

Часть 2

Таисия, жена Игната, отца Аглаи, ушла из жизни, когда дочери одиннадцать годов исполнилось. Ох, и горевал Игнат! Хотел руки на себя наложить – так любил Таську свою, что окромя неё баб не видел.

А как было её не любить? Таисию вся деревня любила – баба она была хорошая, незлобивая, работящая. Лишний раз с товарками у колодца не стоит, сплетни около сельпо не собирает, в местную церковь на службы ходит, жизнь праведную ведёт – блюдёт все посты, скоромной пищи не потребляет, бражку, как некоторые бабы, не пьёт.

Весёлая хохотушка Таисия – всё в руках у неё спорится, везде она успевает – и дома, и в огороде, и на ферме, до глубокого вечера не присядет, а вечером баньку подтопит, мужа с дитём намоет, сама вымоется, а по ночам спать не может – гладит кудри на голове своего Игнатушки, сон его охраняет, не налюбуется на сильного мужчину своего.

Как девчонка у них народилась, решила Таисия назвать её необычайно, прозвали девочку Аглаей, радовались родители – с таким именем ребёнка только счастливая судьба ждать может. Уж как любили они доченьку – баловали её, нежили, а у Таисьи словно вдвойне силы появились, крылья выросли – любила она свою доченьку, хватало у неё времени на всё, и на неё тоже – все дела она делать успевала, и малышку приласкать, и по хозяйству, и в поле, и в огороде, и со скотиной.

А Игнат каким счастливым ходил! Всё в город ездил, да привозил оттуда наряды красивые для девочки. Оденут её бывало, как куколку, и идут в сельпо или по деревне вечером гулять.

Но вот исполнилось Аглае одиннадцать лет, и по зиме не стало Таисии – простыла она сильно, а фельдшера вызывать из соседней деревни не позволила, мол, само пройдёт. Но не прошло – изошла женщина жаром, так, пылающая вся, и покинула этот мир, взяв с Игната обещание заботиться об Аглае и любить её, не забывать и воспитывать.

– За руку, за руку к алтарю дочушку отведи, Игнат! - шептала, хватая мужа за руку и касаясь руки его горячими сухими губами.

На кладбище выл Игнат, и холодный, жестокий ветер разносил его стон над холодным миром мёртвых и закостеневшей в холоде деревней. Испуганно плакала маленькая Аглая, не веря в то, что ушла любимая матушка на небеса, оставив её наедине с отцом. Гладили по голове старушки - соседки растерявшуюся девочку, повторяя про себя: «Ох, сиротка! И как без мамки теперя?!»

И потянулись тоскливые, холодные, мрачные дни в жизни Аглаи и отца её, Игната. Игнат после похорон Таисии вообще перестал соображать – везде ему жена мерещилась, запил он сильно, только и делал, что курил бражку в холодном предбаннике, да там же пил и засыпал. Пока однажды в лютый мороз не упал по дороге из той бани, и не обнаружила его Аглая, которая пошла проведать в бане отца, да проводить его домой.

Нашла она его лежащим в снегу, звать пыталась, да он не отзывается – храпит, запрокинув хмельную голову назад, рот открыт, да так громко, что у соседей собаки лают. Аглая его растолкать пыталась и плакала, и звала – ничего не помогает. Побежала по соседям, помощи звать, соседские мужики пришли – вмиг утащили Игната домой.

Слава Богу, не отморозил тогда Игнат себе ничего, но стыд взял, когда увидел заплаканные глаза дочери, да пришёл к нему председатель, выговаривать начал:

– Ты что же, Игнат, семью позоришь?! Таська в гробу, наверное, вертается, на твои проделки глядючи! Девчонку хоть пожалей – кому её поднимать, как не тебе, Игнат! Одна она осталась – ни бабок, ни дедок, ни мамки, да ты ещё пьёшь! Не дело удумал ты, Игнат!

И понял мужчина тогда, что больше он пить не может, и не должен, действительно стыд перед Таисьей взял – как же так, ведь обещал любимой жене, что будет о дочери заботиться, а сам… С тех пор напивался Игнат только раз в год – в день смерти жены любимой. Всё остальное время работал, Глашку растил, да Таисию свою помнил.

Казалось ему – виноват он перед женой, что не настоял тогда на фельдшере, хоть и крепкая была Таисия, а всё же забрала её болезнь, над которой она ещё и посмеивалась. Так что напивался Игнат не столько от горя, сколько от чувства вины перед крепко любимой женой своей.

Шло время, росла маленькая Аглая, превращаясь сначала в юркую девочку - подростка с длинными и тонкими, как у цапельки, ногами, а после и в статную, русоволосую красавицу. Очень сильно похожа она была на мать свою, отца любила такой же сильной, как и Таисия, любовью. Игнат налюбоваться не мог на дочь, только отводил всё тоскующий взгляд – уж очень сильно Аглая напоминала ему любимую жену.

В день смерти Таисии Игнат по-прежнему страшно напивался, только уходить стал из дома на всю ночь – забурится к какому-нибудь мужику, например, к приятелю своему Гришке, да пьёт там, а утром, как ни в чём не бывало, домой идёт. Аглая его немного поругает, да толку нет – знала она, что крепко любил Игнат её мать, до сих пор тоскует по ней.

Чтобы как-то отца отвлечь, стала ему Аглая намекать на то, что хорошо бы ему жениться – хозяйка в дом нужна, да и ему, отцу, было бы легче, если бы рядом была хорошая женщина.

Подивился Игнат – надо же, шпана ещё, а соображает, что к чему.

– Я мать твою любил, Аглаюшка – сказал он дочери – как же я могу на ком другом жениться?

Но сам стал крепко думать над тем, что ему дочь сказала. Может, не так уж она не права? Чего ему, когда он молод ещё, бобылем тосковать? Конечно, никогда он свою Таисьюшку не забудет, так жить-то дальше тоже надо. Глашка вон растёт, ей материнского совета не хватает, может, поделиться не с кем своими думами девичьими… Вероятно, права она…

И стал он к женщинам присматриваться, хотя в то время добрые бабы были заняты уже – у кого мужики с фронта вернулись, а те, кто вдовами горе мыкал, успели себе так-таки мужей найти.

Знал он только одну бабёнку, из соседнего села, была она тоже вдовой, вот Игнат и думать долго не стал – заслал сватов, да и перевёз её в Калиновку.

Но Анна бабой оказалась не хозяйственной, нерадивой – если у Глашки в руках всё горело, то у Анны всё валилось из рук. Уютный домишко за короткое время превратился в захламленное помещение, и сколько бы Аглая не убиралась – всё равно в итоге всё оказывалось раскиданным.

А Анна стала детей клепать, один за другим, да всё пацанов. Аглая, как могла, помогала ей с малышнёй. Отношения у них с Анной вроде ничего были, хотя особо и не близкие, но и так нормально. Анна баба склочная, а Аглая хоть и бойкая девка, но старалась мачехе не перечить, видела, что отец словно бы духом воспрял с её появлением.

Но Анна Анной, и хоть в хозяйстве она не понтовитая*, но как баба в постели всем фору даст, а всё чаще стал Игнат вспоминать свою Таисьюшку, всё мрачнее и мрачнее становится. Казалось, не горевал он так даже в первый год, как потерял её. Да ещё живое напоминание перед глазами – дочка, Глашка, как две капли воды похожая на любимую жену.

Казалось бы – живи, да радуйся, жена есть, дети как-никак растут, все пацаны, это после Аглаи-то, у дочери с мачехой отношения пусть не близкие, но терпимые, иногда за делами и похохотать могут, пощипывая друг друга за бока, Глашка растёт на радость отцу – в школе выучилась, настоящая красавица, как есть, парни часто мимо их ворот с гармошкой проходят, стараясь завлечь песнями неприступную красавицу, да только не в радость это всё Игнату.

Вспоминается ему Таисьюшка, с длинной своей русою косою, в цветастом сарафане, огромные её глаза голубые сияют тёплым светом, губы пухлые тянутся к губам Игната… Вот и руки он её чувствует – нежные, мягкие, ароматно пахнущие свежим тестом, да яблоками, зарывается в волосы любимой жены, только бы не упустить это мгновение… Но тает, тает его Таисия, уходит от него, отдаляется. И всё мрачнее, и мрачнее становится Игнат, и мучают его сны и галлюцинации – вот и голос жены он слышать стал, будто молит она его о чём-то, а о чём – неведомо…

Когда стала Аглая с Иваном встречаться, Игнат только хмуро на дочь глянул, да буркнул под нос:

– Не по себе дерево рубишь, девка. Да и неча за мужика цепляться – работать надо, а обженихаться успеешь ещё. Мала ты, смотри, не соблазнил бы тебя Ивашка. Больно парень хорош, полдеревни девок за ним вихляются.

– Но любит-то он меня! – смешливо заявила Аглая, уперев в точёные бока маленькие свои руки. Вот и эту привычку от матери взяла, накатила опять грусть - тоска на Игната.

Стукнул кулачищем пудовым по столу:

– Я сказал, делать неча! Молода ишшо, и батьке она перечит, ишь!

– Ну чё ты скалисься, Игнатушка! – попыталась было урезонить Анна – парень бравый, хозяйственный, да сурьёзный, не чета остальным-то дуракам…

– Я сказал – нет! – ещё раз стукнул кулаком по столу Игнат, а сам не понял, что это в нём взыграло, то ли злость на то, что уведёт скоро Иван девку из семьи, то ли ревность родительская, то ли всё вместе.

– Бать, да ты чего?! – удивилась Аглая, глаза свои большие вытаращила на отца.

– А ничё! Я сказал – нечего по женихам шататься, мала ещё!

Глашка только подолом сарафана взметнула, косой своей махнула, и в горницу свою, только её и видели. Анна вслед за ней направилась, искоса на Игната только глянув.

Вошла в комнату падчерицы – та на кровати своей лежит, в потолок смотрит. Села резко, к мачехе в плечо ткнулась:

– Мамка, за что он так со мной?

– Да не расстраивайся ты, Глашка. Он смириться не может, что ты выросла и невеста уже. Ничё, время пройдёт, всё изменится.

– А если не даст он благословения, чтобы мы с Иваном поженились?

– Даст, куда денется. Он, поди, счастья тебе желает… Ты ж у него одна дочушка…

Вспомнит этот разговор потом Глашка, ох, как вспомнит!

В тот месяц, когда проводили Ивана на службу, да полетели туда-сюда весточки с обещаниями вечной любви, как раз день смерти Таисьи был. С утра Игнат ходил смурной, хмуро курил во дворе, выходя прямо в рубахе с вышитыми рукавами, на что Анна то и дело ворчала, а ближе к обеду собрался и ушёл к Гришке.

Анна тоже засобиралась в свою деревню, и детишек с собой забрала – надо было родню навестить, бабку старую, с хозяйством там помочь, сказала она Аглае, что только завтра приедет.

Знала бы Глашка, чем это обернётся – ни за что бы не отпустила мачеху. Но знать она не могла, а потому при слабом свете написала письмо Ивану, чугунок со щами в печку поставила, да и легла спать.

Проснулась в полночь, когда услышала, как в сенях упал железный чан, стоял он пустым и ничем не занятым. Как была, выскочила за дверь в сорочке, сверху только зипунок старенький накинула.

Опершись на дверь чулана, в сенях стоял отец. Пьяными глазами он смотрел на Аглаю, казалось девушке, что глаза эти словно бы пелена какая застилает – не было в них выражения, какими-то пустыми были эти глаза. Бровь рассечена, в углу губы – кровоподтёк, одежда вся снегом заляпана, сапожищи в грязи.

– Батька?! – Аглая скорее удивилась, чем испугалась – батька, чё у вас там с Гришкой произошло? Подрались, небось? Ох, горе ты моё! Пошли, пошли, я тебя в постелю отведу!

На беду Глашки, отец и Гришка действительно подрались, крепко о чём-то поспорив, Игнат уже и не помнил, о чём. Только долго они во дворе дрались под лай Бобика, который норовил то одного, то другого, куснуть. Потом Гришка прокричал, чтобы Игнат валил к себе домой, а к нему, Гришке, и дорогу забыл.

После Игнат сильно раскаиваться будет, что не замёрз тогда по дороге…

Аглая подставила отцу своё плечо, и когда он повис на нём всем своим мужичьим весом, осторожно поволокла его в дом.

Игнат только мычал что-то нечленораздельное.

Он чувствовал под своими руками сильное и в тоже время хрупкое тело своей жены, ощущал её запах – нежный, тёплый запах женского тела, чувствовал её волосы, слышал голос…

– Горе ты моё! – выговаривала ему Аглая – горе луковое…

Она довела отца до кровати, и только хотела помочь ему улечься, как вдруг он сильной рукой схватил её за запястье, да прижал к себе, дыша в лицо сивушным перегаром и луком.

– Батька?! – испугалась Аглая – батька, ты чего?!

– Тасюшка – пробормотал отец – Тасюшка моя! Как я по тебе скучаю, хорошо хоть пришла ты ко мне, Тасюшка, навестила своего Игната…

– Батька! Не дури! – Аглая попыталась оттолкнуть пьяного отца – не дури, батька, это я, дочка твоя, Аглая!

– Не ври мне, Тасенька, какая дочка?! Любимая моя, что же ты сопротивляешься своему Игнату?

– Отпусти, отец! Отпусти, это я, дочка твоя, Аглая! – заплакала девушка.

Но Игнат словно не слышал её, лишь повторял пьяным, заплетающимся языком:

– Что ж ты плачешь, родная моя, что плачешь, кто обидел тебя? Твой Игнат тебя утешит…

Холодные руки отца скинули зипунок на пол, и шарили, шарили по телу дочери, одной рукой он крепко прижимал её к себе, другой мял юную, упругую грудь, запрокинув и крепко держа голову, целовал в пухлые, уже искусанные губы, чтобы не кричала пленница…

Аглая дико завизжала, собрала в кучу все силёнки, оттолкнула пьяного отца, да кинулась бежать в свою светёлку, там можно было закрыть дверь на крючок и, хотя бы на время спрятаться от этого страшного, ставшего вдруг незнакомым, человека.

Но не успела Аглая закрыть двери за собой – Игнат догнал её, схватил за косу, больно притянув к себе, швырнул на кровать, заломил руки, и, держа одной рукой, другой стал шарить по телу, в клочья разрывая сорочку.

– Тася, Тасенька – бормотал при этом, дыша в лицо сивухой – я так по тебе соскучился, а ты меня толкаешь! Чем я заслужил это, Тасюшка?!

– Батька, не губи! Не губи! – молила и плакала Аглая, пытаясь снова и снова оттолкнуть отца от себя, выбиваясь уже из сил, но алкоголь словно сделал его ещё сильнее, он и не замечал, как дочь пытается укусить его за лицо, как пинается ногами, страшными, незнакомыми глазами он смотрел на Аглаю, продолжая называть её именем умершей жены своей.

И когда он сильными толчками вошёл в ту, которая была ему дочерью, она с громким криком изогнулась, словно змея, и упала в обморок. Это не остановило Игната, и он продолжал делать своё грязное дело, а потом громко захрапел тут же, на кровати дочери.

Очнувшаяся Аглая прямо в одной окровавленной сорочке в ночь убежала из дома по морозу к своей подруге Стеше, старшей сестре Ивана.

Часть 3

Три дня пролежала Аглая в просторном доме Стеши и Степана, мучаясь в жару. Стеша подругу положила аккурат за печкой, на сундук, в закуток, чтобы ребятишек не пугать. Поила её отварами на травах, кутала в бараний полушубок, но бедная девушка то и дело скидывала его с себя с мучительным стоном.

То и дело она хватала горячей рукой руку Стеши, что-то бормотала ей бессвязное, а то и громко кричала, и тогда Стеша прижимала её голову к себе, поглаживая по волосам и успокаивая, и плача вместе с ней. С ужасом она поняла из слов подруги, что произошло, и когда поняла, то чуть было не кинулась в район, в местную милицию, попросив Степана запрячь лошадь. Но муж строго посмотрел на неё, схватил за руку:

– Не лезь, Стешка, это их дела, пускай сами разбираются. Ишшо виноватой останесся, а у тебя семья. О дитях подумай.

Расплакалась тогда Стеша в бессилии, да делать было нечего – вероятно, Степан был прав, это семейное дело, а её забота – Аглаю выходить.

На третий день температура спала, и Аглая начала выздоравливать, только страшные её, ставшие совсем чужими, глаза, бессмысленно смотрели перед собой в одну точку.

Стеша принесла ей куриного бульона, поила с ложечки, смотрела на подругу тоже покрасневшими от слёз глазами, потом поправила прядь её волос:

– Аглаюшка! – сказала осторожно – тебе в район надо ехать, там это, пункт есть, милицейский…

По щекам Аглаи побежали слезинки, мелкие, частые. Прошептала только:

– Да ты что, Стеша… Посодют ведь его, а у него дети – мал мала меньше…

– Ты ещё жалеешь его?! – со злостью вскрикнула Стеша – да ты что, подружка! Он тебя чести лишил, а ты жалеть его будешь?

– Не надо, Стешенька! – заплакала Аглая – мне и так больно! Саднит в сердце, что толку, что я сообщу на него! Это мне не честь мою, не Ивана не вернёт!

– Да ты что такое говоришь, Аглая! – закричала Стеша так, что в горнице испуганно заорал её самый маленький ребёнок – при чём тут Иван? Ему надо всё рассказать честно, вот и всё! Хочешь, пропишу ему?

– Ой, нет, Стеша! – зарыдала Аглая – ты что, в уме ли? Позору и так на всю деревню, а Иван узнает правду, придёт и убьёт его! Из-за меня жизнь свою и судьбу поломает, Стешенька! Да лучше пусть на мне позор тот, несмываемый, чем Ивана свободы лишить!

Они обнялись и долго ещё плакали, уткнувшись друг в друга.

А на пятый день заявилась в дом Стеши мачеха, Анна. Кинула косой взгляд на хозяйку дома, та мигнула Степану, мол, пойдём выйдем, дадим поговорить людям, а как только вышли они, кинулась в ноги падчерице:

– Аглаюшка, не губи! Не губи, дочка! Не хотел он, пьян был, сама должна понимать!

– А кто меня поймёт, мамка? – спросила Аглая, слезами захлёбываясь – кто меня поймёт? Он меня счастья лишил, не видать мне теперь жизни с Иваном, кто меня, спорченную, замуж возьмёт? Права Стеша – надо мне в район, в милицию бечь!

Она словно бы подобралась, вскочила было, стала надевать те вещи, которые ей Стеша дала, но Анна вцепилась руками ей в сарафан:

– Глашенька, не губи! Посодют ведь его, как я одна с семью дитями! По миру пойти, али как?! Не губи Христом прошу! Батька ведь он твой!

Аглая бессильно опустилась на сундук, подумала про себя – что теперь делать… Никому ничего не докажешь – с Иваном счастья не будет, не дадут житья его родители, где же это видано – испорченную девку замуж взять? Ворота дёгтем измажут, косыми взглядами будут провожать, да перешёптываться у колодца, вслед насмешки пускать…

Разве допустит она, чтобы Иван в таком позоре жил? Ведь любит же она его, а честно если признается – Иван и правда отца порешит, и в тюрьму пойдёт, жизнь свою разрушит…

Анна всё плакала, стоя на коленях, всё молила Аглаю ради братьев не губить Игната. Не думала она о судьбе девушки, да и что ей было об этом думать, когда у самой семеро по лавкам. И правда – кому она своим признанием хорошо сделает? Отцу, которого посадят, а Анну и детей все стороной обходить будут? Или Ивану, который вместо того, чтобы жениться на хорошей, приличной девушке, придётся её в жёны взять, да потом сплетни слушать? И ведь действительно – убьёт он отца, не выдержит этого позора, и судьбу свою сломает.

У неё, у Аглаи, жизнь и так уже сломана, так пусть уж ей одной страдать, чем столько людей поломают свою жизнь.

– Он измучился весь, Аглаюшка, поседел – плачет Анна – ночами не спит, всё переживает, да у Таисьи прощения просит! А то пьёт, и всё равно спать не может – плачет пьяными слезами, говорит, что виноват перед тобой и Таськой! Не губи, Аглая!

– Иди, Анна! – голос Аглаи был словно не живым – иди с Богом! Не поеду я в райцентр…

Та ещё долго в ногах валялась, плача и благодаря Аглаю за доброту, потом спросила осторожно:

– Домой-то вернёшься? Нехорошо получится, люди чё скажут – произошло промеж ними чего, что старшая девка дома не живёт…

– Вернусь завтра…

После её ухода в дверь тут же влетела Стешка, прижала к себе рыдающую Аглаю, запричитала:

– Да что же ты себе жизнь губишь, Аглаюшка! Эти ироды наказания боятся, а ты готова честь свою совсем погубить?!

– Не надо, Стеша! Не трави ты мне душу! Не пойду я на родного отца заявлять! Пусть лучше на мне одной этот позор, чем на всей семье! А семеро детишек как останутся без отца? А Иван? Жизнь свою погубит, Стешка – сплетни, шепотки за спиной! Ой, нет, Стеша! Не стану я заявлять!

На следующий день собралась Аглая домой, предварительно взяв со Стеши и Степана обещание, что молчать они будут. Даже потребовала, чтобы поклялись они, что в первую очередь, ничего Ивану не расскажут. Скрепя сердце, пообещала Стеша подруге, что молчать будет…

Вернулась Аглая домой, бледная, как смерть, с ввалившимися глазами, со впалыми щеками, подурнела, не блестят уже её очи голубым светом, нет улыбки на губах, а только горькая складочка рядом с красивым ртом, да тонкие морщинки на лбу.

– Доча – потянулся к ней было Игнат, но она с таким страхом на него посмотрела, что не решился он ничего сказать больше, а отшатнулся от её взгляда и в смятении выскочил в сени.

Аглая днями сидела в своей комнате, уставившись в одну точку, глядя тоскующими глазами куда-то вперёд, видимо, не видя там своего будущего.

«Утопиться, что ль, в Калиновке…» - подумала с какой-то тоской. Но не хотелось ей вот так уходить, хотя она и молила свою мамочку забрать её к себе, хотелось ей ещё раз, хоть одним глазком, увидеть своего Ванюшу… В глаза она ему посмотреть не смеет, раз не смогла себя сберечь, но вот украдкой на него глянуть… А потом и помирать можно…

Вернулся как-то раз Игнат опять пьяный, стукнулся было лбом в дверь дочерней светёлки, да из неё Анна вышла, глянула на него так, что тот опешил и протрезвел, сказала громко:

– Мало тебе, чёрту окаянному?!

Посмотрел на жену с ухмылкой, протёр тыльной стороной ладони усы, крикнул громко:

– Лучше я, чем какой-нибудь там… Иван!

Оттолкнула его Анна в смятении – как так можно, это же дитё твоё единокровное, доченька от женщины любимой! Закрыла изнутри дверь, упала на колени перед иконою на полке, зашептала горячими губами:

– Не вымолить ему прощения за это, ой, не вымолить! Пустили мы жизню свою под откос, не даст нам Господи теперь покоя!

И стала биться лбом в холодные половицы, моля Бога пощадить её и деток.

Но время шло потихоньку, и если Аглаю оно не лечило нисколько, – она уже не знала, куда деться от Ивановых писем, в которых он спрашивал тревожно, почему она не пишет, не случилось ли чего – то мачеха, и впрямь поверив, что никуда Аглая не поедет, стала думать, что же делать дальше.

Не хотелось ей терять мужа, не хотелось, чтобы отвечал он по закону за свой поступок ужасный, но и Аглаю она не хотела рядом оставлять – боялась, что придёт опять Игнат пьяный и повторит то, что сделал когда-то. И когда протрезвился муж наконец-то, стала она ему намекать, что надо бы Аглаю замуж выдать, за какого-нибудь парня неказистого, который с радостью такую девку, пусть и спорченную, замуж возьмёт…

Только вот сначала нужно было сделать так, чтобы не возникло ни у кого сомнения, что Глашку какой-нибудь парень испортил, мол, только уехал Иван служить, как она по парням пошла. Это, значит, чтобы Иванову родню отвадить, да и его самого.

И полетели по деревне нехорошие слухи. Аглая каким-то внутренним чутьём поняла, что слухи эти про неё, что не принесут они ей ничего хорошего, проклянёт её деревня за то, что не смогла себя в девках сберечь… Так и получилось – хохотки, шепотки, сплетни – гудела деревня, как разворошённый пчелиный улей.

Жалели Игната и Анну, а те словно бы забыли уже, чья тут вина. Ходила Аглая по деревне с опущенными глазами, не в силах поднять свою повинную голову, и всё повторяла шёпотом сухими губами: «За что, матушка? За что?»

Она знала, кто может быть источником этих сплетен, но ей было уже всё равно – не жить ей здесь спокойно, сама понимала, да и вообще, без Ивана ей не жить, это точно. Кончилась жизнь. Остановилась.

И когда пришло письмо следующее от любимого, она поняла, что дальше так не может продолжаться, не стоит ей на что-то надеяться, мучить Ивана и себя, лучше уж сразу перерубить тот узел. Сказала почтальонше со злостью, не глядя в глаза:

– Не давай мне больше от него ничего! Отправляй назад!

Встретилась как-то раз ей Стеша на улице, они со Степаном единственные были, кто с Аглаей продолжал здороваться, обняла её подруга, заплакала:

– Аглая, ну как ты позволяешь?! Они же кровь из тебя выпьют, ироды! Разве можно так? Ванька там с ума сходит!

– Видать, судьба моя такая, Стешенька, крест мне этот смиренно нести надо… А Ивану ты так и пропиши, Стеша, мол, опозорила тебя Аглая, честь свою не сберегла, забудь про неё…

– Да ты в уме ли? Не буду я писать такого брату, и не проси! – со злостью выкрикнула Стеша.

Но ей и не пришлось этого делать. Довольный Демьян Егорыч, узнав о позоре Аглаи и потиравший руки в предвкушении свадьбы единственного сына с председателевой дочкой, хлебал щи с квашеной капустой и гремел на весь дом, авторитетно грозя кому-то пальцем:

– А я что говорил, а? Курва эта Глашка, по ней сразу было видно! Красивые девки все курвы, а такая, так тем более! Чё от ей хорошего ждать? Молитеся Богу, Анфиса Павловна, что вам такая невестка не досталася!

Анфиса же Павловна, подозрительно сверкая на мужа глазами, упёрла в дебелые бока руки, да спросила осторожно:

– Уж ты ли к этому руку не приложил, муженёк? Знаю я ваши шепотки с Сазоном! Поди, загубили девку?

Демьян выпучил на неё свои круглые, налитые кровью глаза, да как рявкнет:

– Ты что несёшь, змея подколодная? Меня, честного человека, подозреваешь в неугодных деяниях?! А ну, пошла с глаз долой!

Крайне доволен был Демьян, что с Аглаей так сложилось, а потому велел девкам своим младшим сыну под диктовку письмо в армию написать. Посадил самую младшую из них, Марусю, и начал диктовать ей послание.

– Ну, ты хоть помягше ему, Демьян – уговаривала мужа Анфиса Павловна – любит он Глашку, ишшо не переживёт, да не дай Бог, чё получится в армии ентой.

Она очень боялась за сына.

А в это время Игнат всерьёз задумался о том, что надо бы Аглаю замуж выдать. Чувствовал он перед дочерью страшную вину, грызла его старуха-совесть, но ничего не мог с собой поделать, покаяться перед ней не мог, только чаще стал ходить на могилу к своей Таисьюшке, да прощения у неё просить за дочку.

У самой же Аглаи не хватало сил вымаливать прощение, потому он старался как можно реже с ней встречаться, а если встречался – прятал от неё глаза, рот его некрасиво кривился, он уходил в горницу и долго молился там перед образами, зная, что не замолить ему никогда свой грех.

Послушав Анну, решил он, что всем будет легче, если Аглая из дома к мужу уйдёт, и начал спешно искать ей жениха, словно бы помятуя слова: «С глаз долой – из сердца вон».

Наконец, поиски его увенчались каким-никаким, но успехом, он пришёл домой, сел на колченогий табурет, позвал Аглаю и Анну и сказал:

– Ну вот что. Жить мы так больше не можем. Жизня продолжаться должна, у нас дети, да и тебе, Глашенька свою судьбу устраивать надо. Решил я тебя сосватать…

Бросилась Аглая в ноги отцу, когда узнала, за кого ей замуж выйти предстоит:

– Не губи, батька! И без того жизнь моя под откос идёт!

– Ну, будет тебе! – хотел Игнат ласково сказать, да получилось строго – решил я всё, Аглая, так лучше будет.

– Батя, давай я в город уеду! Слова никому не скажу – уеду и всё!

– Нет, Аглая. Люди недоброе думать начнут – что выгнали родную дочь с дома.

Ничего не оставалось Аглае, сунулась она было к Анне, да та только заплакала:

– Да что же я могу, Аглаюшка? Он разве слухает меня, паскудник ентот?

– Что же мне теперь, мамка, век горе мыкать с этим нелюбимым?

– Не знаю, Аглаюшка, что и делать, ой, не знаю!

– Не буду я с ним жить, мамка, лучше в Калиновку брошусь!

Вскоре довольный председатель Сазон Евдокимович сообщил своей жене и дочери, что Игнат Калашников дочку свою, Аглаю, выдаёт после поста замуж за горбуна Кузьму.

Часть 4

Софья, с красным, пылающим от злости лицом стоит перед Сазоном Евдокимовичем, отцом своим, уперев руки в худые бока, и требует:

– Ну нет уж, тятька! Ты от меня не скрывай! Я ведь всё равно разведаю! Ты зачем Мишку тогда к себе звал, а? Это ты помог Глашку опозорить?

Для пущей убедительности она пристукивает ножкой по полу и гневно сверкает на отца глазами.

– Ну что ты, дочушка! – пытается переубедить её отец – вот те крест – делов не знаю! Каюсь, грешен – хотел я Мишку на дурное дело сговорить. Ну так ты же сама хотела этого, а я для тебя, своей кровиночки, ничего не пожалею.

– Да в уме ли ты, тятька?! – восклицает Софья – мало ли чего я сдуру наболтаю?! Ты же в церкву ходишь, Богу молишься, а такие дела творишь!

– Доча, да ничё я не творил! – председатель смотрит покаянно на Софью – опередил нас кто-то, не Мишкиных то рук дело!

– Ну, смотри, батька, если я чё разведаю – она грозит кулаком отцу, так и продолжая сверкать глазами. Лицо её от этого даже хорошеет непривычно и девичий румянец заливает нежную кожу щёк.

– Ты грозиться отцу, что ли, будешь? – гневается Сазон – а ну, иди отсель, пока я ремень не снял, да по заднице тебе не врезал! Ишь, праведница нашлась! Сама тут ревела в голос: «Тятенька, помоги!», а сама теперя ещё батьке и пеняешь. Вон, халда малолетняя!

Он простирает свою могучую руку к двери, и Софья понимает, что ничего она больше не добьётся. В последний раз топнув со злости ногой, выходит во двор, со всего маха хлопнув входной дверью.

Просторный двор аккуратно очищен от снега, ровные горки которого лежат по краям широкой тропинки. Мишка, словно заведённый, продолжает расчищать дорожку, кидая снег туда-сюда. На нём дублёнка мехом наружу, справные валенки и пушистая «ушанка». Увидев приближающуюся Софью, останавливается и с интересом смотрит на неё.

– Софьюшка? Никак до меня идёшь?

Девушка, вызывающе вздёрнув головку в цветастом тёплом платке, говорит:

– Ну-ка, Мишка, рассказывай мне как на духу – звал тебя батька к себе несколько недель назад?!

– Ну, звал…

Мишка опускает голову.

– О чём говорили? И не ври мне, слышь!

– Ну… Про Аглаю Калашникову…

– Её нонешний позор – твоя работа?

Парень испуганно таращит на неё чёрные, почти цыганские глаза из-под длинных, как у коровы, ресниц.

– Нет, Софка, ты что! Как есть – не моя! Ничё я с Глашкой не делал, Богом клянусь!

– У, заговорщики! – зло говорит Софья, грозит парню кулаком – смотри, Мишка, коли брешешь, и я узнаю – голову сниму!

Мишка показательно крестится:

– Нет на мне греха, Софья Сазоновна.

Продолжая злиться, Софья уходит домой и садится за прялку, чтобы хоть немного успокоится. Рядом с ней присаживается Марья Степановна, осторожно спрашивает у дочери:

– Что же теперь будет, Сонюшка?!

Девушка долго молчит, потом поворачивается к родительнице:

– Не знаю я, мамка. Ой, не знаю.

– Может зря ты, доча, на мужиков-то? Сама же плакала и отца просила сделать что-нибудь…

Софья задумывается:

– Не нужно мне счастье такой ценой, мамка. Иван ведь по Глашке сохнет. Всю жизнь за нелюбимой? Возненавидит он меня.

– Мудрые-то люди, Сонюшка, недаром говорили, что стерпится-слюбится… Можа, и к лучшему это… Отойдёт Иван, поймёт, как любишь ты его, да оценит это, доча…

– А если нет, мамка? Можа, меня другой кто любит по-настоящему, а я за Иваном не вижу никого…

...Когда Иван получил письмо от отца, написанное под диктовку младшей сестрой, он сначала не поверил. Не может такого быть, чтобы его Аглая опозорила свою честь, и его солдатскую заодно. Слишком жестоко и неправильно это было с её стороны, он знал её – она любит его, сильно и безумно, и никогда бы не поступила так.

Первым желанием было – всё бросить и отправиться домой, хоть убёгом, плевать ему, что поймают и под трибунал отправят, ему сейчас же, сию минуту нужно вырваться отсюда и бежать, бежать домой, и если правда то, что пишет батька – посмотреть в чистые, светлые глаза любимой и спросить всего лишь одно: «За что?»

Вечером он сидел около высокого забора, который окружал военную часть, и задумчиво смотрел в побеленную известью стену, потом застонал, сбросил с головы шапку, провёл рукой по ёжику волос и уткнулся лицом в холодный снег, надеясь, что хоть он уймёт ту жгучую, не проходящую, как от ожога, боль, что сжигала его сердце.

На плечо ему легла твёрдая ладонь. Иван встал – политрук. Вытянулся во весь рост, отдал честь.

– Вольно! Что случилось, Иван?

– Товарищ старший лейтенант, мне… домой надо…

– И потому ты сидишь перед забором, с мыслями о том, как бы сбежать отсюда? – усмехнулся политрук.

Иван низко опустил голову.

– Запомни, Иван – как-то неожиданно тепло и по-дружески обнял его за плечи – ни одна проблема не стоит того, чтобы ты продал свою солдатскую честь.

– У меня там… девушка…

Старший лейтенант словно в душу ему смотрел, всё понял, хотя Иван и не говорил ему ничего.

– Иван, если ты сейчас своей слабости поддашься, подумай, скольких людей ты сделаешь несчастными – своих близких, родных, я вот знаю, что сестёр у тебя много и семья у тебя хорошая, большая. Правда ведь это?

Иван кивнул.

– Так стоят твои родители того, чтобы ты так с ними поступил, Иван? Подумай о них в первую очередь и поверь – если девушка достойная, нечего тебе опасаться.

Иван кивнул головой, мысленно благодаря этого человека за то, что он оказался здесь в этот момент и не дал ему совершить необдуманный поступок.

– Мужчина, Иван, солдат, должен быть сильным и встречать всё лицом к лицу, запомни это – он похлопал парня по плечу и ушёл, оставив его в раздумьях наедине с самим собой.

После этого разговора Иван написал письмо своему другу в Калиновку, честно объяснив, что получил письмо от отца с плохими вестями об Аглае. Попросил прямо прописать ему – правда ли то, о чём судачат теперь люди в деревне.

Еле-еле, снедаемый нетерпением, дождался от него ответа, в котором друг писал, что никто толком и не знает, с кем Глашка загуляла, мол, слух об этом как-то сам собой появился, но она того не опровергает, а значит, так оно и есть. Больше того, после всего этого отец её, Игнат, решил выдать дочь замуж за Кузьку-горбуна.

Прочитав горькие эти строки, Иван расплакался и рассмеялся одновременно – так вот почему не писала она. Ну и поделом ей! Игнат, видать, в наказание ей такое решение принял – так пусть теперь живёт при горбатом муже!

Обида застилала глаза и сердце Ивана и мешала ему задаться вопросом, как же Аглая, такая чистая, нежная, любящая его девушка так могла с ним поступить всего лишь через месяц после его ухода в армию. Не желал раздумывать Иван об этом, а потому с корнем, с мясом, с кровью день за днём рвал из сердца свою любовь к ней, чтобы ни корешка, ни семечки не осталось…

...Горбун Кузьма, за которого собирались отдать Аглаю, жил со старушкой матерью в старом, покосившемся домишке на самом краю Калиновки. Родила его мать от какого-то заезжего солдатика, замуж её никто не брал, так как была она лицом и характером неприятна, склочна, сварлива и сплетни любила таскать по деревне.

Родился Кузьма нормальным, но будучи ребёнком, попал на сенокосе под хлыст пьяного соседа, удар его пришёлся прямо на левую часть спины мальчонки. От того удара долго пролежал он в постели, мать его, Фёкла, даже на болота ходила к бабке Писте, которой было неизвестно сколько лет – жила она уже очень долго и была стара.

Бабка Пистя дала ей какие-то мази, да научила делать отвары, на ноги мальчонку подняли, но лопатка его стала расти, и к подростковому возрасту превратилась в горб, который чуть не до земли согнул Кузьму.

Злобный был Кузьма из-за неудавшейся своей жизни, наверняка знал, что с такими данными он, конечно, один останется, не создать ему семьи – какая за него пойдёт. Помаленьку выпивал с другом своим, который был у него единственным, за хозяйством кое-как ходил, в колхоз не вступал – жили они с матерью особняком. Валял он валенки, да ездил в город их продавать, так у них мало-мало деньги водились. Держали они также двух коров, свиней и кур, что позволяло немного обеспечивать себя мясом на зиму. Все излишки продавались в райцентре или в городе.

Со временем Кузьма стал похож на свою злобную, сварливую мать, и из-за бороды и усов, а также вечно хмурого, морщинистого лица, напоминал он старика, хотя было ему всего-то лишь двадцать пять лет.

Когда метавшийся в поисках жениха для Аглаи Игнат пришёл как-то раз к своему другу Гришке, да пожаловался на то, что не может подыскать подходящую кандидатуру – никто не хочет спорченную девку брать, Гришка и подкинул ему идею – сходи, мол, к Кузьме, тому разницы нет, на ком жениться, нормальная девка за него не пойдёт, а тут он с радостью согласится.

Подумал-подумал Игнат, да что делать, чувствовал он вину перед дочерью, да слаб оказался, чтобы повиниться перед ней, и лучшим решением считал выдать её замуж, чтобы реже видеть, да не мучиться от того поганого чувства вины, и пошёл к Кузьме.

Вечером, прихватив с собой бутылку самогона, который недавно в бане курил, одел он рубаху вышитую и направился в неприветливый дом горбуна и его матери.

Кузьма встретил его с удивлением, пригласил к столу, на который его мать быстро собрала незатейливую закуску – картошку в мундирах, квашеную капусту, варенье брусничное, да небольшое блюдо солёного сала нарезала. Сама ушла к себе в комнату, мучаясь вопросом, по какому такому поводу наведался к ним человек, который до этого на улице даже не здоровался.

А поскольку сплетницей она была знатной, и первая все новости в деревне узнавала, закралась в её душу догадка, да не смела она даже самой себе её озвучить.

– Кузьма – начал Игнат – парень ты молодой, хоть и мрачноватый, чё ж ты один горе мыкаешь – ни семьи не заведёшь, ни детей?

– Ты смеяться надо мной, что ли, пришёл? – осерчал Кузьма – погляди на меня, какая девка за такого замуж пойдёт?

– Да вижу я всё, Кузьма, и не смеяться я пришёл, а есть у меня к тебе предложение дельное. Аглаю, дочку свою, хочу замуж выдать. Знаешь, поди, уже, что согрешила девка с пришлым работником, бригада новую школу строила, а сейчас уехала, ну и бросил её парень – выдумывал на ходу Игнат – позор скрыть надо, а замуж не берёт никто её. Я подумал, может ты согласен будешь? Хозяйка тебе в дому не помешает, девка у меня работяшшая, да на лицо, будто картинка. Только нормальные-то парни теперь её стороной обходят. Ты не подумай ничего дурного, но просто разве ты с недугом своим где такую найдёшь?

Зашлось сердце у горбуна – давно он Глашку приметил, да та, конечно, никакого внимания на него не обращала. Разве нужен был ей какой-то горбун, когда рядом с ней такой красавчик Иван постоянно был. Но теперь – всё! Он, Кузьма, берёт в жёны одну из самых красивых девок в их деревне, теперь все насмешники заткнутся, а то, что спорченная девка – забудут скоро, у них в деревне так – сначала посудачат, потом это надоедает, и все забывают.

Как представил он красавицу Аглаю своей женой, так сразу и выпалил Игнату:

– А давай!

Вздохнул Игнат с облегчением:

– Ну, по рукам тогда, зятёк!

Напились они так, что долго ещё за столом сидели, обнимаясь, да целуясь троекратно, покуда Кузьма от самогона под лавку не свалился, да не захрапел.

Встал тогда Игнат, да домой побрёл, глядя на то, как вызвездило небо перед приближающимися холодами.

Шёл он поздно вечером, чуть пошатываясь и думая, стоит ли в баню за самогонкой заходить или хватит на сегодня. «Аннушка ругаться будет» - решил про себя, тряхнул головой, чтобы немного оклематься, да и пошёл дальше.

В тоже самое время Стешка, старшая дочь Демьяна, возвращалась от подруги, у которой допоздна засиделась. Сразу она сообразила, откуда это Игнат направляется, знала, что теперь он будет пытаться Аглаю замуж отдать. Захолодело у неё в сердце – никак, горбуну Кузьме дочку предлагал.

Не выдержав, подошла к нему, схватила за грудки, да как начала трясти изо всей силы – голова Игната только на шее туда-сюда болталась.

– Ну, гад ползучий, спортил девке жизнь, а теперь замуж за уродца хочешь её спровадить? Знаю я всё про тебя, ирод проклятый! Такое с собственной дочерью сотворить – как только ноги тебя по земле таскают! Таиска твоя на том свете все слёзы за тебя выплакала и молится, чтобы ты в ад попал, дьявол! Всё про тебя знаю!

Игнат пьяно зарыдал и опустился коленками в снег, только бы на Стешку не смотреть, глаз её колючих не видеть.

А та вдруг наклонилась, плюнула ему в лицо, развернулась, да пошла своей дорогой. Всю дорогу до дома она стонала потихоньку и молилась о том, чтобы Игната черти в ад забрали. А когда пришла домой, уткнулась в сильное плечо Степана, да глухо зарыдала. Тот только по волосам её гладил грубой рукой, да всё повторял:

– Стешенька, да ты чего, что случилось-то? Мне хоть скажи…

И когда поведала ему Стеша, что Игнат удумал, вздохнул только:

– Вот паскуда!

Сразу после рождественского поста, в январе месяце, сыграли свадьбу Аглаи и Кузьмы. Невесёлая была та свадьба…

Часть 5

В ночь после свадьбы Аглая не знала, как такого мужа к себе подпустить, как смотреть на него. Не могла она. За столом свадебным, рядом с ним сидючи, всё время глаза заплаканные отводила, да и сам Кузьма был хмур и неприветлив, так как знал прекрасно и понимал, что никогда такая, как Аглая, не полюбит его.

Она разделась в их теперь уже совместной комнате, надела сорочку белую и легла в постель, на взбитую пышную перину – свекровь постаралась. Кузьма вошёл в комнату, в обычной своей хлопковой рубахе, вышитой по рукавам, разделся и скользнул в постель.

Почувствовала Аглая его холодное тело, когда он раздевался, глаза открыла – смотреть жутко, горб этот ужасный, ноги из-за этого кривые, тонкие, худющие… Вздохнула надрывно, глаза закрыла, чтобы не глядеть, как такое чудовище рядом с ней в постель ляжет. А как почувствовала его рядом – кричать захотелось. Потом рука его – на талии, на груди, дыхание прерывистое, прямо в лицо, с примесью самогонного духа. Хоть и старался Кузьма сильно не пить, но всё-таки с гостями пришлось.

– Ну что же ты, жена! – услышала она шёпот – глаза хоть открой, посмотри на мужа…

Аглая глаза открыла, увидела совсем близко лицо Кузьмы, маленькие щёлки глаз, длинный крючковатый нос, вот он губами тонкими тянется к её губам – так противно ей стало, подступила к горлу тошнота, не выдержала она, да как закричит.

Отшатнулся Кузьма, глаза его яростью вспыхнули, понял, что боится Аглая лица его и тела, и вообще – боится его…

– Ладно – кряхтя, сполз с кровати – не трону тебя. Вижу, что противен тебе. Спи, я пойду, на сундуке устроюсь в комнате.

И когда закрылась за ним дверь, вздохнула Аглая с облегчением, уткнулась в подушку, и заплакала о горькой своей, бабьей доле.

Плакала, вспоминая Ивана, его тёплые руки и губы ласковые, как прижимал к своей груди, какие слова нежные на ушко шептал. Понимала, что ушло это всё безвозвратно, и никогда ей не быть больше с Иваном, никогда не почувствует она себя счастливой и любимой.

Не винила она отца почему-то – не принято было в то время родителей в чём-то упрекать-винить, соблюдали тогда дети божий закон, который гласил: люби и почитай родителей своих…

На следующее утро плохо выспавшаяся Аглая встала ни свет, ни заря, принесла воды в два ведра, растопила печь, стала готовить мужу и свекрови завтрак.

Он вошёл в дом с мороза – где-то уже побывал, по каким-то делам, а может, валенками своими занимался, бросил ей хмуро:

– Чё сама с водой и дровами? Я же в куренной был, сходила бы до меня. Мужик в доме есть, как-никак…

– Да я сама привыкшая – обронила ему смущённо.

Свекровь проснулась, посмотрела с какой-то злостью на Аглаю, та завтрак наладила, усадила их за стол, сама у печи с вязаньем пристроилась.

– А ты? – спросил Кузьма.

– Не хочу пока – произнесла Аглая – что-то, видать, не то съела вчера или выпила, недужится мне…

Так и потекла тихонько их жизнь. Аглая чувствовала, что словно каменной становится – ничего ей не хотелось, ничего не радовало, текла жизнь мимо неё, как река, а она словно мёртвая в этой жизни.

Девки местные смеялись над ней, злорадствуя, что бывшая первая красавица на деревне замуж вышла за горбуна. Стоят, бывало, около колодца, идёт Аглая с вёдрами, девки щебечут, да смеются, и одна какая-нибудь языкатая, скажет что-то вроде:

– Ну, что, Аглашка, как живётся тебе за красавцем-мужем? Как в постели с ним лежится, как любится?

И смеются всей толпой. Аглая чаще всего в таких случаях молчала, не хотела скандала, ругани и связываться с этими насмешницами.

Но как-то раз не выдержала – вытянула из колодца полное ведро ледяной воды, хотела, как обычно, взять оба на коромысло, да пойти своей дорогой, но вместо этого вдруг выплеснула ведро прямо на очередную обидчицу.

Стоит девка, обтекает, а слова сказать не может – дыхание спёрло от неожиданности и от воды той ледяной, а Аглая громко так сказала:

– Ещё раз ржать начнёте, кобылы, всех по одной в Калиновке утоплю!

Девки, как горох, рассыпались по улице, возмущённо щебеча – как, мол, она посмела. А Аглая спокойно воды набрала во второе ведро, да и пошла себе к дому.

Узнав об этой истории, свекровь стала ей выговаривать:

– В твоём положении, девка, надо тише воды, ниже травы быть… Да сына мово благодарить, что в жёны тебя взял…

– Не могу я так, матушка – созналась Аглая – буду молчать – со света сживут…

– Не трогай её, маманя – сказал Кузьма – права она. Этим щебетуньям только того и надо, а молчать будет – вовсе для них мишенью станет…

Но нет-нет, да пытался Кузьма к жене подступиться. Такая красавица-жена, а толку… Зачем же он женился на ней, если нет этой семейной жизни у них? Подступался, но как только видел её зажмуренные в страхе глаза – тут же вздыхал, ворчал и уходил к себе. В конце концов, дошло до того, что стал он всё больше сердиться на жену, да то и дело высказывать ей, что никуда, мол, это не годится – что за жизнь у них такая, непонятная…

И как-то раз напился, и не выдержал – пришёл домой, да и взял жену силой. В общем-то, она и не сопротивлялась, сама знала, что рано или поздно придётся ей смириться и Кузьму принять, но всё её тело и душа противились этому.

После первой их близости не стали они более близки, что опять же раздражало и страшно злило горбуна. Он видел, с каким страхом и пренебрежением смотрит на него Аглая, как пугает её его вид.

Он хотел сломать в ней это, перебороть, покорить эту неприступную девушку с красивым лицом, но сделать это миром у него не получалось. Он думал, после всего случившегося с ней, когда осталась она наедине со своим позором, а он взял её в жёны, она будет покорной и смиренной, но он ошибался – стать такой Аглая не могла, всё в ней бунтовало против мужа, против этой чужой, не её, жизни.

Каждую ночь, лёжа рядом с ней на широкой супружеской кровати, слышал он, засыпая, как она тихонько всхлипывает в подушку, а потом молится горячим шёпотом о том, чтобы забрала мама её к себе. От этого ещё больше злился Кузьма, а потому не нашёл лучше способа покорить жену, как начать бить её.

Пришёл как-то раз из своей мастерской, злой и чем-то озабоченный, в руках – ремень широкий, тяжёлый, кожаный, схватил Аглаю за косу и молча потащил во двор.

Дом их стоял последним по улице, прохожих мало было, потому ничего не постеснялся Кузьма, рассекая воздух, поднимал и опускал ремень на хрупкое девичье тело. Аглая ничего не говорила и не сопротивлялась даже, только постанывала тихонько, да лицо закрывала, чтобы по нему удары не попали.

Только когда ночью лежали в постели, спросила у мужа:

– За что?

– За что? – повторил он – а ты не знаешь? Думал, будем жить с тобой, как муж и жена, а ты до сих пор меня чураешься, смотришь так, словно я зверь какой диковинный…

– Знал же, кого в жёны берёшь. Знал про меня и про Ваньку, думал, наверное, что делаешь… Понимал, что я Ивана вечно любить буду…

Поднял руку, да и хлестанул её по горячей от слёз щеке.

Нечего ему было ей сказать на её слова.

Думал он, что таким способом сможет подчинить её себе. Потому всё чаще и чаще в своей мастерской, посреди валяной шерсти, напивался Кузьма, а потом шёл в дом, хватал Аглаю и долго бил её на морозе. Сначала ремнём, потом в ход пошли сапоги…

Свекровь за неё не заступалась, говорила только, крестя грудь сухонькими пальцами:

– Терпи девка, такова наша бабья доля…

Не знавший в своё время любви и ласки горбун и не предполагал, что любовью и лаской к жене может добиться большего, чем побоями, да битьём…

С отцом Аглая со времени своего замужества и не виделась – он словно вздохнул свободно, когда удалось так удачно спихнуть дочку, которая каждодневно напоминала ему о страшном преступлении его, замуж. Слышала только Аглая мельком, подходя как-то к колодцу, что Игнат стал очень много выпивать. Пил один, в бане, когда курил самогон, пил с Гришкой, а потом возвращался домой, где его день и ночь пилила Анна, надеясь, что мужик одумается и бросит эту самогонную оказию. Но Игнат не мог.

Иногда встречалась Аглая со своей подругой Стешей у колодца. Та смотрела на неё с жалкой улыбкой, обнимала, и они вместе плакали на морозе. Стеша старалась не спрашивать Аглаю о том, как она живёт – видела всё: что похудела подруга, подурнела, под глазами – чёрные круги, руки тоненькие и ходит ссутулившись, как старушонка. Где та красавица Глашка, что пленяла сердце её брата? Нет Глашки, была, да вся вышла.

Как-то раз увидела Стеша на запястье подруги красный след, схватила за руку, подняла чуть выше рукав тужурки и ахнула, приложив ладошки к щекам:

– Глаша, а это что у тебя?

Не смогла Аглая ничего ответить, отвела только налившиеся слезами глаза, так что сразу поняла Стеша, что происходит в её жизни.

– Он тебя… Бьёт что ли? – спросила у подруги.

Та кивнула.

– Да ты что, Аглаюшка, как же так! А за что?

– Нешто ты не поймёшь, за что, Стешенька? Я ить смотреть на него не могу, на ирода, противен он мне…

– Вот же изверг! Он, значит, так тебя привязать к себе хочет, сломать, покорить… Поганец!

Долго они тогда стояли и плакали, прижавшись друг к другу. Не знала Стеша, что подруге посоветовать, как помочь, скрипела зубами от бессилия, и только.

А придя домой, кинулась к Степану:

– Стёпа, поговори с ним, ради Христа!

– С кем, Стешенька?!

– С горбуном! Бьёт её Кузьма, Глашку-то – сбивчиво стала говорить она – совсем убьёт девку! Она вся похудела, страшная… Вся в красных полосах и синяках. Стёпа, поговори с ним, прошу, покрепше, по-мужски… Убьёт ведь он её!

– Да ты в своём ли уме, Стешенька?! Как же я в чужую жизню семейную полезу?

– Стёпа, прошу тебя! – кинулась в ноги мужу, обхватила руками колени – Стёпа, убьёт он её, сделай что-нибудь!

– Стеша, да что ты говоришь такое?! Как я могу? Что я скажу ему? Он скажет – это моя семья, чё суёшься, я же в твою семью не лезу. Как я с ним поговорю.

– Стёпа, её же совсем, получается, защитить некому!

– И не проси! – Степан резко развёл руки жены, вырываясь – не проси, Стешенька. Ничего я делать не буду. Ещё сам потом виноватым останешься. И ты не лезь, слышь!

Он свёл к переносице густые светлые брови:

– Не лезь, слышь, запрещаю я тебе! Это их жизнь, они сами разберутся, а ты не суйся туда. Узнаю – сам выпорю тебя!

Он ушёл из дома, громко хлопнув дверью, а Стеша, заливаясь слезами бессилия, рухнула на кровать в горнице и пролежала так, пока муж не вернулся.

...Всё чаще виделась Игнату его Тасенька – приходила она к нему во снах, вставала на пути, когда он пьяный возвращался по тёмной улице, виделась она ему вместо деревьев или на небе, среди звёзд, когда он поднимал свою кудлатую голову наверх, чтобы глотнуть морозного воздуха.

И слышались ему даже слова её, слова горечи и разочарования:

– Что же ты, Игнатушка, дочь нашу сгубил и дальше губишь? Как же так?

Она не обвиняла его, не упрекала, смотрела только с жалостью и горестью, отчего Игнату становилось ещё хуже. Падал он в белый снег лицом, чтобы не видеть Таисию, не слышать её мягкий голос, зарывался в сугробы головой и лежал так долго, неподвижно, пока галлюцинация не пропадала.

Стал он злым, хмурым, неуправляемым, всё чаще покрикивал на Анну и детей, всё меньше делал дела по дому и всё больше зарывался в беспросветную жизнь свою. С Аглаей он старался не встречаться, лишь по редким слухам то тут, то там, знал, что жизнь у дочки не сахар – кто-то у колодца или в сельпо успел заметить красные, широкие полосы на руках у его дочери. И с холодеющим от предчувствий сердцем Игнат понял, что Кузьма бьёт Аглаю.

Когда поделился он этим с Анной и стал было собираться, чтобы пойти и поговорить с Кузьмой, та на него зашикала, встала перед дверью, запричитала:

– Ты что, ты не смей, дурак старый. Они сами разберутся, в своей семье. Сунешься – ещё и виноватым окажешься. Не смей!

Хотел он было оттолкнуть Анну, да ринуться спасать свою дочь от горбуна, но она вцепилась ему в рубаху, заверещала:

– Не пушшу! Хоть убей меня – не пушшу! Дитёв захотел одних оставить?! Не дам! Не смей!

Так и не пошёл никуда Игнат, мучаясь мыслью о том, что в который раз предал свою дочь, свою кровиночку.

...А Кузьма так и продолжал бушевать. Он уже и не рад был, что женился на Аглае. Натыкался на её тоскующий, неживой взгляд, и тут же в душе его восставало всё самое тёмное и запретное – страшно раздражало его, что не может Аглая к нему привыкнуть, и конечно, никогда не сможет его полюбить.

Как-то раз утром Аглая встала, чувствуя боль и ломоту во всём теле, в животе неприятно крутило, перед глазами летали чёрные мушки, в горле стоял тошнотворный, противный комок.

Еле успела она накинуть тужурку, да выскочить за калитку, в огород. Хорошо, что ни свекрови, ни Кузьмы, дома не было.

Скрутило желудок сильным спазмом, совсем плохо стало ей. Когда же всё прошло, сползла она тихонько вдоль забора в бессилии, прямо в снег, вытирая со лба холодный пот и со страхом вдруг поняла, от чего ей так резко плохо стало.

Ждала она ребёнка, и ребёнок этот, по её предположениям, был вовсе не от мужа…

Часть 6

После такого – только смерть! Так думала Аглая, глядя в зеркало на своё резко похудевшее и пожелтевшее от плохого состояния лицо. Как же можно – от родного отца…

Ни в чём она батьку не винила, как ни странно, а винила только саму себя, хоть и была ни в чём не виновата. Казалось ей, что в её теле сидит не маленькая, еле зародившаяся жизнь, а какой-то страшный монстр, чудовище, которое сжирает её изнутри.

Хотелось взять нож и без остатка удалить это чудовище, вырезать себе всё внутри, чтобы больше никогда не испытывать того, что она испытывала сейчас. Она никак не могла решиться на что-либо, и сначала надеялась, что под тяжёлыми сапогами Кузьмы это существо перестанет жить и не будет больше её тревожить.

Она с радостью принимала от мужа побои, специально подставляя живот и в некоторые моменты словно чувствуя, что вот оно, свершилось – это чудовище покинуло её тело, но проходило время, и она снова со страхом чувствовала, что никуда оно не делось. Потому что этот ребёнок очень хотел жить.

Но Аглая, зная, кто отец этого дитя, и думать об этом не желала, а потому, как только выдалась свободная минутка вечером, она собралась, выскользнула за ворота, и пошла прочь от деревни, в лес.

У кромки леса обернулась – яркие огни в домах деревни словно звали её назад, в уют тёплой избы, обещая, что всё будет хорошо, но как только Аглая вспоминала лицо горбуна, его острый, из-под кустистых бровей, взгляд, тут же шла вперёд, неуверенно переставляя ноги в валенках по узкой тропинке.

Бабка Пистя в деревне жила незнамо, сколько лет. Помнили её даже древние бабки, которые испокон веку в Калиновке проживали. Ходил слух, что бабка Пистя была истиной ведьмой в поколении, помогала она и мужикам, и бабам, которые к ней обращались.

Ходили девки к бабке Писте за приворотами-отворотами, травки какие взять для здоровья и красоты, да чтобы мужа от запоя избавить. Знала бабка Пистя наизусть множество заговоров, наговоров, молитв и разных сказов, и никому не отказывала в их просьбе.

А кто к ней ходил, несли гостинцы старухе – у кого что было, мёд ли, варенье, тарки свежие или кусочек мясца.

Обращались к ней бабы и при родах – некоторые фельдшеру не доверяли и звали бабку Пистю в качестве повитухи. И ходил по деревне слух, что те, кому надо было ребёнка «скинуть», тоже до бабки Писти шли.

Того и нужно было Аглае, а она всё решиться не могла, было ей горько, стыдно и страшно. А ну, как что-то пойдёт не так, вдруг умрёт она или искалеченной останется – что делать тогда… Но рожать этого ребёнка было ещё страшнее – что люди скажут, итак позора на ней несмываемого, а тут начнут судить-рядить-додумывать, от кого у неё дитя народилось. И этот страх сплетен и шепотков, обсуждения за спиной, был сильнее страха рождения ненавистного ребёнка.

Идти к бабке Писте предстояло долго – жила она одна в глубине тёмного леса и все деревенские поражались, как старуха не боится в этой глуши одна проживать. Водились в их лесах и волки, и лисы, и медведи. Благо, сейчас зима, а летом?

Вся трясясь от страха, сжимая в руках сумку с гостинцами, шла Аглая по лесу, стараясь поторопиться, прислушиваясь к хрусту снега под ногами, чтобы отвлечься от черноты неприветливых деревьев.

Вот и болото… Тропинка проторена так, что в обход можно к бабке Писте дойти по сухому, болото до конца не замёрзло, только края тронулись хрупким, ломким льдом. Аглая подумала про себя, что хорошо бы кинуться в эту болотную жижу вниз головой и покончить разом со всем этим, но… страшно, да и грех это великий.

Она пошла в обход и скоро деревья расступились, открывая вид на небольшую поляну со старым, но ещё крепким домишкой. Аглая ахнула от страха, когда прямо рядом с домом увидела сгорбленную фигуру старухи.

Эта фигура даже в таком вот, согнутом виде, была выше ростом, чем Аглая. Девушка медленно стала подходить к ней и когда очутилась совсем близко, сказал:

– Бабушка Пистимея… Бабушка Пистимея… Здравствуйте…

Фигура не шевелилась, стоя к ней лицом, и Аглая смогла рассмотреть её длинные космы, висящие вдоль лица, крючковатый нос, тонкие, сомкнутые губы и необычайно живые, какие-то по-девичьи задорные глаза. Вот эти глаза зло блеснули, глядя на неё, а потом вдруг старуха заговорила шипящим голосом:

– Ждала тебя, знала, что явисься. Знаю, почто пришла ко мне. Всё вижу. Грех детоубийства хочешь на меня положить. Уходи, не буду помогать тебе!

– Бабушка! – Аглая кинулась старухе в ноги – утоплюсь ить я! Нельзя этому дитя рождаться, во грехе он зачат! Нельзя, бабушка! Не откажи! Ты ведь бабам помогаешь…

– Ты чего от меня просишь, негодная?! Я бабам на ранних сроках помогаю, травами, а ты уже дитя о двух с лишним месяцах носишь, травками тут не поможешь.

– Бабушка, помоги, не отказывай! Что мне делать иначе, коли не поможешь ты мне?

– А коли ты помрёшь у меня в избе, мне что делать прикажешь? Нет, и не проси меня!

–Да какая разница? – плача, сказала Аглая – какая разница, бабушка? Коли суждено умереть, так неважно, как Бог определит – в твоей ли избе, или в Калиновке.

– Чё ж мне делать-то с тобой? Ить не уйдёшь ты…

Она вдруг извлекла из кармана своего сарафана свечу, зажгла её, поправила на голове тёплый, видавший виды, платок, и подошла к девушке вплотную.

– Гляди сквозь огонь мне в глаза.

Аглая поразилась её глазам – они были голубые, как небо над Калиновкой летней порой, и только они были молодыми и живыми на её лице. Долго старуха ей в глаза смотрела, потом отшатнулась от неё, словно увидела что-то, зашептала:

– Ох, грехи наши тяжкие, спаси Христос… Бедная, бедовая головушка, за чё ж ты страдаешь… Ах, он паскудник проклятый, сгубил девке красоту, молодость, да любви лишил… А второй-то тоже хорош… Не помощи от него, не поддержки, не жалости, только побои, да синяки… Господи, помилуй…

Потом кинула взгляд на Аглаю:

– То не дитя в тебе, а демон, грехом рождённый… Завтра приходи, близко к вечеру, возьмёшь с собой сорочку чистую, тряпок чистых поболе, да самогона хорошего литру. Это не пить – строго сказала она, поймав растерянный взгляд девушки – для дела надоть. Да смотри – будешь трястись, да бояться – не стану делать!

– Я не буду – пообещала Аглая – спасибо вам, бабушка!

Она стала вытаскивать из сумки гостинцы, которые принесла с собой – половину пирога с грибами, маленький кусочек свинины, да банку черничного варенья.

– Иди, девка, но помни – я тебя отговаривала. Коли завтра не придёшь, потом делать не возьмуся.

– Я приду, бабушка – пообещала Аглая.

Она развернулась и стала удаляться по тропинке, в черноту позднего вечера, а старуха, провожая её взглядом, долго цыкала, да что-то бормотала себе под нос.

– За чё токмо невинная душа страдает? – она вдруг решительно направилась в дом, и появилась на поляне с охапкой сучьев и веток.

Быстро разожгла костёр, взяла большой охотничий нож и стала двигаться вокруг, разрезая воздух и что-то приговаривая про себя довольно эмоционально и громко. Словно бы песню какую зазывную пела.

И если бы была сейчас рядом с ней Аглая, то с удивлением, сквозь этот речитатив, услышала бы знакомые ей имена отца и мужа…

Аглая же, возвращаясь в деревню, раздумывала над тем, где ей достать хороший самогон. Оставалось ей одно – идти к Стеше, своей подруге, у неё Степан курил напиток чистый, как слеза, всё хвастал, что пить его – одно удовольствие.

Аглая обошла деревню, чтобы выйти аккурат на ту улицу, которая к Стеше ведёт. Она открыла ворота, вошла во двор, а оттуда в дом. Стеша кинулась ей навстречу:

– Аглаюшка? Случилось чего? – спросила, тревожно заглядывая в глаза – Чего-то ты аж бледно-зелёная…

Она обняла подругу, и злые слёзы опять появились на её глазах:

– Ох, ироды, сживут девку со свету.

Она помогла Аглае снять тужурку, усадила за стол, налила чаю, поставила сладких булок. Из комнаты показался Степан.

– Аглаюшка! – обнял девушку за плечи – как живёшь?

– Да всяко, Стёпа – неопределённо ответила Аглая.

Степан вышел, чтобы не мешать разговору подруг, а Аглая спросила у Стеши:

– Стешенька, у тебя самогонка есть?

– Да вот Стёпа накурил, не далее, как вчера – недоуменно ответила подруга, думая, зачем это Глаше потребовался самогон.

– Не нальёшь ли литру в долг?

Стеша помолчала, потом спросила:

– Аглая, ты что удумала?

– Да мне для дела надо – неопределённо ответила та – к вечеру завтрашнему…

Стеша пожала плечами:

– Налью, конечно. Только… Не по нраву мне всё это.

– Да ты не думай ничего плохого, Стешенька. Мне правда для дела.

– Ох, смотри, Глаша, не наделай глупостей! Греха не бери на душу – перед Всевышним потом как ответ держать будешь?

– Нет-нет, Стеша, ну ты что – слабо улыбнулась Аглая.

Стеша вышла из избы и вскоре принесла Аглае самогон в литровой банке.

– А ты чё ничё не ешь-то? – спросила она.

– Да не хочу. Мутит меня чегой-то…

У ворот она сказала подруге:

– Спасибо тебе, Стеша. Ты одна меня утешала, когда мне плохо было…

Стеша проводила подругу за ворота и долго ещё смотрела вслед её удаляющейся фигурке.

Вернувшись домой, Аглая сразу напоролась на пытливый взгляд мужа.

– Где была-то?

– Да у Стеши, Кузьма.

Тот лишь хмыкнул, да отправился спать – видимо, сегодня не было у него сил жену воспитывать, как он говорил, а потому битьё отменялось. Аглая облегчённо вздохнула, спрятала в сенях банку с самогоном, да устроилась с прялкой на кухне.

Она была необычайно спокойной, но уснуть так до самого утра и не смогла.

Еле-еле дождалась она предвечерья, чтобы отправиться к бабке Писте на болота. Сначала приготовила чистые тряпки, да сорочку, на всякий случай сложила ещё один сарафан в сумку, завернула банку со спиртом, оделась и вышла из дома.

Хорошо, не было Кузьмы в этот час – уехал он в соседнюю деревню, продать кому-то валенки, да отдать починенные на днях ходики. Только свекровь грустно следила из окна за тем, как удалялась Аглая по тропинке в лес.

Старалась Аглая идти как можно быстрее, чтобы скорее со всем этим покончить, и вот наконец перед ней – домик бабки Писти. Она постучала, и когда услышала скрипучее «входи», вошла в домишко. Внутри было нехитрое убранство, повсюду висели пучки травы, стояла около стола большая кадка с тёплой водой, лежали какие-то железки, вид которых напугал Аглаю.

– Давай самогонку-то – скомандовала старуха.

Она прокипятила те самые железки в большом чане на печке, протёрла их чистой тряпицей, пропитанной самогоном и сказала:

– Снизу всё сымай, да ложись на лавку.

И когда Аглая легла, шумно вздохнув, дала ей какой-то противный отвар:

– Вот, выпей. Заснёшь ненадолго. Аккуратно я постараюсь, а ты не бойсь ничего, слышь, а то внутри всё сожмётся у тебя, и ничё не выйдет – одно вредительство.

Аглая выпила жгучую и пахучую жидкость, и через некоторое время почувствовала, что в голове словно образовалась плотная пелена тумана. Потом вдруг сквозь этот туман внутри проступила жгучая, обжигающая боль, такая, что хотелось закричать, но она не смогла этого сделать, а лишь застонала, и ещё глубже провалилась в это состояние одурманенного сна.

Очнулась она тогда, когда всё было закончено. Почувствовала, как саднит внутри ужасной болью, как словно что-то взрывается в её организме и палит, палит обжигающе-тяжёлым огнём. Голова тоже кружилась и болела, и Аглая подумала о том, что она медленно умирает.

– Лежи, лежи – заприговаривала бабка Пистя

– Нет, бабушка, мне итить надо… Некогда разлёживаться.

Бабка покачала своими седыми лохмами и стала говорить, что нужно делать Аглае, чтобы всё быстрее зажило, дала ей каких-то трав для отвара, помогла переодеться, и проводила до кромки леса за поляной.

– Теперь уж всё равно – вслух сказала Аглая самой себе – хоть смерть…

...Весь день Стеша была сама не своя. Она рассеянно делала свои женские дела по дому, пока вдруг не села на лавку и крепко не задумалась. О чём она думала? Вспоминала она слова своей подруги, словно бы та прощалась с ней, когда их говорила.

Ближе к вечеру она так расстроилась, что не смогла уже ничего делать – из головы не шла Аглая, худенькая, с красными полосками от ремня на запястьях, с бледно-жёлтым лицом. Она вдруг, ахнув от своей догадки, подскочила с места. Вспомнила, как вчера инстинктивно Аглая во время разговора закрывала руками живот… Неужели?

Она побежала до Степана, тот долго не мог взять в толк, чего хочет от него жена, а когда она сбивчиво объяснила ему свои страшные подозрения, принялся быстро запрягать лошадь, да цеплять телегу.

В дом горбуна Стеша влетела так быстро, что сразу наткнулась на фигуру старухи в тёмном платке. Не поздоровавшись, выкрикнула:

– Где Кузьма?

– Да в Сретёнки он уехал, ишшо поутру – ответила мать Кузьмы.

– А Аглая?

– Да ушла куды-то, под вечер.

– Куда ушла, бабушка? – закричала Стеша.

– Да по этой вот тропинке, в лес, каку-то котомку собрала и ушла.

– К Писте! – ахнул Степан.

– Довели девку! – выкрикнула Стеша со слезами – Стёпа, быстро!

Они сели в телегу и двинулись вперёд, по тропинке, ведущей к лесу. Им повезло – Аглая, потеряв сознание, упала совсем недалеко от выхода из густой чащи. Вместе со Степаном они подняли девушку и положили её на телегу. Увидев пропитанный кровью сарафан, Стеша заплакала.

В ночь они увезли Аглаю в районную больницу, откуда её в срочном порядке, на старенькой машине скорой помощи, перевезли в городскую.

Часть 7

Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем Аглая пришла в себя. Это случилось утром, когда бледный, холодный рассвет засеребрился сквозь плотные шторы в палате.

Аглая услышала где-то совсем близко тихие голоса, очнулась, открыла глаза, и со страхом уставилась на незнакомое мужское лицо с седой бородкой, и голубыми выцветшими глазами из-под реденьких бровей. На мужчине был белый халат и чистенькая белая шапочка на голове, выглядел он так, словно одежда на нём только что была постирана и отглажена.

Он сидел на краешке её кровати и что-то записывал в небольшой блокнот мелким, убористым почерком. Увидев, что Аглая очнулась, спросил невозмутимо:

– Ну что, милочка? Как вы себя чувствуете?

– Спасибо – произнесла Аглая чуть слышно – я хорошо себя чувствую. А где я?

– В больнице, в городе – ответил мужчина – что же, отдыхайте, позже я вас навещу, и мы поговорим.

Он и его сопровождающие ушли, а Аглая сначала осмотрела себя. Она лежала на узкой, металлической кровати с белоснежным бельём с медицинскими штампиками, в белоснежной уютной сорочке. В небольшой палате стояли кровати на четверых пациентов с четырьмя крашенными в белый цвет тумбочками около каждой. Также в палате был большой плательный шкаф и прямоугольный стол. Все кровати были заняты.

Кровать Аглаи располагалась около широкого окна, из которого раздавались непривычные звуки городской суеты.

Оглядев палату, девушка отвернулась к окну и стала вспоминать, что же произошло. Она прекрасно помнила, как миновала после бабки Писти болота, как прошла лес по тропе, а потом, когда до деревни оставалось совсем немного, боль стала настолько сильной, что она не выдержала и потеряла сознание.

Ощущения внутри тоже были не самыми приятными – как будто уже ничего не болело так остро, как тогда, но всё-таки саднило и чувствовалась какая-то странная пустота. Но она не придала этому значения, а стала думать о том, что же произошло, что привело её к таким страшным шагам. Одно она знала точно – нежеланного, такого нелюбимого ребёнка в её теле больше нет.

На соседней кровати лежала молодая девушка с какой-то странной стрижкой – Аглая в их деревне ни у кого такой не видела - и весёлыми зелёными глазами. Когда Аглая повернулась, она протянула ей большущее яблоко и спросила:

– Хочешь?

Чувство голода взяло своё – она даже не знала, сколько она не ела, потому взяла яблоко, поблагодарив незнакомку и с удовольствием откусила его, чувствуя, как сладкий сок оживил каждую клеточку в её организме. Кажется, ничего до этого она не делала с таким удовольствием, как сейчас. Казалось бы – самое простое действие, есть яблоко, а сколько наслаждения оно приносит!

Незнакомка тут же, не спрашивая, скользнула к ней в постель, легла рядом, вся какая-то тёплая и лёгкая, спросила шёпотом:

– Тебя как звать?

– Аглая.

– Ууу, какое имя необычное! Я так просто Наташка, например. И коса у тебя – залюбуешься! Ты чего такая скромница? Давай поболтаем, а то время тут тянется – просто жуть, как медленно!

Аглая улыбнулась:

– Ну, давай. Слушай, а я давно тут лежу?

– Нянечки говорили, что когда тебя привезли, то сразу сделали какую-то операцию, потом ты лежала два дня в реанимации, и два дня здесь. Словно спала. Тебе даже глюкозу капали, чтобы ну… Покормить, понимаешь или восстановить… Я не очень сильна в медицине.

Она негромко рассмеялась, и Аглая вдруг почувствовала себя так легко в компании этой девчонки, что ей вдруг тоже стало весело. Как же давно она не улыбалась! Такое ощущение, что всё, что случилось – случилось не с ней. И что откроется дверь палаты, войдёт любимый Иван, возьмёт её на руки и унесёт отсюда далеко-далеко, на край света. Иван… При воспоминании о нём Аглая чуть не расплакалась, а девчушка, видимо, что-то поняла по её лицу, потому что спросила:

– Что-то случилось? Я что-то не то сказала?

– Да нет – ответила Аглая – это я так…Слушай, а ты не знаешь, что за операцию мне сделали, и что это вообще такое – операция?

– Неа, не знаю – Аглая и не заметила, как Наташа старательно отводит взгляд от её лица.

Помолчав, новая знакомая сказала:

– Ты какая-то грустная и говор у тебя странный. Ты деревенская, да?

– Ага – ответила Аглая, отвлекаясь от дум о любимом – а ты? В городу живёшь?

Наташа рассмеялась:

– «В городу»! Ну и смешная ты, Аглая! Ладно, не обижайся! Да, я здесь живу, в общежитие и работаю в ателье при ткацком комбинате.

– Ух, ты! – удивилась Аглая, настолько всё то, что рассказывала девчушка, было ей непривычным – молодец какая! Это, наверное, очень сложно?

– Да совсем нет! Вот ты шить любишь? Вот видишь, значит, и у тебя получится!

– А родители есть у тебя?

– Неа – лицо Наташи погрустнело – они умерли, сначала мама, потом отец. Наломались во время войны…

– Извиняй, я не хотела тебя расстраивать.

– Да ничего! – улыбнулась новая знакомая – я долго грустить не умею! А ты? У тебя есть родители?

Вопрос озадачил Аглаю. Есть ли у неё родители? А может ли она назвать матерью, или даже мачехой, Анну, которая даже и не подумала защитить её? Или отца, который надругался над ней? Как же она позволила себе простить его? Простить свою растоптанную жизнь, свою поломанную любовь? Почему только сейчас она задаёт себе подобные вопросы? Или для этого нужно было уехать за сотни километров от родной деревни, чтобы вдруг на твою голову снизошло озарение?

– Нет у меня родных – нерешительно мотнула она головой – их совсем недавно не стало, буквально несколько минут назад.

Вероятно, в лице Аглаи что-то изменилось, потому что Наташа сначала призадумалась, а потом сказала.

– Ладно, я пойду прилягу, подремлю чуток. Если захочешь поболтать – приходи, буду рада.

– Наташа! – окликнула её Аглая, когда та уже устроилась на своей кровати – спасибо тебе!

– За что?

– За разговор. И ещё – у тебя не найдётся зеркала?

– Ну как же?! – недоуменно протянула та – чтобы у городской девушки зеркала не было?

Она открыла тумбочку, достала маленькое зеркальце и протянула Аглае.

Посмотрев на себя, Аглая чуть не вскрикнула от ужаса – лицо бледно-жёлтого цвета, выпирающие скулы, остренький худой подбородок, запавшие щёки. И куда только делась былая краса? А ведь ей всего восемнадцать…

От нечего делать – спать ей уж точно совсем не хотелось – она стала смотреть в окно. Она никогда не была в городе, только в районном центре, который казался ей нереально большим по сравнению с их деревенькой. Но город поразил её до глубины души. Прямо напротив больницы располагался тротуар и широкая дорога, по которой то и дело сновали машины. По тротуару с одной и другой стороны дороги шли красивые люди, одетые в самую разную одежду.

На женщинах были пальто, шубки, какие-то меховые полушубочки необычных форм и расцветок, сапоги на каблуках и без, редко на ком Аглая видела валенки или галоши, также она удивлялась шапочкам и шляпкам разных расцветок и форм. Некоторые даже были настолько смешны, что Аглая тихонько прыснула в кулак.

Она с удивлением смотрела на высокие дома, на чистенькую улицу, машины, деревья вдоль дороги, рассматривала окна зданий, и всё это было ей в диковинку и очень нравилось, как может нравиться и зачаровывать что-то новое и неизведанное. Ей сейчас хотелось также, как эти люди, выйти на тротуар и пойти себе, куда глаза глядят – вперёд, с удивлением глядя на эти машины, на прохожих, на дымящие вдалеке трубы.

И когда её новая знакомая Наташа проснулась, она с удивлением обнаружила Аглаю, которая не отрываясь, смотрела в окно, открыв рот.

– Эй! – окликнула она её – ты в порядке? Ты чего так в окно-то уставилась?

– Да я никогда прежде город не видела – отозвалась девушка, глядя в окно и не поворачиваясь на Наташин голос.

– Да ты что? – удивилась Наташа – и как тебе, нравится?

– Конечно! – Аглая повернулась к новой знакомой.

– Не хочешь поболтать? – спросила Наташа – ты вообще какая-то странная, скованная, нелюдимая, какая-то… дикая, что ли.

– Я не очень-то… с новыми людьми. У нас же в деревне все друг друга знают. А тут город…

– Но это не значит, что тут люди хуже – улыбнулась Наташа.

– Может быть, даже лучше – пробормотала Аглая и легла в постель, укрывшись одеялом – иди сюда, поговорим. Вижу, что скукой маешься.

Довольная Наталья скользнула под одеяло к Аглае и попросила:

– Расскажи мне про вашу деревню.

– А ты мне про город потом расскажешь?

Наташа согласилась, и Аглая задумалась.

Что было рассказывать? Про то, что она пережила, про свою невесёлую жизнь, или про что?

И она начала рассказывать про те красивые места, в которых расположена её деревня. Про смешанный густой лес, про речку Калиновку, про небо звёздное, про солнце, про коров и свинок, про бабку Пистимею, чей дом расположен на болотах, про то, какие ягоды и грибы растут в их лесах, про огороды и заготовки хозяек на зиму, про поля, усеянные пшеницей и рожью…

Наташа слушала, открыв рот, а потом, тихонько смеясь, спросила:

– Слушай, а друг у тебя есть? Ну, или как там по-вашему, по-деревенски, жених…

Но Аглая не ответила на её вопрос, а попросила рассказать про город.

Но не успела Наташа начать, как вошёл тот же самый врач, что навещал их утром.

– Девушки, выйдите, пожалуйста, в коридор. Все, кроме вас – он посмотрел на Аглаю.

Она смутилась под его взглядом и опустила глаза. Когда все вышли, врач взял табурет, пристроился около её кровати и задумчиво начал:

–Что же вы, душенька, такое с собой позволили сделать? К коновалам пошли? Разве так поступают со своим здоровьем, милочка?

– О чём вы? – спросила его Аглая.

– Я о том, что вы, небось, к местной повитухе обращались в вашей глуши, или к знахарке какой. Для подпольного аборта. Зачем вам это нужно было, скажите мне? Молодая, здоровая, что, не родила бы, не воспитала?

– Это не ребёнок, а порождение дьявола – Аглая отвела глаза – он во грехе зачат, и не должен был родиться.

Доктор вздохнул:

– Как всё-таки у нас ещё много темноты и нерадивости – сказал он задумчиво – милая моя, это всего лишь ребёнок, эмбрион, зародыш. А никакое не порождения дьявола. Неужели у нас в деревнях на уроках в школах вбивают в голову подобную чушь?

Он немного помолчал, словно ожидая от девушки ответа, а потом сказал:

– Ладно, теперь о главном. Вы обратились к знахарке, и она сделала своё дело – избавила вас от нежеланного дитя. Но при этом она зацепила вам важный для каждой женщины орган – матку, которая была просто исцарапана на нет. Скажите спасибо, что не исполосована вдоль и поперёк, иначе вы бы вообще не выжили. Вы и так-то потеряли много крови…

Он опять помолчал, словно ожидая, что Аглая всё-таки что-то скажет ему, но она молчала.

– Слава Богу, мы вас вытащили, остановили кровотечение, но два дня вы провалялись в реанимации и два дня в палате. А теперь о совсем не весёлом. Последствия совершённого вами и знахаркой действий были таковы, что нам пришлось удалить вам матку, дорогуша. К сожалению, мы не смогли бы спасти этот орган, счёт шёл на минуты буквально и нам пришлось принять такое решение.

– И что это значит, доктор? – похолодев, спросила Аглая. Она, в общем-то, поняла, что это значит, но никак не хотела смириться с этим, а потому надеялась втайне услышать от доктора другой ответ.

– Это значит, милочка, что вы никогда не сможете больше иметь детей. Кроме того, я увидел у вас на теле ужасные синяки. Вас кто-то избил, а потом отправил в эту коновальню?

– Нет – сказала Аглая – это я сама… падала… с лестницы…

Он опять замолчал, не поверив не единому её слову, но потом продолжил:

– Вы уже можете вставать потихоньку и ходить, но очень аккуратно. Кроме того, принимайте все лекарства, что я вам назначил и посещайте все процедуры. Мало ли, какие после всего этого могут быть последствия. Желаю здравствовать.

Он ушёл, а Аглая осторожно встала с кровати и направилась, пошатываясь, к двери. Вот всё и рухнуло! Последняя надежда хоть на какую-то счастливую жизнь отобрана… Сначала у неё, Аглаи, отобрали честь, потом Ивана, потом молодость, здоровье, а потом и способность иметь детей…

Она вышла в коридор, согнутая и шаркающая, как старушонка. Наташа проводила её обеспокоенным взглядом.

Зайдя за угол, Аглая уткнулась в стенку и застыла, и только по её вздрагивающим плечам можно было понять, какое сильное горе сейчас владеет ею…

Часть 8

На её плечо легла чья-то лёгкая рука, Аглая повернулась и увидела встревоженные большие глаза Наташи.

– Аглаюшка, ты чего? – спросила она – ты от врача сама не своя вышла. Он что-то тебе плохое сказал?

Аглая взглянула сквозь слёзы в лицо девушки, поняла – она что-то знает.

– Тебе сказали, да?

Врать Наташа не умела, а потому опустила вниз глаза и кивнула:

– Нянечки в коридоре судачили промеж себя. Я мимо проходила и услышала. Почему же, Аглаюшка? Зачем? Ведь ребёнок – это счастье…

– Ничего ты не понимаешь, Наташка… Молоденькая ты ещё, глупенькая…

– А ты старуха, прямо! – расхохоталась Наташа, видимо, стремясь поднять ей настроение – возможно, я чего-то и не понимаю, Аглая, но это только от незнания. А ты поделись со мной – вдруг я тебе чем помочь смогу!

– Никто мне не поможет, Наташа – покачала головой Аглая – ни ты, никто другой.

– Не доверяешь мне? – улыбнулась девушка – а зря. Я знаешь, как тайны хранить умею! Ты не смотри, что я хохотушка-веселушка, я знаешь, какой хороший друг. А всё от того, что одна, без родных. Вижу же – помочь тебе надо, и ты одна совсем, тоже вот, говоришь, родных не стало. Пойдём, сейчас обед принесут. А потом поговорим.

Наташа решительно повлекла её за собой в палату. Перед дверью остановилась, достала из кармана халатика платок, вытерла Аглае глаза, как ребёнку, потом нос и сказала:

– Не реви. Всё решится. Я вижу, девка ты хорошая, просто несмелая, робкая…

Когда принесли обед, Аглая почувствовала, какая же она голодная на самом деле. Она с удовольствием съела уху, потом второе – гречневую кашу с редкими кусочками мяса, выпила компот со сладкой булкой.

– Ну вот! – воскликнула Наталья – аппетит хороший, будешь жить!

И скользнула к ней под одеяло.

– Нет – сказала ей Аглая – не смогу я жить, Наташка. Камень у меня на сердце тяжёлый, на дно тянет. Вот и врач сказал – не смогу я матерью быть больше, вообще.

– Глаша – горячо зашептала девушка, но, опомнившись, что они одни в палате, спросила чуть громче – ты зачем к знахарке пошла? Зачем от ребёнка избавилась? Дети – это же счастье!

– Нельзя было мне рожать – сказала Аглая – ребёнок этот - дьявольские штучки, дьяволом порождён, понимаешь…

Наташа опять рассмеялась:

– Аглаюшка, ну какой дьявол?! Нет его, этого дьявола, на свете вовсе…

– Есть, Наташа…

Та хотела опять что-то возразить, но увидев покрывшееся восковой бледностью лицо подруги, спросила:

– Подожди… Ты что, от женатого понесла, что ли?

Аглая отвернулась к окну. Как, ну как рассказать про это незнакомому человеку? И стоит ли?

– Аглая – Наташка тронула её за плечо – ты… говорить об этом не хочешь?

Она внимательно посмотрела в её лицо.

– Я тебе расскажу, Наташка, всё расскажу, но ты поклянись, что никому не расскажешь. А коли нарушишь клятву – на месте умрёшь!

– Конечно, клянусь! – торжественно сказала Наталья – не сойти мне с этого места!

Аглая глубоко вздохнула и начала рассказывать Наташе свою печальную, полную горя и слёз, историю.

Как ей было не выговориться? Рядом с ней, кроме Стеши, давно никого не было, а сейчас и Стеша была далеко. А огромное, необъятных размеров, горе, особенно после слов врача, пожирало её сердце, как жадный, голодный зверь. И не с кем было этим большим горем поделиться, излить некому было свою страдающую, кровоточащую душу. А нужно-то всего лишь было – доброе слово, да чтобы кто-нибудь пожалел, подсказал, как жить дальше и что делать.

Слушала Наташа рассказ Аглаи очень внимательно, а когда дошла она до сцены насилия, вскрикнула тихонько, прикрыв рот ладошкой, и из глаз её медленно выкатились две прозрачные слезинки.

Чем больше рассказывала она про свою жизнь, тем, казалось, больнее становилось её собеседнице, к концу рассказа обе уже плакали, обнявшись.

– Господи, Аглая, сколько тебе пережить пришлось, какой же ужас! Я бы его убила, убила, Аглая! Пинала бы его, пока он не исдох!

– Нельзя, Наташа, он же отец.

– Какой же он отец, Аглаюшка, он не человек, он… какой-то дьявол, действительно! Неужели ты оправдываешь его?

– До этого оправдывала. У нас, Наташка, по божьим законам родителей следует почитать, не перечить, не капризничать. Потому я и за горбуна замуж пошла. Хотя понимала, что отец меня просто с глаз долой сбывает…

– Господи, что за дикие нравы! Аглая, а почему ты в милицию не пошла?

– Как же я пойду, Наташенька? У него ведь ещё семеро детей, все пацаны, Анна одна с имя не справится.

– Да ты что, Аглая?! Ты с ума сошла – это же… преступление!

– Да и позорно это у нас, Наташа! Слухи, сплетни. Всегда в подобном женщина виновата, понимаешь?

– Как это – женщина? Он же тебя… изнасиловал?

– У нас это неважно. Мужика винить никто не будет – баба виновата, как не крути. А если бы мой Иван про это разведал – убил бы его и сел. Ещё одна жизнь покалеченная. Так что, подружка, лучше мой один позор, чем вон сколько судеб порушенных.

Наталья глубоко задумалась. Она не понимала, как можно мириться с такими вот дикими обычаями, она была девушкой с ярко выраженным чувством справедливости, а потому решительно заявила:

– Ты ведь не виновата ни в чём, Аглая! Отец тебя чести девичьей лишил, отнял счастье, надежду на то, что ты всю жизнь проведёшь с любимым человеком, выдал замуж за какого-то уродца горбуна, который колотил тебя, а в итоге ты ещё и понесла от него! Это он грешник, страшный грешник, Глаша. И ты должна его наказать!

– Зачем, Наташа? Мне остаётся только молиться о его заблудшей душе и всё.

– Молиться о его душе? Да пусть он аду сгорит, уж ты меня прости!

Долго, до самого ужина они лежали и разговаривали, и плакали, и убеждала Наташа Аглаю, что не должна она ничего ни отцу, ни мужу своему, ни тем более мачехе. Все они старались вывернуться и думали только о себе, а о ней, Аглае, одинокой душе, никто и не подумал. Убеждала она её, что уж мать её, Таисия, точно не желала такой участи своей дочери, и, если бы была жива, она бы ни за что не дала бы её в обиду.

– Аглая – в конце разговора сказала ей Наташа – послушай, ты не должна ни в коем случае возвращаться в деревню. Они тебя вовсе со света сживут. Горбун – из-за позора, отец – чтобы скрыть грех свой, а мачеха – чтобы не остаться без мужа. А свекровка твоя им подсобит. Равнодушием своим. А Стеша, подруга твоя, и защитить тебя не сможет, поскольку вас двое, а этих нелюдей – вон сколько. Не вздумай, Аглая, вертаться в деревню.

– Да куда ж я пойду, Наташа? – невесело усмехнулась Аглая – я ведь… только в райцентре была. И нет у меня никого больше, кроме мужа-горбуна, отца-насильника, мачехи, свекрови и Стеши.

– А я?! – спросила у неё Наташа – я же тоже одна, Аглая! Но видишь – выжила, на работу устроилась, смогла! Нас много таких, неприкаянных. Ты боишься просто! А ты не бойся, я же говорю – много нас таких, живём же как-то…

После их разговора Аглая крепко задумалась. Она сидела на кровати и смотрела в окно, на опускающиеся на город сумерки. Везде на улице уже зажглись фонари, и частые снежинки казались чем-то сказочным в их свете.

Там, за окном, шла совсем другая жизнь, отличная от жизни Аглаи. Смеялась молодёжь, сновали женщины с улыбчивыми лицами, их держали под ручки мужчины, матери забирали детей из детского сада, кто-то вёз с водокачки воду на санках, где-то совсем недалеко от больницы раздавался шорох саней по снегу и весёлый гомон – ребятишки катались с горки.

А что видела она, Аглая? Гладкую домовину матери на одиннадцатом году жизни и её спокойное лицо в гробу? Вечно хмурого, страдающего отца, который то пил, то жалел её и себя – себя, конечно, больше? Мачеху, которая только и заботилась о том, как бы выносить следующего пацана и нормально родить его? Насилие от отца, пинки сапог от страшного, нелюбимого мужа-горбуна, вечно крестящуюся свекровь, которая ни разу по-матерински не приласкала её? И вообще, почему в их деревне родители дарят так мало любви своим детям? Хотя почему же – вон, её мать, Таисия, как она любила её, Аглаю! Единственный человек, который искренне любил её!

Хотя нет, был ещё Иван… Но даже Иван остался лишь глубокой, плотной дымкой в её прошлом. Не срослось. Не сложилось. Значит, так тому и быть.

Но значит ли это, что она, Аглая, должна возвратиться сейчас туда, в свою деревню, где каждый будет и дальше вспоминать о её позоре, тыкать в спину. Она вспомнила своих бывших подружек, что смеялись над ней у колодца, и вздрогнула. Вспомнила Кузьму – и холод прошёл по телу. Нет уж, лучше здесь она попытается найти хоть несколько спокойных и счастливых минут, чем вернётся туда, в это невыносимое место, которое перестало быть для неё родным. Уже давно перестало. Наташа права, нельзя ей туда возвращаться, ни в коем случае.

Утром, когда Аглая тщательно расчёсывала и собирала свои длинные волосы, Наталья подсела к ней с таким довольным лицом, что Аглая даже смутилась:

– Ты чего, Наташ?

– Мне в голову пришла замечательная идея, Аглая! Ты ни за что не откажешься!

– А что случилось? – испугалась та.

– Я же раньше тебя выписываюсь! Ну вот, договорюсь с нашим комендантом, он разрешит тебе у меня в комнате пожить, я всё равно одна. Поживёшь, освоишься, работу найдёшь. У нас в городе работы хватает – и на заводах, и на фабриках. Не пропадёшь, Аглая! А хочешь – я тебя к нам в ателье при комбинате пристрою, попрошу директора тебя взять, вряд ли откажет, она у нас добрая. Ну, что думаешь?

– Ты шутишь сейчас, Наташка?

– Нет, конечно!

В этот момент дверь палаты открылась и перед Аглаей возникла знакомая фигура.

– Стеша! – взвизгнула девушка радостно.

Они обнялись, счастливо что-то болтая друг другу, за спиной Стеши жался смущённый Степан. Потом он тоже обнял Аглаю и сказал, покачав головой:

– Ну вот, хоть щёки порозовели. А то была-то – краше в гроб кладут!

– Пойдёмте в коридор, там есть лавочки, посидим, поговорим.

Аглая осторожно встала, опираясь на Стешу, и они вышли из палаты, провожаемые прищуренным взглядом Натальи. Степан тут же ушёл на улицу, курить, а девушки присели на лавочку и разговорились.

Аглая как-то равнодушно, с чувством отстранённости, рассказала подруге о операции. Стеша ахнула и запричитала:

– Господи, горе-то какое, Аглая! Бедовая ты моя головушка, что ж делать-то теперь нам с тобой! Ты прости меня, Аглая, я ведь Степана просила, чтобы он вмешался, да урезонил этого твоего горбуна, а он сказал, что вмешиваться не станет, и мне не велел.

– Да что ты, Стеша! – удивилась Аглая – я вас по гроб жизни благодарить должна за то, что вы мне жизнь спасли, а ты ещё прощения просишь у меня!

– Аглаюшка, ты зачем к Писте пошла? Не захотела рожать от Кузьмы?

– Это не Кузьмы был ребёнок, Стеша. Отца.

– Да ты что?! – опять воскликнула подруга – Господи, да как же так?!

Она ещё долго возмущалась, а потом спросила:

– Когда тебя выписывают-то – ничего не говорят? Мы бы приехали за тобой…

– Нет, Стеша – Аглая отвела взгляд – в этом нет необходимости. Я в деревню не вернусь.

– Как так – не вернёшься?

– Я здесь останусь, Стеша, на работу устроюсь. Девчонки из палаты говорят, что и общежития сейчас дают. Не пропаду. А туда мне возвращаться не хочется. Зачем? Насмешки от людей терпеть, да побои от Кузьмы? Или постоянно бояться отца встретить? Нет, Стеша, и не уговаривай. Не вернусь я туда. А если Кузьма спрашивать будет, скажи – не знаешь ничего.

– А если Иван спросит? – внимательно посмотрела на неё подруга.

– Не спросит – улыбнулась Аглая – он теперь про меня ничего не спросит. А коли спросит, скажи ему, что сгинула, умерла.

– Может, ты и права, Глаша – задумчиво сказала Стеша – и не надо тебе возвращаться. Здесь, глядишь, и счастье своё найдёшь, Аглая. А что тебя, действительно, в деревне ждёт – только Бог ведает.

– Стеша, вы в город ещё поедете? На днях?

– Да, поедем. На рынок, мясо привезём. Корову пришлось забить.

– У меня просьба к тебе – привези мне одёжу какую-никакую, немного, на первое время.

– Привезу, подружка.

Они ещё немного посидели, поговорили, пока не пришёл Степан и не начал торопить Стешу.

– Ладно – подруга встала – до встречи, Аглаюшка!

И уже у двери, словно что-то вспомнив, повернулась:

– Совсем из головы вылетело… Отец-то твой, Игнат… Бог не Тимошка – видит немножко… Слёг он…

Часть 9

После того, как Игнат узнал о том, что Стеша и Степан увезли его дочь в районную больницу, он сначала не на шутку встревожился.

«Неужто Кузьма забил до полусмерти?» - подумал он, холодея.

И тут же нахлынуло это жалкое чувство страха и вины, которое сопровождало его с того времени, как он надругался над дочерью.

«А ну, как в больнице осмотрят, да и сделают выводы, что снасильничал кто-то Глашку, а потом милицию позовут, а та и признается. Не сносить тогда тебе головы, Игнат!»

Ох, что нашло на него!

Заметался Игнат по дому, без повода прикрикнул на Анну, на сыновей, потом сел за стол, обхватил руками лохматую свою голову и заголосил тоненько, по-бабьи.

– Да что с тобой деется, Игнаша?! – всплеснула руками жена – чой-то ты выть-то вздумал?

– Глашку в больницу увезли – ответил он жене – Стешка, Демьянова дочь, да муж её, Степан.

– А чё приключилось-то с ней?

– А кто знает? Я не знаю, Анька, и не пытай меня. Но если вдруг Кузьма здесь повинен, и от его побоев она туда попала – не сносить мне головы, посодят меня!

– Чего это? – хмыкнула женщина.

– Дура! – выпучил на неё глаза Игнат – они там, в больнице, осмотр делать будут и сразу поймут, что снасильничал её кто-то! Вызовут милицию – так положено, а они у Глашки всё душу вынут, но вызнают, кто к тому причастен!

– Им что больше, заниматься в той милиции нечем, что ли? – рассмеялась Анна – как девку допрашивать! У них своих делов полно!

– Да ты пошто такая дура баба?! – фальцетом заверещал Игнат – вона, у Луки хромого гусей кто-то украл, он милицию вызвал – нашлиии! А тут – честь девкина!

– Да успокойся ты, Игнаша, ничё не произошло ить ишшо! Может, со здоровьем чё у неё просто, а у тебя уже и поджилки трясутся!

– Анька! – Игнат опустился перед женой и положил свою голову ей на коленки – сбегай до Стешки, узнай тихонько, чё с Аглаей произошло. Христом-Богом молю. А я пока до Кузьмы сгоняю! Может, там чё выведаю.

Слишком сильным был страх у Анны потерять мужа своего, потому она только согласно головой кивнула, надела дублёнку, платок тёплый повязала и отправилась к Стеше.

А Игнат побежал до Кузьмы.

Он застал его дома, тот в своей мастерской валял валенки, закрывая платком лицо по самые глаза – кругом стоял резкий запах шерсти и какого-то раствора. Игнат вошёл в мастерскую, и махнул рукой зятю:

– Выйдем, разговор есть!

На улице Кузьма скрутил самокрутку, вопросительно посмотрел на Игната и спросил:

– Чё пришёл? Думаешь, это я Аглаю? Дак это не я, меня тогда вообще цельный день не было дома, я в Сретёнки уезжал.

– А чё ж тогда случилось-то?

– А об этом тебе лучше у Стешки спросить, я не ведаю. Они лучше знают. Только мамка моя сказала, что Глашка под вечер в лес ушла, по той тропе, там её Стешка со Стёпой и обнаружили через несколько часов.

– И куда ж это она ходила? – недоумевая, спросил Игнат.

– А я почём знаю? Может, на свиданки бегала, она ить гуляшшая у тебя.

– Но – попытался возразить Игнат хмуро – ты это брось…

Он развернулся и пошёл домой. На полпути вдруг остановился, поражённый внезапной мыслью. Ведь тропа-то та куда ведёт?! На болота, правильно! А кто живёт за болотами?! Верно, ведьма эта старая, бабка Пистя!

Зачем же ходила туда Аглая, наверняка ведь ходила к ней, к Писте? Неужель порчу на него, Игната, навести? Или…? Как беспокойная синица, билась в его мозгу одна мысль, не дававшая покоя. Он вцепился себе в шапку обеими руками и зарычал от бессилия вернуть назад всё, что было. Ну нет, не может быть! Когда последний раз он мельком видел дочь на улице, она была настолько худа и бледна, что об этом даже речи быть не могло!

...Усилия Анны что-то вызнать увенчались большим успехом.

Она подошла к дому Стеши и Степана и легонько стукнула в окно. Открылась маленькая форточка наверху, выглянула любопытная детская мордашка и тут же спряталась назад. В глубине дома раздался крик:

– Мамка, там в окне тебя тётка Анна кличет.

Через пару минут в форточке появилось Стешино лицо, и Анна сказала ей:

– Степанида, выйдь на минуту, переговорить бы надо!

У Анны уже ноги замёрзли в тёплых валенках, когда из ворот показалась фигура Стеши.

– Ну чё тебе? - спросила она неприветливо – небось, про Аглаю прибежала вызнать?

Анна опустила глаза и кивнула.

– А чё сам не пришёл? – спросила Стеша – его ить дочь? Испужался и тебя отправил? Мужиииик!

Она язвительно рассмеялась и с ненавистью посмотрела на Анну.

– Так чё узнать-то хочешь? С чем её в больницу отвезли? Дак я тебе не скажу! А знаешь почему? Потому что ты такая же гнида, как твой муженёк! Нет бы девку защитить, она одна, без матери, а ты её ещё и умалять пришла, чтобы она в милицию не ходила!

– Так ведь дети у меня, Стеша! – начала Анна.

– Дети?! А ну, коли с твоими детями так родной батька поступит, ему ведь, Игнату, теперь ничё не страшно – наказания избежал! Бойся, Анна!

– Да ты что говоришь-то, Стешка, и как язык твой поганый только повернулся!

– Мой язык – зашипела Стеша, и, взяв Анну за грудки, притянула её к себе – а как ваши с Игнатом гляделки после такого на мир смотрят? А как ноги ваши по земле ходют? А знаешь, Анна, расскажу-ка я всей деревне, что на самом деле с Аглаей произошло! Избежал Игнат законного наказания, так от людского позора и ненависти не сбежит!

– Не бери грех на душу – побелела Анна – не бери, Стешка! Сама Аглая не сказала, дак ты теперь…

– Вот и дура, что не сказала! Она теперь зато в позоре, забитая и униженная, а вы с Игнатом в шоколаде! Уйди, Анька, с глаз моих, иначе я за себя не отвечаю! Одно тебе скажу – если бы мы тогда со Степаном не подоспели, умерла бы Аглая на снегу! И на вас с Игнатом ещё бы один грех лёг. А за то, что Глашка никому ничего про Игната не сказала, ты ей ноги целовать должна была, а то пошёл бы сейчас твой муженёк по этапу! Уйди с глаз моих!

Стеша резко развернулась и пошла в дом. Из конюшни вышел Степан, плотно закрыл за собой дверь, не обращая внимания на возмущённое лошадиное ржание, спросил у жены:

– Ты с кем там, Стеша?

Увидел пылающие ненавистью глаза женщины, сразу понял:

– Игнат приходил?

– Придёт этот трус, как же! – усмехнулась Стеша – Анька приходила…

– И что?

– «Что»? – передразнила его Стеша – ничего. Прогнала я её. За малым морду её противную чуть не начистила. Ох, Стёпа, зря я тебя тогда послушала! Надо было председателю всё рассказать, да милицию вызвать!

– Стешенька! – Степан обнял жену, успокаивая – ну, разве бы Аглае с беременностью её это как-то помогло. Все бы сразу поняли, от кого она понесла, так и так бы заклевали…

– А может и прав ты – отозвалась Стеша.

Анна так и пришла бы домой не солоно хлебавши, но по дороге встретилась ей мать Степана. Высокая, полная женщина, она ходила, переваливаясь, как утка, важная, с серьёзным лицом. Её боялись за острый язык и за то, что кругом и всюду у неё были какие-то знакомые. Поэтому тётка Федора всё про всех и всегда знала, была в курсе событий не только родной деревни, но и далеко за её пределами.

Увидев Анну, она остановилась, упёрла руки в бока, и спросила:

– Откуда путь держишь, Анна? Никак от наших? Я вот тоже туды иду – внуков повидать!

– Оттуда – подтвердила Анна и тут же соврала – Глашеньке-то плохо стало, а нас и дома не было, ничё не знали, только вот счас от Кузьмы выведали, да он тоже ничё не знает. А Стешка мне не говорит ничё. И своенравная у тебя невестка, Федора!

– Есть такое! - с охотой подтвердила та – а то, что говорить не хочет, дак оно и понятно – такого позора, а они подружки, как-никак. Я Стеше завсегда говорила – чё ты водишься с этой халдой, вон про неё в деревне какие слухи идут, а ты ещё её же и заступаешь. Так она мне знаешь чё ответила: «Не ваше то маманя дело, вот и не суйтесь!» Вот как со свекровушкой разговаривает! Посмели бы мы так – быстро бы хворостиной получили! А их теперь и тронуть не смей. И энтот, муж ейный, сыночек значит мой, говорит: «Отстаньте вы от Стеши, да от меня, мама, без вас знаем, с кем нам дружбу водить!» Языкатый! Вырастили на свою беду! Отцу было сказала – пойди, поучи их, а он ржёт, аки конь – как бы, мол, они меня не поучили! Вот и весь разговор. Только вот что я тебе скажу, Анька. Недаром они Глашкину болезню скрывают, ой, не даром! Я нынче в райцентре была, а у меня там подруга в той больнице работает, так вот она сказывала, что привезли её, Глашку, в сарафане, весь подол которого кровью был уляпан - Федора оглянулась по сторонам и продолжила с заговорщицким видом – врач там сказывал, что она…

Она склонилась к уху Анны и что-то горячо и возмущённо зашептала.

– А потом её на «скорой» отправили в город, в больницу – наконец закончила тётка Федора.

Не помнила Анна, как добралась до дома. Игнат, заложив руки за спину, ходил туда-сюда, беспокойно посматривая на ходики на стене. Когда Анна вошла в дом, впустив клубы морозного воздуха, он возмущённо зашептал:

– Ну, что? Ну как долго! Языками ты там, что ли, зацепилась, расцепиться не могла?!

– Да погоди ты! – досадливо махнула рукой женщина. Скинула дублёнку, платок, прошла к кадке с холодной водой и стала жадно пить.

– Узнал чего? – спросила у мужа, и когда он покачал головой, стала быстро рассказывать и про разговор со Стешей, и про беседу с Федорой.

Когда закончила – увидела страх в глазах Игната и спросила:

– Чего ты, Игнатушка?

– Чего?! И ты ещё спрашиваешь? А ежели это моё дитё было?

– Да нежели она в таком признается? С ума ты сходишь, родной!

– А если расследовать начнут?

– Да кто? Она ить не заявляла, а сейчас поздно уже, почитай, три месяца прошло! Успокойся, Игнат!

И она принялась готовить ужин.

Игнат же ушёл из дома в баню, накурил самогона, взял бутылки и отправился к своему неизменному другу Гришке.

Когда напились они так, что стоять на ногах уже не могли, Игнат вдруг засобирался домой. Такая печаль-тоска на него напала, захотелось уткнуться в тёплый бабий бок и рыдать, проклиная свою трусость и свою неладную жизнь.

– Да ты останься, куды пойдёшь?! – уговаривал его Гришка – я тебя во, на сундук положу! Замёрзнешь ить по дороге, ирод!

– Да ну! – мотнул кудлатой башкой Игнат – чай, не замёрзну… добреду…

На небе вызвездило, мороз стоял такой, что трещали хрупкие ветви деревьев, Игнат еле смог надеть свои рукавицы и шёл теперь, пьяно болтаясь из стороны в сторону, от плетня к плетню. Попытался затянуть какую-то песню, но тут же прослезился.

«Гад я, гад! – пронеслось у него в голове – сгубил донюшку, кровиночку». И принялся плакать, вытирая рукавицей пьяные свои слёзы, которые быстро застывали на морозе.

– Гад ползучий! – сказал он вслух – завтра же поеду в райцентр и сам во всём сознаюсь!

Но тут вспомнил Анну, своих семерых сыновей и всхлипнул, то ли от жалости к детям, то ли от жалости к себе.

У него всё плыло перед глазами. Он остановился, снял шапку, посмотрел на звёздное небо, увидел вдруг там, среди звёзд, лик своей любимой Таисьюшки и громко вслух сказал:

– Прости меня, Тася! Загубил я дочурку-голубушку!

Всё пошатнулось вокруг него, он потерял равновесие и упал прямо на дорогу, громко захрапев. В это позднее время некому было разбудить его и проводить домой, а потому сколько он лежал вот так – никому не ведомо.

Через некоторое время с посиделок возвращались самые пакостливые парни в их деревне. Обнаружив на дороге громко храпевшего Игната они, вместо оказания помощи, принялись смеяться. Один из них сказал другому:

– Глянь, Сашка, какие у него сапоги!

– Однако, дорогие – протянул второй.

– А давай слямзим? Кто видит-то? Авось в соседней деревне продадим! А деньги поделим!

Они сняли с бессильного мужика обувь и быстро ушли.

Игната же обнаружили знакомые мужики, и тут же отнесли домой, где испуганная Анна велела положить его в кровать, растопила печь пожарче, раздела мужа и принялась растирать всё его тело спиртом. Добравшись до ног, испуганно вскрикнула – они были неестественного цвета, который очень напугал тёмную, необразованную женщину. Успокоив себя тем, что завтра после её растираний может всё пройти, она легла спать.

Весь следующий день промаялся Игнат жаром, да бредом. Анна поила его прохладной водой, отваром брусники, клала на лоб тряпку, смоченную в ледяной воде, и плакала от бессилия.

Сначала она хотела позвать фельдшера, но вспомнила, что Игнат, да и она сама, не очень ему доверяли. Но когда увидела с ужасом почерневшие до голеней ноги мужа, быстро собралась и отправилась на болота к бабке Писте.

Та словно ждала её – стояла около своей халупы, страшная, с лицом, закрытым грязными космами.

– Чё-то зачастили вы ко мне, бабоньки! – противно рассмеялась она и поводила свечой у лица Анны – и ты туда же! Мужнин грех на душу взяла, невинную душу обидели, чести и доброго имени лишили. Пойди от меня прочь! Не буду тебе помогать!

– Баушка! – Анна грохнулась старухе в ноги. Она понимала, о чём пыталась сказать ей Пистя, многие говорили ей, что правду от неё не скроешь – семеро их у меня! Отец ить он! Помоги ради Христа!

– Ох, чё и деется! – горестно забормотала старуха – играете вы дитями, как игрушками, грехи свои ими прикрыть хотите… Божиих законов не чтите, демоны… Давай гостинцы!

Анна трясущимися руками отдала ей холщовую сумку и стала ждать.

– Вот! – бабка вышла из дома, держа в руке берёзовый туес – намажь ему ноги-то, там, где чёрно. Да тока густо намажь, так, чтобы чернота не проглядывала! Должно помочь!

Анна открыла туес – в нём было что-то белое, густое. Посмотрела вопросительно на старуху, та зло глянула на неё и проскрипела:

– Мазь это! Сама варила. На основе жира медвежьего. А теперь иди!

Не помня себя, Анна кинулась в деревню.

Но не помогла волшебная мазь Игнату – метался он ещё один день в жару, рвал на себе рубаху, пот градом катился по его лицу и телу, не узнавал ни Анну, ни детей. Испуганная женщина позвала фельдшера. Тот пришёл, осмотрел Игната, резко спросил у Анны, как давно муж мучается, а потом, откинув бараний тулуп, удивлённо спросил, указывая на ноги:

– А это что?!

– Мазь это – начала Анна – с жиром медвежьим…

– Да вы что! – заорал фельдшер – с ума сошли! Ну, что за темнота! Смерти его хотите! Так помрёт он у вас!

Он принялся счищать жир, и Анна со страхом увидела, что ноги мужа стали чёрного цвета. Игната спешно доставили в город, в ту больницу, куда, по иронии судьбы, привезли ранее Аглаю. Врачи, осматривающие его, постановили, что это гангрена, и ноги надо резать аж до колен.

Часть 10

За проведённые в больнице дни Аглая очень много думала – ей важно было сейчас, а не когда-то там, переосмыслить свою жизнь. Как же всё-таки отличалась жизнь в городе от той, что она привыкла видеть в деревне!

В деревне все женщины погружены в работу, домашние обязанности, в рождение детей. Они озабочены тем, как бы повкуснее и посытнее накормить мужа и детей, как бы помочь родителям и свёкрам, вовремя собрать урожай, успеть наделать к зиме заготовок. В общем, всё для кого-то, но только не для себя. В их деревне тем более – женщина, когда выходит замуж и создаёт семью, перестаёт себе принадлежать.

Здесь же, в городе, всё по-другому. Вот Наташа, например, замуж не спешила, когда Аглая спросила её, почему, та с удивлением ответила:

– А зачем мне так рано замуж? Нужно сначала на ноги встать, для себя пожить, нормального парня найти, а уже потом можно и семью создавать. Я ведь хочу в институт ещё поступить, учиться, меня наша директор на технолога лёгкой промышленности отправляет. Повезёт – останусь потом в этом городе, вернусь на наш же комбинат, да и всё. Ну, а если нет – тогда куда-нибудь по распределению отправят, тоже неплохо.

Аглая и не мечтала о таком – ей бы хоть в городе закрепиться, да работу найти, вот и всё. О большем пока мечтать не приходилось. Да и кто из их деревни вот так «вырвался»? Иван вон всё мечтал в город уехать, мир посмотреть. Но теперь, после всех этих событий, останется он, наверное, в деревне.

Из знакомой молодёжи…. Не помнит она тех, кто смог бы и в город переехать, и ВУЗ закончить. Были, правда, те, кто срывался из-под родительской опеки и уезжал в город, но это были парни, и больше их никто не видел, ничего про них не знали – родители с такими поступали жёстко – ушёл убёгом, против родительского благословения – можешь на глаза больше не показываться.

Наташу же очень поразили традиции их старообрядчества, особенно по отношению к женщинам. Когда она узнала, что стараются девок из семьи сплавить побыстрее, мол, лишний рот, особенно, если детей много, то очень надолго задумалась, а потом спросила Аглаю:

– И что же? Замуж могут за нелюбимого отдать?

– Чаще всего так и отдают – ответила ей Аглая – подошёл девке возраст замуж идти – отдадут и за косого, и за хромого, и за нелюбимого. Стараются, конечно, семью позажиточнее выбрать, чтобы девка горя не знала, но получается всяко разно, Наташа. Так и будешь потом за нелюбимым жить. Но у нас любят говорить: «Стерпится – слюбится». Потому и живут, и детей от их рожают.

– Но это же… Средневековье какое-то! – возмутилась Наташа – как так жить, Аглая?! Это же – насилие? Над человеком.

– У нас, Наташка, баба – не человек – грустно усмехнулась Аглая – я только сейчас начала это понимать, а раньше, пока Ивана любила, думала, вот вернётся он из армии, поженимся, и ничего мне не надо будет, буду рожать ему детей, смотреть за домом и любить его, всю жизнь, до бесконечности, Наташа.

– Разве сейчас не любишь ты его?

– Люблю – Аглая склонила своё зардевшееся, покрытое румянцем, личико – люблю, только толку. Никогда нам вместе не быть, никогда Иван себя не опорочит связью с бесчестной девкой, потерявшей самое дорогое. Ведь он… такой… У него репутация безупречная в деревне. А я – кто?

– А не плевать ли тебе, Аглаюшка, на мнение других? – вызывающе заметила Наташа – кому что не нравится – пусть идут восвояси. Это твоя жизнь. Я бы на твоём месте всё Ивану рассказала, написала бы ему письмо…

– Нет, Наташа. Это ничего не изменит. И не женится он на мне, хотя бы потому, что родители ему благословения своего не дадут, а супротив них он не пойдёт.

– Господи! – вздохнула подруга – ну просто прошлый век какой-то! Это же бред, Глашка! Ну как так можно жить?!

– Вот так оно в нашей деревне, Наташа, да и в окрестных тоже, где староверы живут. Там до сих пор-то врачам не верят, а ты про цивилизацию, образование… Не скоро туда ещё свободные взгляды доберутся. Вот Стеше, моей подруге, повезло – они со Степаном всегда вместе были, так что тут родители их даже другие варианты не рассматривали.

С тех пор, как узнала Аглая от Стеши о том, что отец на улице замёрз, она стала думать и об этом. Видать, это и есть та самая кара, про которую ей постоянно твердит Наташка. А что должна чувствовать она, Аглая? Она и сама не знала. Прислушивалась к себе и вдруг с каким-то страхом обнаружила, что внутри поселилось чувство злорадства – вот и правильно, вот и расплата тебе за грехи твои, папенька!

Но ведь не хотела она, чтобы подобное затмевало её душу! Хотела остаться добрым человеком, несмотря на всю ту боль, что причинили ей близкие. А с другой стороны, думалось, как же можно оставаться доброй, когда вокруг тебя стая волков…

Простить всё родителю своему? Нет-нет, не простит она, и в деревню свою больше не вернётся – к постылому и нелюбимому мужу. Права Наташа – пусть живут, как знают, по-своему. Всё, что они сотворили – это их грехи, им их и отмаливать, а не ей, Аглае. У неё теперь одна забота – строить как-то свою жизнь дальше.

Наташка в больнице назаводила себе кучу подружек из медсестёр, и теперь иногда, особенно во время сонного часа, сбегала поговорить к ним то на один этаж, то на другой. Звала с собой и Аглаю, но у той было лишь одно желание – хорошенько выспаться. Она, казалось, никогда столько не спала, сколько сейчас. И ночью, и днём, во время сонного часа, да умудрялась ещё к вечеру, к закату, подремать часик-другой.

Наташа смеялась над ней:

– Ну, ты и соня! Никогда не видела, чтобы человек столько спал!

Аглая же послушно выполняла все рекомендации врача и медсестёр, а потому и спала много, словно нагоняла эту потребность в сне за всю свою небольшую ещё жизнь. С удивлением она вдруг обнаружила, что ей хорошо и спокойно здесь, в этой больнице, она практически счастлива, если это можно так назвать. Она даже смирилась с тем, что сказал ей врач, мудрая не по годам Наташка то и дело повторяла ей:

– Что случилось – то уже случилось, Аглая. Ты всё равно прошлое не вернёшь, смысл плакать об этом. Теперь надо тебе думать, как свою жизнь дальше строить. А ребёнка можно и из детдома взять – после войны вон, всё переполнено, и всем хочется ласки материнской и любви. Так что не переживай, подружка – быть тебе ещё матерью!

Её бодрый голос и весёлая улыбка всегда поднимали Аглае настроение.

Единственное, что её мучило иногда – отношение окружающих. Ей казалось, что все вокруг осуждают её, что смотрят на неё, как на прокажённую, так, как смотрели в деревне. И хотя остальные соседки по палате с удовольствием тоже разговаривали с ней, улыбались, предлагали свою помощь и еду, когда их навещали близкие, Аглае было не по себе. Ей хотелось знать, что думает о ней медицинский персонал, и вот как-то раз, когда старенькая нянечка тётя Катя принесла завтрак, она вдруг схватила женщину за рукав и спросила:

– Тётя Катя… Вы меня… осуждаете, да?

Та посмотрела на неё так, словно сначала не поняла¸ о чём речь, а потом рассмеялась:

– Да нечто мы тут боги, осуждать кого? У всех своя жизнь, девка! Здесь врачам и сёстрам некогда осуждениям предаваться – они лечить обязаны, а мы за вами, значится, ходить. Да и кто тебя осуждать будет и за что? Не бери в голову. Тебе о выздоровлении думать надо, а не о том, кто тебя осуждает, а кто нет. Не ешь себя поедом…

И Аглая вроде успокоилась.

В этот день Наташка поднялась этажом выше, в хирургию. Был сончас, и она осторожно пробралась в медсёстринскую к своей подруге, Саше. Саша сидела и заполняла какие-то бумажки, весь её стол был завален карточками пациентов.

– Сядь – подруга дружелюбно кивнула ей на табурет – я сейчас допишу, и чаю попьём.

Наташа устроилась на неудобном стуле, поджав ноги к груди. Чтобы не мешать подруге, она сидела тихо и лишь внимательно наблюдала за тем, как та мелким, убористым почерком заполняет какой-то медицинский бланк.

Вдруг её взгляд случайно упал на карточку, лежащую на краю стола, совсем рядом с ней. От нечего делать она прочитала про себя: «Игнат Калашников. Дер. Калиновка такой-то район…»

Подожди-подожди! Аглая же из Калиновки! И отца её зовут Игнат! И фамилия Аглаи до того, как она вышла замуж, тоже была Калашникова!

Наташа взяла карточку и прочитала: «Гангрена нижних конечностей…». Дальше шли медицинские термины, в которых девушка плохо разбиралась, да и почерк был совсем непонятным. Наташа показала подруге на карточку.

– Саш, а это кто?

Саша вчиталась в данные на первой странице и ответила:

– А, это тяжёлого на днях привезли. Из какой-то деревни далёкой… Обе ноги отморозил по-пьяни, вот ему их и ампутировали до колен. Кто-то из местных сапоги с него снял… Дикий народец – нет помочь, они ещё и напакостят. Да и мужики эти хороши, напиваются до беспамятства, а потом здесь, в больнице, кричат «спасите-помогите»! А ты чего побледнела-то? Тебе плохо? Ты знаешь его что ли, мужика этого?

И подруга принялась хлопотать вокруг неё, налила горячий чай, дала шоколадную конфетку.

– И… что с ним теперь? – придя в себя, спросила Наташа – помогла ампутация?

– Да нет – равнодушно отозвалась Саша – гангрена дальше развивается. Врачи говорят, по бёдра резать придётся.

– А жену его не Анной зовут?

– Анной, да. Она детей на кого-то дома оставила, а сама здесь, с ним сидит. Кто ухаживать-то будет? Нянечек на всех тяжёлых не хватит. И спит у него в ногах на табуретке. Сначала рыдала – не надо ноги отнимать, укол какой-нибудь поставьте! А какой ему укол? Гангрена уколом не лечится.

Наташа встала.

– Саша, ты прости… Мне действительно нехорошо что-то… Я пойду.

Оказавшись в коридоре, она осторожно направилась к палате, номер которой успела прочитать на карточке Игната Калашникова.

Дверь палаты была приоткрыта, и Наташа осторожно заглянула туда. Игнат лежал с самого краю, Наташа поняла, что это он, потому что рядом сидела женщина в сарафане и цветастом платке на плечах. Её измученное лицо в крупной сеточке морщин говорило о том, что она испытывает сейчас крайнюю степень напряжения и страдания.

У мужчины на постели были кудлатые, давно не стриженные, волосы, и борода с усами. Выглядел он очень плохо, по его бледному лицу то и дело скатывались капельки пота, он метался на кровати то ли во сне, то ли в бреду, и всё время что-то бормотал.

«Так тебе и надо, паразит!» - со злостью подумала Наташа, и пошла к себе.

Она поняла, что молчать не сможет – нужно рассказать Аглае о том, что этажом выше лежит её отец. Потому она вошла в палату и сразу присела к подруге на кровать.

Аглая, как всегда в последнее время, смотрела в окно. Картина снаружи её завораживала, и она мечтала только об одном – когда-нибудь очутиться там и вдохнуть этот городской, морозный воздух.

– Аглая – Наташа прикоснулась к её руке – я должна тебе сказать…

– Что, Наташенька? Что-то случилось?

Ей почему-то показалось, что Наташка сейчас скажет ей о том, что её выписывают, и как тогда она, Аглая, останется здесь, но Наташа вдруг произнесла:

– Аглаюшка, ты только не волнуйся… Там, в хирургии – она ткнула пальцем наверх – там… твой отец лежит.

Казалось, Аглая совсем не удивилась, лишь сказала равнодушно:

– Да? А как ты поняла, что это он?

И Наташа рассказала ей всё, что произошло несколько минут назад.

Услышав о том, что ноги отцу будут резать и дальше, Аглая чуть побледнела, а потом произнесла:

– Что же… значит, так тому и быть…

Она легла и отвернулась к стене, а Наташка ещё долго гладила её по голове.

И всё-таки Аглая не выдержала: в один из дней осторожно пробралась в хирургию, нашла нужную палату, дверь которой была открыта и осторожно заглянула внутрь. Сердце её бешено забилось, как ей показалось, от страха, когда она увидела отца и Анну. Оно заколотилось так, что Аглая испугалась, что этот стук услышат все, кто находится в палате.

Некоторое время она смотрела на отца и Анну, борясь с желанием войти, посочувствовать, поговорить, но потом, вспомнив всё, что она пережила, развернулась и быстро пошла к себе.

Часть 11

Стеша сдержала своё обещание, и через несколько дней привезла Аглае немного вещей, среди которых была пара сорочек, сарафаны и зимняя одежда и обувь. Аглая была бесконечно благодарна подруге за заботу и участие в её судьбе.

Кроме того, Стеша оказала ей неоценимую по своим меркам услугу. Будучи в деревне, она сходила к председателю и уговорила Сазона Евдокимовича выписать для Аглаи справку-разрешение на отъезд из деревни по причине того, что девушка желает остаться жить и работать в городе.

Острая на язык и умеющая убеждать, она сразу пояснила недалёкому мужчине, что таким образом его дочь получит доступ к Ивану, который рано или поздно вернётся из армии, а если в деревне будет жить Аглая, то ещё неизвестно, как всё сложится. И председатель ради счастья дочери вынужден был согласиться.

Эта справка нужна была для того, чтобы Аглая смогла получить в городе паспорт. Дело в том, что колхозникам паспорта не выдавались, таким образом они были прикреплены к своему колхозу, паспорта же были нужны только городским жителям. Чтобы Аглая смогла остаться в городе и получить паспорт, была просто необходима такая справка.

Предусмотрительная Стеша позаботилась о подруге и навестила председателя, который не смог устоять под её напором и выписал эту справку.

Узнав об этом, Аглая даже прослезилась, а потом сказала:

– Как мне благодарить тебя, Стеша? Надеюсь, когда-нибудь я смогу ответить тебе на твою доброту.

– За мной не заржавеет! – рассмеялась та – не переживай – будет возможность, возьму с тебя всё, как есть, до копеечки.

Они рассмеялись уже вдвоём.

Наташа усиленно готовилась к выписке. Она говорила Аглае, что пока та будет лежать в больнице, она поговорит с заведующей общежития, а также с заведующей ателье, и тогда будет видно, на что им надеяться дальше.

Наташка чем-то напоминала Аглае Стешу – она была такой же упрямой, пробивной и настойчивой, именно этих черт характера не хватало Аглае. Она надеялась, что со временем перестанет стесняться городского окружения и хоть немного сможет влиться в круг городских жителей.

В свободное время Наташка учила Аглаю правильно разговаривать, по-городскому, как она выражалась, и Аглая была ей за это благодарна.

– Не боись, подружка, выберемся! – бодро говорила Наташа – если в общежитие не разрешат – определю тебя куда-нибудь к подругам, у меня их много – сдадут тебе угол! А работу быстро найдёшь, самое главное тебе – паспорт получить.

Стеша привезла также Аглае совсем немного денег, и девушка обещала сразу же вернуть ей эту сумму после того, как устроится на работу.

«Что бы я делала без девчонок? – думала Аглая – без Стеши, без Наташи? Не иначе, мне их Господь послал за все те страдания, которые я пережила!»

В Стешин приезд они очень долго разговаривали, подруга взяла с неё обещание, что та сразу напишет ей, как устроится, чтобы Стеша хотя бы знала, как у неё дела. Аглая пообещала, что не будет теряться, будет писать ей и держать в курсе своих дел. Также Аглая попросила ещё раз подругу ничего не рассказывать Ивану – она желала ему только счастья, и не хотела, чтобы он думал о ней. Скрепя сердце, Стеша пообещала, что и словом не обмолвится с братом о Аглае.

Они тепло попрощались, обнявшись, и Стеша ушла. Спускаясь по ступенькам вниз, она внезапно и неожиданно столкнулась с Анной. Та шла ей навстречу с «авоськой», из которой торчала булка хлеба, бутылка молока и ещё что-то из еды, завёрнутое в промасленную бумагу.

От неожиданности Анна опешила и остановилась, потом сказала:

– ЗдорОво, Стеша! Вот так неожиданность! А ты чего здесь?

– Да… да мы приехали на рынок, мясо привезли на продажу – ответила Стеша – у Стёпы друг тут лежит, зашли навестить…

Она кивнула Анне и хотела было пройти мимо, но из вежливости поинтересовалась:

– Как Игнат?

Та махнула рукой:

– Не знаю, чё будет… Операцию сделали ещё одну – отрезали ноги до бёдер – гангрена дальше шла. Сейчас вроде ничё. Но он жить не хочет, всё твердит, что это наказание ему. Не знаю, чё и делать. Врач ему про протезы говорит, а он орёт: не буду, мол, носить эти дьявольские штуки! Бог мне, говорит, ноги дал, Бог и отнял, чего с им спортить! Вот так вот…

– Да уж – задумчиво сказала Стеша – ну, выздоравливайте.

Она кивнула Анне и пошла по лестнице, думая о своём.

Ей было не жалко Игната, совсем не жалко, хотя по натуре она была доброй и отзывчивой. Но она понимала, что её подруга совершенно не заслужила того, что сотворил с ней родной отец, а потому считала, что Бог наказал Игната справедливо и заслуженно.

Когда она рассказала про эту встречу Степану, тот только хмыкнул в усы:

– Допрыгался Игнат. Оно и понятно – Бог не Тимошка, видит немножко. Так что, всё по-честному тут…

Но Анна была не так проста. Она поняла сразу, что Стеша соврала насчёт товарища Степана, который лежал в этой больнице.

Ей пришло на ум, что, вероятно, Стеша приходила к Аглае, тем более, это было вполне объяснимо – именно в эту больницу доставляли «тяжёлых» из деревень, тех, кого не могли вылечить в районе.

Всё то время, что она провела с мужем в больнице, Анна усиленно думала о том, что же и почему произошло с Игнатом, и она не могла не признать, что во всём этом есть какой-то Божий промысел, направленный на то, чтобы преподнести урок её мужу и ей самой.

За что урок? Она прекрасно понимала, за что. За их трусость, за отношение к Аглае.

До этого случая женщина жалела только себя и детей, ведь ради них, чтобы не забрали у них отца, она согласилась скрыть грех Игнатушки. Ведь как она одна будет с ними? А Игнат работал в колхозе, обеспечивал семью. Анна прекрасно понимала, что произойдёт, если останутся они без хозяина, а потому, жалеючи себя и своих сорванцов, она так легко пожертвовала падчерицей.

Теперь же она задумалась о том, что неспроста это всё – всё то, что произошло с Игнатом. И пока не попросят они прощения у Аглаи, пока не снимут с души этот грех, она с горечью и холодом в сердце понимала, что и дальше будут они нести лишения.

Впервые она пожалела несчастную девушку, которой не смогла заменить мать, впервые задумалась о том, что надо было бы попросить у неё прощения, пасть ей в ноги – она добрая, простит, её-то, Анну, она должна понять, по крайней мере.

Поэтому в один из дней, когда Игнат заснул днём, она, подумав, в каком отделении могла лежать Аглая, спустилась вниз и спросила у молоденькой сестры в коридоре:

– Скажите пожалуйста, у вас в отделении лежит… - она назвала фамилию и имя девушки.

Та пробежалась глазами по какому-то списку, потом ответила:

– Да, есть такая. Вы ей кем приходитесь? Мужа дочь? После сончаса приходите, сейчас нельзя. Пятнадцатая палата.

Анна ушла к себе наверх, а медсестра, подумав, направилась к палате девушки. Аглая и Наташа о чём-то шептались, лёжа в Наташкиной кровати. Медсестричка подошла, села рядом и зашептала:

– Аглая, там тебя тётка какая-то спрашивала, сказала, мачеха твоя. У неё здесь, похоже, лежит кто-то. Она пообещала после сончаса зайти.

Лицо Аглаи покрылось восковой белизной. Она прошептала «Спасибо», а когда медсестра вышла, сжала Наташе руку:

– Наташка, мне страшно! Я не хочу видеть ни её, ни отца.

– Да не бойся, подружка, я её к тебе на пушечный выстрел не подпущу. Попробует только зайти в палату – быстро получит от меня!

Вид у девушки был такой боевой, что Аглая даже улыбнулась.

Когда сончас закончился, и в проёме двери появилась знакомая тень, Наташа резко встала и пошла к дверям. Она подошла вплотную к Анне и спросила:

– Вам чего тут нужно, женщина?

Поймав жёсткий взгляд незнакомки, которая теснила её подальше от двери, Анна смешалась и произнесла:

– Так мне… падчерица у меня тут лежит…

– Аглая? – Анна кивнула - она просила никого к ней не пускать. Она видеть никого не хочет. А вас в особенности. Потому прошу покинуть наше отделение и больше сюда не возвращаться, понятно, тётенька?!

Наталья сложила руки на груди и продолжала смотреть на Анну с чувством неприкрытого омерзения.

– Я… мне сказать ей нужно… пару слов… и от отца тоже… передать…

Но Наташа вдруг склонилась к ней и прошептала:

– Каяться пришли? Когда корова за жопу укусила? Так поздно уже! Уходите!

И тут рядом с ними появился врач, который дежурил в отделении.

– Что здесь происходит? – строго спросил он, глядя то на Наташку, то на Анну – вы, вроде бы, из хирургии. Здесь вы что делаете?

– Так я… У меня падчерица тут… А эта ненормальная не даёт её проведать…

Доктор вопросительно уставился на девушку:

– Наташа, в чём дело?

– Михаил Романович! – смело ответила та – у Аглаи истерика, она родных своих видеть не хочет, а эта ломится! Ей вредно для здоровья, Михаил Романович, вы же не можете настаивать, чтобы через силу она со своей мачехой общалась!

Доктор молча прошёл в палату и опустился на стул рядом с кроватью Аглаи. Поднял одеяло, которым девушка укрылась с головой, посмотрел в бледное лицо:

– Аглая, это правда? Ты действительно не хочешь видеть никого из своей родни?

Та часто-часто закивала головой, испуганно тараща на него свои большие глаза.

– Но ты же понимаешь, что нельзя вот так всю жизнь бегать от кого-то?

Из глаз Аглаи частыми бусинами покатились слёзы.

– Ладно – сказал врач – сейчас для тебя это, возможно, действительно стресс… Думаю, со временем пройдёт.

Он вышел из палаты и подошёл к Анне и Наташе.

– Это как надо было относиться к своей падчерице, чтобы при упоминании о вас она тряслась, как испуганный зверёк? – спросил он – ей вредно нервничать, уходите отсюда. Я дам распоряжение персоналу, чтобы вас не пускали к больной.

И он прошёл к посту медсестры.

Удовлетворённая Наташа ушла в палату и тут же кинулась к подруге.

– Аглая, ну хватит прятаться, ты как ребёнок, в самом деле! – сказала она, скидывая с подруги одеяло – доктор не пустил её и сказал, что даст на посту распоряжение вообще не пускать её на этаж.

– Зачем она приходила?

– Ясно, зачем – зло усмехнулась Наташа – каяться, да прощения просить.

– Врач сказал, что нельзя всю жизнь прятаться…

– Так оно и есть, Аглая! Почему ты их боишься – отца и мачеху? Разве ты виновата перед ними в чём-то? Пусть они тебя боятся! Нельзя же так!

– Я не могу пока, Наташа! Не могу их видеть!

– Ну уж нет, подружка, так нельзя! Ты можешь уехать из своей деревни, сбежать от своей родни, но от себя-то ты куда убежишь? Пойми, то, что ты пережила, будет вечно с тобой и ты никуда это не денешь. У тебя есть два выхода – жить с этим и смириться с тем, что есть твоё прошлое или постоянно пытаться от этого бежать. Выбор за тобой!

Понимала Аглая, что права подруга, но пока ничего не могла с собой поделать.

Через несколько дней Наташу выписывали. Аглаю же поставили перед фактом, что ещё чуть больше двух недель она проведёт в больнице, и что выпишут её к концу зимы.

Наташка сказала ей, что будет приезжать хотя бы раза два в неделю, там и выяснится, когда точно настанет день выписки Аглаи. За это время Наташка обещала «всё устроить» по поводу жилья и работы. На всякий случай она оставила Аглае адрес своего общежития и телефон вахтёра, чтобы Аглая могла позвонить ей, если что. Через вахтёра можно было оставить для неё, Наташки, информацию, девочки-медсёстры, говорила Наташка, не откажут и разрешат позвонить со своего поста.

Провожали Наташу всей дружной компанией – пациентки, медсёстры и врачи. Все любили эту бойкую, весёлую девчонку, всем она несла тепло своей души и хорошее настроение, со всеми была ласкова и вежлива, всем могла поднять настроение. За это её и любили, поэтому и провожали, сожалея, что теперь не будет в их отделении этой весёлой хохотушки.

Аглая даже расплакалась – так она не хотела отпускать подругу.

Подруга сдержала своё обещание – строго два раза в неделю она приезжала к Аглае, даже привозила ей какие-то гостинцы, и девушке было неудобно от этого. Она просила Наташку не тратить на неё деньги, не покупать ничего, но Наташка только смеялась и ни в какую не соглашалась забрать назад то, что привезла.

В один из приездов она радостно сообщила подруге, что договорилась с заведующей общежития, что Аглая поживёт с ней в комнате. Заведующая, по её словам, была женщиной доброй и понятливой, но для пущего убеждения Наташка рассказала ей историю Аглаи, скрыв некоторые подробности.

В итоге та согласилась и предупредила, что Аглая должна будет предоставить при получении паспорт.

На работу Наташка вышла недавно и пока с заведующей ателье не разговаривала, но сделает это в самое ближайшее время. Наташа убеждала подругу, что сначала ей надо пообвыкнуться, обжиться, а потом уже думать о работе, тем более, время есть и ещё нужно сначала паспорт получить.

Настал день выписки. С утра врач вызвал её к себе и дал необходимые рекомендации. Потом сказал:

– Аглая, я всё понимаю, но всё-таки советовал бы тебе поговорить со своими родными.

– Спасибо вам, Михаил Романович. За то, что с того света меня вернули. А по поводу родных – я пока не готова.

Она вышла из здания больницы на свежий, морозный воздух и глубоко, всей грудью, вздохнула. Начиналась новая страница её жизни.

Часть 12

На Аглаю смотрела женщина с удивительно зелёными глазами. Аглая никогда не видела таких глаз, тем более, у женщин в возрасте. У неё была пышная копна коротких седых волос, и удивительные зелёные глаза. Чуть прищуренные, яркие, с каким-то внутренним огоньком, они завораживали и стесняли одновременно, Аглая чувствовала себя неловко под взглядом этой женщины.

Она поймала себя на мысли, что, если бы незнакомка захотела быть на месте той же всеведущей бабки Писти, она производила бы гораздо больший эффект, чем Пистя. Потому что такими глазами, по мнению Аглаи, могла обладать только ведунья.

– Ну что ж, девушка! – насмешливо сказала эта женщина, сверкнув изумрудами своих глаз – как вас там… Аглая… кстати имя крайне редкое и необычное… скажите, Наташа обмолвилась, что вы из деревни, причём из очень глухой, старообрядческой… Вы хоть раз в жизни видели швейную машину?

Аглая поймала себя на том, что тон этой незнакомки с обворожительными глазами ей не совсем нравится, но ей очень была нужна работа, поэтому она, вздёрнув голову, сказала:

– Да. У нас в семье была швейная машина, только Зингер. Наташа сказала, у вас стоят производственные, я думаю, что разберусь.

– Как считаешь, на это самое «разберусь» сколько времени тебе нужно?

– Дайте мне два дня – думаю, после этого я смогу показать вам хороший результат.

– Что? – усмехнулась женщина – два дня? Да мои девочки по четыре месяца учатся, чтобы получить разряд! А вы – два дня? – она помолчала, а потом внезапно ошеломила Аглаю - это много – два дня. Специалисты мне нужны за достаточно короткий срок. Если вы говорите о том, что дома, на Зингере, прекрасно шили, то думаю, что дня будет вам достаточно. А чтобы вас не смущать… Наташа – она повернулась к притихшей девушке – покажи Аглае все операции на своей машинке. Если завтра утром она покажет мне какой-либо результат, пусть самый минимальный, так и быть – я возьму её в ателье.

Наташа и Аглая переглянулись.

Производственная швейная машина – это было нечто другое, совсем не то, к чему привыкла Аглая у себя в посёлке. Она смотрела, как бешено крутится небольшое колесо этой чудо-техники, потом присела и стала смотреть, как Наташа давит на педаль – нужен был определённый темп, который необходимо держать, чтобы обуздать эту машинку.

– Наташа! – через весь цех позвала женщина – не забывай, что у тебя ещё и норма!

Ателье при комбинате выпускало по большей части рабочую одежду, которая была так необходима городу, ведь в основном, здесь действовали производственные предприятия. Так же ателье занималось пошивом платьев и костюмов для женщин, но в очень ограниченном объёме, причём цвета этих платьев и костюмов оставляли желать лучшего.

– Наташ – спрашивала Аглая у подруги – я не понимаю… Почему одежду для женщин нельзя выпускать более ярких цветов? Посмотри на мой сарафан – он выглядит намного ярче и веселее, чем ваши скучные платья! Опять же, Наташа, на тебе платье, которое, похоже не шили в ателье… Почему же так? Неужели женщины в городе не хотят выглядеть ярко и красиво, ходить в таких платьях, как на тебе? Неужели они хотят носить этот «наряд плакальщицы»?

Наташа непонимающе уставилась на неё:

– Аглая, что это значит? Что за «наряд плакальщицы»?

Девушка с усмешкой закатила глаза:

– У нас, у семейских, Наташа, когда кто-то умирает, на похороны обязательно зовут «плакальщиц». Это женщины, которые приходят тогда, когда тело покойного ночует дома, в домовине. Они садятся рядом с домовиной, зажигают свечи, и всю ночь… плачут, понимаешь?

– Плачут? – Наташа вытаращила на неё глаза – Аглая, но это невозможно… Человек не может проплакать всю ночь… Так никаких слёз не хватит.

Аглая рассмеялась.

– Да нет, Наташка, вот ты дурочка! «Плакать» - это петь, понимаешь… Петь песни по ушедшему человеку.

И Аглая, закрыв глаза, вдруг затянула что-то настолько печальное и грустное, что Наташка через пару секунд зашикала на неё:

– Всё, всё! Остановись! Я поняла. И честно тебе скажу – я бы не хотела помереть в вашей деревне. Чтобы потом вот это слушать?

– А не всё ли равно тебе тогда уже будет? – со смехом спросила её Аглая.

– И правда – прыснула Наташка – и всё-таки, я так и не поняла, при чём тут одежда, и ваши эти… плакальщицы?

– А при том, что эти скучные наряды – точь-в-точь – одежда наших плакальщиц. Им нельзя надевать яркие сарафаны, платки и кокошники. Обязательно должен быть чёрный сарафан без всяких цветков. Ну, или серый. И чёрный платок.

– Ну, ты даёшь. Слушай, только ты Капитолине Францевне ничего по этому поводу не говори – она жуть, как рассердится.

– Я постараюсь – ответила Аглая.

Капитолина Францевна и была той женщиной, с ярко-изумрудным взором и благородной сединой в волосах. Она была заведующей ателье, а также занималась выкройками. Наташка, как только Аглае удалось получить паспорт, кстати, на свою девичью фамилию, тут же потащила её в ателье, где девушка тотчас же попала под строгое обаяние заведующей.

Весь день она внимательно наблюдала за работой Наташки – та пришивала воротники к рабочей форме для женщин, наконец несмело попросила:

– Наташ, можно я?

Та немного подумала и кивнула.

– Только сначала попытайся отработать темп – сказала она – вот лоскут. Сядь за машинку, смотри сюда – вот колесо, игла, тут шпулька – она всё терпеливо показала Аглае – нити две – одна отсюда, вторая отсюда. Тут можно видеть, когда закончится бобина, но вот тут, в шпульке, ты сможешь это понять, только если в уме примерно рассчитаешь, тогда нужно будет наматывать. Ещё стежок становится чуть свободнее, когда в шпульке заканчивается нить. Тут регулятор – для каждого вида шва и ткани предусмотрен свой размер стежка. Педаль ты смотрела, как давить. Доходишь до конца, потом жмёшь на этот рычажок и закрепляешь шов движением назад, потом рычажок опять ставишь в прежнее положение, и опять движение вперёд. Поняла?

Аглая неуверенно кивнула головой. Она села на стул Наташи, откорректировала его по своему росту – Наташка была ниже её – и осторожно поставила ногу на педаль. Небрежный рывок вперёд, и игла резко поползла по ткани. Аглая вскрикнула от неожиданности.

– Нет! – решительно сказала Наташа – нет, видишь, у тебя даже нить оборвалась. Это говорит о том, что ты сильно резко взяла вперёд. Кроме того, эту руку надо держать здесь, иначе… Иначе ты прошьёшь себе ладонь, и будешь долгое время испытывать страх перед машинкой. Аглая, это – не Зингер, где ты можешь ручкой всё регулировать, это – производственный страшный зверь, и он не терпит ошибок. Послушай, ты рассказывала, что у вас в доме была прялка. Там же тоже есть своеобразная педаль. Но ты не дергаешь её изо всех сил, верно? Постарайся здесь взять тот же темп, что и на ней, и ты увидишь, как легко у тебя всё пойдёт.

Аглая опять поставила ногу на педаль, и осторожно нажала на неё. Она была намерена укротить этот неизведанный механизм, и потихоньку он стал ей поддаваться. Сначала она никак не могла сделать ровную строчку. Машинка словно «скакала» впереди неё, и Аглая нервничала и раздражалась. Но тут же старалась внимательно слушать советы Наташи.

– Наталья! – насмешливо крикнула Капитолина Францевна – твоя норма сегодня – пятьдесят воротников! Как думаешь, что будет, если не успеешь?

Наташа выпрямилась, посмотрела на женщину с ехидной улыбкой и ответила:

– Ничего страшного, Капитолина Францевна! Мы ведь можем на ночь оставаться в мастерской?! Так вот я готова это сделать. И даже без ваших сверхурочных!

По лицу заведующей пробежала тень – она поняла, что ей нечем крыть.

– Дай мне воротник – тихонько произнесла Аглая, и когда машинка в её руках вдруг «ожила» и поняла, чего от неё требует эта упёртая натура, Наташка даже завизжала от восторга.

Аглая точно попадала по раскройным линиям, прочерченным чётко отточенным куском мыла.

То и дело Наташа подавала ей изделия, а девушки за соседними столами слышали:

– Ещё! Наташа, ещё один!

Бывало, что-то не получалось, Аглая смело выдёргивала нить и на второй раз шов ложился ровно так, как и надо.

Под вечер перед Капитолиной Францевной лежали все пятьдесят штук рабочих курток с идеально пришитыми воротниками.

– Молодец, Наташа! – сдержанно похвалила та.

– А это не я! – развязно ответила ей Наташка – Аглаю хвалите.

Капитолина Францевна некоторое время смотрела на девушек, потом резко сказала Аглае:

– Пойдём!

Наташка ободряюще кивнула ей, и Аглая направилась вслед за этой поразительной, непонятной и загадочной женщиной.

Они ушли в какую-то подсобку, где стояли манекены из папье-маше, лежали рулоны всяческой ткани разных расцветок, куча бумажных выкроек на столах.

– Это святая святых! – улыбнулась заведующая – как у художников – мастерская…

Аглая, открыв рот, смотрела на всё это великолепие творческой разнузданности, и не знала, что думать. Обратила она внимание и на то, что здесь присутствовали странные, но очень красивые иностранные журналы на непонятном языке, с глянцевыми обложками и женщинами на них с такой внешностью, что дух захватывало, когда на них смотришь.

Когда Аглая, наконец, рассмотрела всё это, она подошла к Капитолине Францевне. Та стояла перед несколькими манекенами и внимательно разглядывала платья на них. Остановила взгляд на одном – песочного цвета с карманами на бёдрах и груди, с отложным широким воротничком и большими, армейского типа, пуговицами.

– Мои модели – она кивнула Аглае на манекены и тут же увидела вспыхнувший в её глазах восторг.

– Вы сами… это придумали? – спросила Аглая.

– Кое-какие идеи взяла из заграничных журналов – и женщина кивнула на стол мастерской.

– Но как вам удаётся? Это же… запрещено…

– О, девочка! – рассмеялась Капитолина Францевна – это тоже самое, что запрещать советским художникам изображать плавучий американский или французский корабль… Но ведь они же делают это! У искусства не существует нации и народов, дорогая. У искусства нет языка – мы, творческие люди, разговариваем на своём языке…

Аглая с удивлением смотрела на модели платьев на манекенах, потом повернулась к заведующей:

– Я не понимаю… Почему всем женщинам в городе не одеться вот так?

Капитолина Францевна грустно улыбнулась:

– Поверь, девочка, придёт такое время, когда женщина, даже самая некрасивая, сможет все свои недостатки скрыть одеждой.

– Разве?! – удивлённо спросила Аглая.

Капитолина Францевна промолчала, а потом решительно позвала, ступив на подмостки, на котором стояли манекены:

– Иди сюда!

Аглая встала с ней рядом. Женщина сняла с манекена песочное платье и подала его Аглае.

– Надень. Тебе пойдёт, и ты всё увидишь своими глазами.

– Вы что? Я… Я… не могу…

– Аглая! Ты теперь – работник моего ателье, и ты не можешь выглядеть, как попало. Твой семейский сарафан здесь совершенно неуместен. Надень платье. Когда-нибудь ты сможешь создавать такие же, даже ещё лучше. Я вижу в тебе потенциал, огонь. Надень! И твой сарафан после этого тебе вовсе не захочется носить.

Через минуту Аглая вышла из примерочной в платье. Ей было крайне неловко, учитывая то, что это чудное платье было длиной всего до колен. Она то и дело поправляла то пояс, то подол, стараясь чуть оттянуть его вниз, чтобы прикрыть свои ноги, то поправляла воротник. В этом платье ей было непривычно всё – и длина, и цвет, и блестящие, армейского типа, пуговицы.

Она долго не могла взглянуть на себя в зеркало, пока наконец Капитолина Францевна не сказала ей:

– Аглая, ну ты же смелая девушка, ну, открой уже глаза-то! Ты же не голая….

– Но почему-то чувствую себя голой – буркнула Аглая.

И кинула взгляд в огромное, во весь рост, зеркало. И не смогла оторвать взгляда. В отражении на неё смотрела высокая, статная, стройная девушка с длинными волосами, заплетёнными в косу, в песочном платье, которое подчёркивало фигуру.

Аглая вдруг подумала о том, какую истинную цель преследуют женщины в их деревне, облачаясь в семейский сарафан и платок. Семейский сарафан скрывает все прелести, выпуклости и приятные округлости женской фигуры, а платок скрывает красоту волос.

Это ли не уродство и насмешка над женской красотой?

Она, Аглая, не скоро привыкнет к этому платью, но что-то в её душе потихоньку начинает сдвигаться, словно какой-то огромный, тяжёлый пласт льда трогается с места.

– Оно твоё – сказала Капитолина Францевна – я давно искала девушку, кому бы пошла эта замечательная вещь. И я его не продаю тебе, а дарю.

Аглая даже не нашла, что сказать, хотя ей хотелось кинуться к этой женщине и благодарить её. Но та словно чувствовала всё. Махнула рукой в тоненькой сетчатой перчатке

– С благодарностью успеешь, девочка. Твои горящие и неравнодушные глаза, когда ты смотришь на всё это – она обвела рукой свою «подпольную мастерскую» - лучшая благодарность для меня сейчас.

Ночью, когда возбуждённая Аглая не спала, ворочаясь на неудобной раскладушке в Наташиной комнате, она не выдержала и растолкала подругу, усевшись к ней на кровать.

– Наташа – прошептала она – как называется человек, который создаёт одежду?

– Что? – сквозь сон пролепетала подруга – ты с ума сошла? Время три ночи!

– Ну, Наташ!

– А если отвечу – отстанешь от меня?

– Отстану.

– Модельер это, модельер, Аглая. Спи!

Часть 13

Через полтора года службы пришёл Иван на побывку, случилось это в мае месяце. Добрался он до города на поезде, оттуда на стареньком автобусе, который ходил раз в день - до райцентра, а уж там снял тяжёлые «кирзухи» с уставших ног, повязал их верёвкой, через плечо перекинул и пошёл тихонько по зелёной, молоденькой траве в родную Калиновку.

Шёл, с удовольствием чувствуя, как щекочет ранняя молодая трава ступни отвыкших от её ласки ног, видел, как поднимается марево от далёкой речки, с удовольствием вдыхал запах ранних сочных трав, сока молодых деревьев, только что недавно распустившихся почек и цветов.

Родина! Родная деревня, берег любимой Калиновки, холодные воды речки, запах парного молока по утрам, тёплые руки матери, пахнущие свежим тестом – всё это вдруг так явно предстало перед Иваном, что он даже застонал от этих настолько реальных ощущений.

В тоже время понимал Иван, что кончилась его юность, навряд ли вернутся те времена, которые делали его таким счастливым – вечера с любимой Аглаей, работа в огороде и в доме, наставления отца о том, как жить семьёй, как хозяйство вести, как бабу при себе держать…

Всегда Иван считал своего отца настоящим примером для себя, крепкий хозяйственник Демьян был идеалом не только для сына, но и для своих односельчан. Всё всегда горело в его умелых руках и спорилось, он словно знал, как надо вести хозяйство, всё всегда вперёд предчувствовал, и местные мужики порой смеялись над ним, называя его «Пистей в юбке».

Рад и горд был Демьян, что сын его единственный, Ванюшка, во многом с ним схож – также трудолюбив, хозяйственен и к настоящим мужским делам тянется, вплоть до охоты. Но понимал он – коли сойдётся Иван с красавицей Аглаей, пиши пропало – уедет в город и девку с собой увезёт. Девка-то ему была не важна, а вот сам сын… Чтобы от родителей, от родной земли оторвался – да к чему же это? Что в тех городах? Слышал Демьян – кабаков там каких-то понастроили, куда мужики по вечерам ходят, да развратничают, кино какие-то, театры… Будучи человеком воцерковлённым, старой веры, Демьян считал, что города эти – порождение дьявола. Мужик должен на земле жить, к семье должен быть привязан, к детям, к корням своим, родительским… А не шататься по городам, ища лёгкой доли и лёгких денег. А поскольку считал Демьян Аглаю такой же искательницей приключений, как его сын, боялся он того, что, связавшись с этой девкой, сын благословения родительского не получит, а метнётся в город, к новой жизни. И важно было ему, чтобы не случилось этого, потому что какой тогда прок от его образцово-показательной семьи. Кого тогда в пример на деревне будут ставить.

Потому, как узнал Демьян от Сазона Евдокимовича, что выписал он Стеше справку для Аглаи, так сразу словно груз свалился с его плеч.

Под предлогом того, чтобы проведать внуков, явился он к старшей дочери, по-хозяйски устроился у печки на лавке, скрутил цигарку и спросил, словно бы равнодушно:

– А что, Стешка, никак, в город вчера мотались? И чё вас Христос дома не держит?!

– Мясо продавали, батя! – отозвалась Степанида, вынимая из кармана сарафана какую-то неведомую штуку.

Это был маленький блестящий пузырёк. Стеша что-то там покрутила, из того пузырька показался красный кончик непонятной массы. Стеша подошла к большому старинному зеркалу, висящему на стене, и стала осторожно водить этим предметом по губам. Демьян с удивлением смотрел на дочь и никак не мог понять, чего она там с собой творит.

В дом вошёл Стёпа, Стеша повернулась к нему и спросила:

– Стёп, тебе нравится?

Демьян вытаращился на дочь – губы её были ярко-красного цвета, что те мальвы, которые росли в огороде его жены. Степан же спокойно оглядел Стешино лицо, потом осторожно поцеловал жену и сказал:

– Вроде как ничё – будто пчёлы накусали – он громко заржал – а на вкус – ну чисто масло сливошное, которое мамка сбивает. Тока запах приятнее. Это чем же ту штуку позакрасили? Можа, свеклой?

Стеша громко рассмеялась:

– Стёпа, это называется «помада». У всех женщин в городу такие губы. Ну, скажи, что некрасиво, я тогда её Груне отдам, она как раз женихается.

– Да не, оставь, нормально – улыбнулся Степан – ишь чё выдумали, «помады» какие, словно баре…

И тут Демьян не выдержал:

– Помады?! Законов Божьих не блюдётe, сукины дети?! Скоро рожи себе, как папуасы, разукрасите! И ты, Стёпка, дурень, туда же – она себе губы невесть чем насмагозила, а ты и рад, ржёшь, аки конь! Сёдня – губы, завтра – зенки себе разукрасит, да по мужикам пойдёт! Тоже ржать будешь, дурья твоя башка!

Стеша повернулась к отцу:

– Шли бы вы, папенька… домой…

– Чтооо! – Демьян аж с лавки привстал – вот дожил – родного отца гонит!

Стеша упёрла руки в бока и пошла на родителя:

– А вы, тятька, думаете, я такая дура, что не чую, зачем вы явилися? Внуков проведать? Да ни за что не поверю! То от их руками-ногами открещиваетесь, а то сам пришёл! Небось, мысли не оставляете Ваньку на председателевой дочке женить, а? Потому и пришли узнать, правда ли то, что я Сазона просила для Аглаи справку выписать? Рази не так?

Демьян опустился на скамью.

– Ну так, Стеша, так… Ну дочь же ты мне! Небось втайне держать не будешь, да и добра брату желаешь…

– Не буду, батька. Только вали-ка ты после того домой подобру-поздорову, а то я тебя за воротник – да за воротья.

– Ах ты, языкатая! – выпучив глаза, принялся орать Демьян – вырастил на свою голову – губы невесть чем намазала, и думает, что может на отца орать!

– А вы, тятька, думаете, я как мамка – терпеть буду ваш несносный карахтер? Насмотрелась – спасибо!

– Говори, стерва, батьке, как есть – останется, что ли, Глашка в городу?

– Останется, не переживайте – ответила Стеша.

– Тем и лучше. Туда ей, шлындре, и дорога.

Стеша зло ухмыльнулась:

– Да она ещё всех вас за пояс заткнёт вместе с вашей нравственностью!

– Молчи, курва! Скажи спасибо, что Ванюшка в сети этой змеи не попал!

– Да это вы все змеи! – зашипела Аглая – одни вон, уже по больницам куражится, а всё почему? Потому что сгубили невинную душу! А будете, батька, какие слухи про Аглаю таскать, да тем более, несуществующие, как вы любите – самих Господь накажет!

– Ах ты ещё батьке и зла желаешь! – Демьян от злости топал ногами по полу и руками тряс над головой – ох, и стерва!

Он выскочил во двор, грозно сдвинув брови, буркнул Степану, что тот плохо воспитывает жену, и ушёл, хлопнув воротами.

Словами своей строптивой дочери он остался очень недоволен, но всё это недовольство застилалось вестью о том, что соперница председателевой дочки самоликвидировалась, и теперь можно спокойно продавить родного сына на то, чтобы женился он на Софке.

...Иван не спеша шёл коротким путём через лес в сторону Калиновки. Шёл, чувствуя приятную усталость в ногах. Двадцать дней! Двадцать дней дома! Что за свобода?! Только как на него будут парни деревенские смотреть после истории-то с Аглаей? Наверное, смеяться будут над ним…

Он шёл, прислушиваясь к пению птиц, с удовольствием отмечая про себя, как ярко кругом горят деревья свежей листвой и вдруг услышал пение. Чистый девичий голос выводил какую-то песню о тоске по любимому и о смерти девичьей, и показалось Ивану, что поёт его Аглаюшка, призывая его к себе.

Он кинулся сквозь густые заросли кустов, раздвинул ветки и увидел необычную картину: вокруг берёз кружилась девушка, отламывая тонкие ветви со свежими листьями, видимо, на банные веники, и распевала эту песню, да так чисто и с такой тоской, что сердце у Ивана зашлось.

Черты лица девушки были так ему знакомы, и в тоже время, такими незнакомыми, что Иван даже засомневался – а действительно ли он её знает?

Её стройная фигурка кружилась по поляне, руки касались веток берёз и стволов, а Иван всё никак не мог оторваться от этого зрелища. Наконец, словно что-то почуяв, она вскрикнула и как гибкая лань, в одно движение, оказалась за стволом берёзы.

– Эй! – крикнула оттуда испуганно – кто здесь?

Иван осторожно вышел на поляну, чтобы не спугнуть незнакомку и громко сказал:

– Прости меня! Просто ты так хорошо пела, что я невольно заслушался, и чтобы тебя не напугать, решил не показываться.

Она вышла ему навстречу, дерзко сверкнула своими большими глазами и сказала, нисколько не стесняясь:

– Ну, здравствуй, Иван!

И тут же всплывает в памяти Ивана вечер его проводин, и напротив – глаза девушки, почти ребёнка, и эти губы шепчут ему о своей любви. Тёплый пар вырывается из её маленького рта, смешиваясь с дыханием самого Ивана. Но он отталкивает её тогда, речами о том, что она ещё совсем ребёнок… А вот станет старше – и встретит свою любовь…

Софья… Это надо же – за полтора года девка из замухрышки превратилась в очень даже приятную барышню. Лицо небольшое, кругленькое, с изящно очерченными скулами, волосы уже не того, серо-мышиного цвета, а светло-русые, в длинную косу заплетены, около тонкой синей жилки на шее трогательный завиток, по вискам и лбу тоже. Глаза большие бьют синим дерзким светом, брови чёрные над глазами делают их ещё выразительнее, пухлые губы так и манят поцелуями, белая полоска зубов сверкает… Фигурка под цветастым сарафаном уже не та, худая да нелепая, появились приятные округлости, бёдра женственные, талию обхватить хочется и не выпускать, юные холмики грудей проглядывают нежными выступами.

Иван после армии не искушён, да и кого он в своей жизни обнимал, кроме Аглаи. А тут – ему даже Софкино сверкание глазищами нравится.

– Софья? – спросил недоверчиво, словно до сих пор не понимал, что видит перед собой именно её – какая ты… стала…

Она подходит к нему близко-близко, провоцирующе прикасается руками к его плечам, медленно проводит по ним:

– А ты возмужал, Ваня! Как служба?

Она берёт в руки охапку берёзовых прутьев, изгибается под их тяжестью, как гибкая лоза, он забирает у неё эту ношу:

– Помогу тебе. Всё равно домой иду…

– Спасибо – она и не противится – так как служба-то?

– А чё служба? – смеётся он – нормально всё. Сама как? Девка ты, я смотрю, любому на зависть выросла. От женихов, поди, отбоя нет?

– Нужны они мне! – с ноткой презрения в голосе заявляет Софья, потом поворачивается к Ивану, смотрит ему прямо в глаза, придвигается близко-близко – я тебя ждала, Иван…

Он сглатывает сухой комок, образовавшийся внезапно в горле, спрашивает осипшим голосом:

– Чё ж не писала тогда?

– А не хотела…

Она отворачивается от него, они идут к деревне и перед её домом он отдаёт ей ветви берёзы. Просит разрешения войти, но она не пускает: «Отдохнуть тебе надо, Ваня, ты ить с дороги…»

Дома встречает его мать, плачущая от счастья, сёстры гроздьями повисают у него на груди – каждая хочет обнять его первой. Отец бодро похлопывает его по плечам, радуется – вырос сын ему не на позор – на славу.

И подарки у него для всех имеются – кому платок, кому отрез ситца на сарафан. Демьян Егорыч с гордостью примеряет перед зеркалом восьмиклинку, Анфиса Павловна – огромный расписной платок с голубыми розами по зелёному полю, сёстры хвастаются кто серёжками, кто колечками.

Вечером в доме Демьяна большой праздник. Не видит Иван только Стешу, отец сказал, что занедужила она вместе со Степаном, сидят дома, никуда не выходят.

В гостях все – и соседи, и родственники. Не видит Иван и родителей Аглаи, да тем и лучше…

Весь вечер смотрит Иван, не отрываясь, на дочь председателя – она сидит поодаль от него, но напротив, так, чтобы видел её парень. Смотрит Иван и видит, как спокойно и с некоторой иронией и усмешкой она от себя кавалеров отваживает. В ответ на глупости всякие так посмотрит да засмеётся, что пристыженный кавалер сразу отправляется восвояси несолоно хлебавши.

Щёчки её раскраснелись, улыбка украшает нежное девичье лицо, сверкают белые зубки… Она и не смотрит на него, на Ивана, словно дразнится…

После застолья они сидят с батькой за маленьким самодельным столом в огороде под яблоней. Демьян старается осторожно выведать про планы Ивана. Кажется ему, что сын где-то глубоко держит ту боль, которая связана с Аглаей. А потому надо ему срочно выяснить, что думает он о своей дальнейшей жизни.

– Ваня – осторожно начинает Демьян – тебе служить-то всего ничего – полтора годика осталось. Что дальше думаешь делать?

– Да не знаю пока, батька – отвечает Иван – в деревне, наверное, останусь…

Услышав такие слова от сына, Демьян чуть ли не с шумом выдыхает.

– Ты вот что, Ванюша- начинает он потихоньку сыну внушать – жениться бы тебе не мешало. Хороших девок-то ещё дитями разбирают, так что смотри, в пустоте не останься. Будешь потом на луну выть – да поздно, нужная-то девка, глядь, и утекла от тебя, как вёшная вода…

– Да понимаю я, бать! – усмехается Иван в усы – женюсь по приходу из армии. На Софье Сазоновне…

Часть 14

– Что же ты, Стешенька, не пришла брата повидать? – Иван прохаживался по кухне в Стешином доме.

– Да занедужили мы, Иван. Всем семейством валялись вместе с детьми, если бы не фельдшер, который мазей навыписывал, до сих пор бы лежали воронками кверху.

– Ну, а потом? Я ить уже как неделю вроде дома? Ты, Стеша, избегаешь меня?

Стеша вздёрнула голову, поправила на голове платок, бросила горделиво:

– Дурак ты, Иван. Вот что я тебе скажу.

– С чего бы это?

– Что за любовь такая у тебя? То Глашку не мог, любил прямо, а как только слух какой грязный пустили – ты в кусты, не разобрамшись. И сразу к девке другой перекинулся. Зачем тебе эта Софка? Своенравная, избалованная девка. Знай, Иван, возьмёшь её в жёны – не приду на свадьбу!

– Да ты что, Стешенька? Где же это видано, чтобы нормальный парень хороводился с позорной девкой? Месяца не прошло, как я в армию ушёл, а Аглая уже нашла себе кого-то!

– Иван, ты сам-то в это веришь?

– А дыма без огня, сестрица, не бывает. И чё это так быстро Игнашка, батька её, замуж за Кузьму-горбуна отдал? Ну, приведи мне хоть один аргумент в пользу Аглаи, и я сразу всё ей прощу. Вот видишь – не можешь! А почему? Потому что нет у тебя тех аргументов. Нет, Стеша, друг мой лучший обмануть меня не мог, да и вся деревня просто так судачить не будет.

– Вот я и говорю, что дурак ты, Иван!

– Просто она твоя подруга, и ты её потому защищаешь!

– Нет, Иван, ты не прав. Не могу я тебе всего рассказать, поверь! Не моя это тайна, Иван!

– Хватит, Стеша! Не убедишь меня. Я и так насмешек от парней натерпелся, вижу же – смеются за спиной!

– И что тебе до них?! Дураки если – что с них взять? Аглая любит тебя по-настоящему и ради тебя не стала сор из избы выносить!

– Это ли любовь? Нет, Стеша, давай тот разговор бесполезный закончим. Нет возврата к прошлому и не будет. А что касается Софьи – я не решил ещё ничего точно, так что зря ты на меня наговаривать пытаешься. Я сначала думаю, потом делаю.

С тех самых пор отношения Ивана с сестрой разладились, и если раньше Стеша ему была ближе всех из сестёр, то сейчас он старался встречаться с ней как можно реже. Давили на сердце её слова, каким-то внутренним чутьём чувствовал, что где-то она права. Но выяснять, что на самом деле произошло, не стал – не до того было. Отпуск короткий, нужно успеть за это время и семье помочь, и с батькой пообщаться, и мать приласкать, и решить уже что-то с будущим своим.

Встречал он Софью не раз то в лесу, то на улице, то в компании девок на посиделках, всё смотрел на неё и удивлялся – как могла девка из неказистого птенца в такую лебедь превратиться? Ну, и с характером – это видно. Так просто не возьмёшь её, кавалеров вон вокруг сколько ошивается.

Как-то после очередных посиделок испросил разрешения проводить её до дому, она плечиком как-то неуверенно пожала, пойдём, мол. Рядом идёт – молчит, улыбается, сбоку на него посматривает.

А он что-то про свою службу ей рассказывает, про город, где военная часть стояла, про тех, кто с ним служил, про дорогу – как домой добирался.

Потом вдруг замолчал, словно задумался о чём-то. Подумал с тоской, что мечтал вот так с Аглаей рядом идти и ей говорить эти слова, рассказывать, что да как. Представил её удивлённый взгляд больших глаз в пушистых ресницах, вдруг чётко появился перед ним её облик – полные губы, родинка на щеке, нежная девичья шея… Как же он по ней соскучился, ничего бы не надо – только разок её увидеть!

Но судьба по-другому распорядилась и вместе им точно не быть. Чтобы затмить тоску по любимой, Иван вдруг остановился, обхватил Софью за талию, прижал к себе, с удовольствием ощущая аромат девичьего тела – тонкий запах молодого пота, душистых трав и свежего ветра.

Она и не сопротивлялась вовсе, затихла в его объятиях. От его дыхания зашевелились упругие завитки на шее, Иван всё пытался поймать то ощущение, которое испытывал, когда Аглаю обнимал. Но здесь всё было совсем по-другому. Это были другие чувства, другое тело, тоже молодое, но… не столь желанное, как тело некогда им любимой.

– Соня – тихо заговорил Иван – ты с кем-нибудь встречаешься? Из парней?

Она усмехнулась:

– Да на кой они нужны? Мужланы неотёсанные, и туда же!

– Я тоже мужлан? – спросил Иван со смехом.

– Нет – она покачала головой и высвободилась из его рук – ты другой, Ваня. А какое тебе дело – встречаюсь или нет?

– А может, есть дело? Может, планы на тебя имею, Соня?

– Странно. Полтора года назад я бы от этих слов на крыльях летала, Иван. Но сейчас как-то спокойно к этому отношусь, словно бы и не было ничего, особенно в тот вечер, когда проводины твои были.

– Ты вроде любила меня или я не прав?

– Любила. А сейчас не знаю. А разве ты Аглаю свою забыл уже?

Увидела, как помрачнело его лицо, почувствовала, что задела за живое, пробормотала тихо:

– Извини. Просто я думала, такая любовь на всю жизнь бывает.

– Не судьба нам с ней одной дорогой идти, сама, небось, знаешь, почему…А ты другая, не такая, как она.

– Слушай, Иван! – решительно повернулась к нему Софья – давай так, если за следующих полтора года ничего не случится – посмотрим с тобой, как нам дальше быть. Пока ничего обещать тебе не могу.

– Но ты мне хоть писать-то будешь?

Стрельнула в него глазами дерзко:

– А ты ждать станешь писем моих?

– Конечно, стану ждать.

Но Софья не торопилась Ивану в своих чувствах признаться, которые, кстати, никуда вовсе и не делись, просто хотелось девке свой характер показать, да чтобы побегал Иван за ней, поухаживал. Что-то вроде мести это было, вот, мол, не разглядел меня тогда, смотри, как бы сейчас поздно не было. А вот родители Ивановы, в частности, Демьян Егорыч, всё сына к разговору подталкивал о свадьбе с председателевой дочкой.

Ох, и виделась ему уже весёлая, задорная свадьба, да как породнятся они с Сазоном Евдокимовичем – такие дела проворачивать будут! В такие минуты, когда Демьян об этом думал, взгляд его становился ласково-масляным, как у того мартовского кота и мнилось ему, что быть, быть той свадьбе!

Но сын ему ничего не говорил, в известность не ставил – сбудется батькина воля, али нет, потому нетерпеливый Демьян Егорыч решил сына сам на разговор навести.

Они сидели за столом и обедали щами с квашеной капустой, Демьян нет-нет, да и кидал довольный взгляд на сына – и справный же парень получился, таким только гордиться! За полтора года службы раздался в плечах, возмужал, настоящий мужик, молодой, красивый, чего ещё этой Соньке надо?

– Иванушка – начал ласково – ты… на посиделки-то ходишь?

– Хожу, бать.

– И то смотрю, тебя по вечерам дома-то нет.

– Так если чё надо, ты скажи – я не пойду.

– Не-не-не – заторопился Демьян – а ещё кто ходит? Девки-то бывают?

– Бывают, батя – невозмутимо и односложно ответил Иван.

– А Софья, поди, не приходит? – не выдержал отец – она девка сурьёзная, по посиделкам некогда ей ходить.

Иван усмехнулся в усы – знал, куда клонит отец.

– Да пошто. Приходит Софья.

– Ты бы, сынок, присмотрелся к девке. Она хозяйка хорошая будет, робить умеет, да и из себя – картинка-картинкой.

– Ну, и приданое неплохое – с еле заметной издёвкой добавил Иван.

– Ну, вот! – радостно воскликнул Демьян – ишь, Ивашка, как ты меня понимаешь!

– Батька, а рази на девке из-за приданого женятся? Я вот не могу так.

– Да я рази сказал, что из-за приданого, сынок? Просто не найти тебе лучшей партии, чем Софья Сазоновна. Не знаю, чё ты телишься… Я бы такую девку сразу забрал.

– Бать…

– А?

– Мне служить ещё полтора года, об чём разговор?

– Ну, и чё? Заневеститься с ней надоть, а то уведут из-под носа и останешься на бобах.

– Это тебе, отец, не старые времена. Она писать мне в армию обещала. А приду – там и поглядим.

По лицу Демьяна пробежала тень.

– Ну, гляди, Ивашка, не плачь потом, что девку прямо из-под носа увели.

Не знал ведь Демьян, что коварная Софья уже практически победу празднует над Иваном. Таки получилось у неё всё, и не с её вмешательством – она-то чиста, а вот с Аглаей Иван уже никогда не будет. А кто во всей деревне ему ещё под стать? Только она, Софья. Да и не сомневалась девушка, что отец Ивана свою роль сыграет в этом во всём, и Иван, не ровен час, свататься прибежит.

Умная Софья понимала только, что для того, чтобы укрепить свои позиции в Ивановом сердце, нужно взять в оборот и его любимую сестру – Стешу. Если Стеша станет её подругой – полдела сделано, сватовство Ивана не за горами. Но также понимала она, что Стеша – лучшая подруга Аглаи, и перетянуть её на свою сторону будет не так-то просто.

Встретились они как-то у колодца, так получилось, что вдвоём, и Софья сама первая разговор завела.

– Здравствуй, Стеша!

– ЗдорОво, Софья!

– Как дела, как детишки?

– Да всё нормально. А ты чего интересуешься?

– А почему у хорошего человека не поинтересоваться о его делах?

– Смотри, Соня, я ведь тебя насквозь вижу. Ты через меня к Ивану поближе подлезть пытаешься, да только не любит он тебя.

Красивое лицо Стеши скривилось от усмешки.

– Он Аглаю любит до сих пор, а тоску свою тобой пытается замазать, так что рассчитывать тебе особо не на что. Ты можешь его на себе женить, но он всё равно по ней тосковать будет.

– Стеша, я ведь не виновата в том, что с Аглаей произошло, и понимаю, что вы подруги, но зачем ты так со мной?

– Потому что глупая ты, Софка. Надеешься, что Иван свою первую любовь забудет, и тебя полюбит, а так не будет никогда, потому что такая любовь просто так, Соня, не проходит.

На том они и разошлись. Слова Стеши словно отрезвили Соню. Она пришла домой и в своей комнате упала на кровать. Горько ей было от слов сестры Ивана, потому сама не заметила, как жгучие, злые слёзы побежали из глаз.

Марья Степановна вошла, присела на кровать рядом с дочерью.

– Чего ты, дочушка? Али чё гнетёт тебя?

– Да так, мамка… Голова болит.

– А чё ж ревёшь? Ну-ка, поделись со мной!

И Соня рассказала Марье Степановне о разговоре со Стешей.

– Тююю! – развеселилась та – да успокойся ты, доча! Мужик, он такой – не одна любовь, так другая. Стерпится – слюбится, а если на глазах Ивана Глашки не будет, он позабудет её вскорости. Самое главное, рядом с ним быть, приголубить, утешить, а там, глядишь, Иван на тебе женится.

Чем больше говорила Марья Степановна, тем спокойнее становилась Соня. Виделось ей, что действительно так тому и быть, и будет ей счастье с любимым Иваном. Но даже и не считала, что счастье это у другой забирает, и что понятно было с самого начала, что по судьбе Ивану только Аглая.

Чтобы увериться и убедиться в своих мыслях, и правильности поступков, она решила на болота сходить, к бабке Писте, погадать, что и как будет в их с Иваном совместном будущем.

...Аглая, задумавшись, сидела у швейной машинки. Прошло достаточно времени, прежде чем Капитолина Францевна перевела её из цеха по пошиву рабочей одежды в цех по пошиву лёгкого платья. На самом деле шили в том цехе и костюмы, и юбки, и пиджаки, и сорочки, но называли почему-то таким простым и весёлым названием – «цех лёгкого платья».

В тот день, когда состоялся перевод, Аглая очень боялась, что Наташа обидится на неё, ведь она работала дольше и была в большей степени достойна того, чтобы перейти туда. Цех лёгкого платья считался чуть ли не «элитным», и туда переводили только действительно талантливых и умелых работниц. Но Наташа, как истинная подруга, не обиделась, а порадовалась за неё, сказав, что для неё процесс пошива рабочей одежды наиболее приемлем, так как доведён до автоматизма.

Аглая чувствовала на сердце какую-то странную тревогу, что-то беспокоило её. Она не понимала, от чего это беспокойство, и подумала, что вероятно, это связано с её отцом, может, случилось что.

Досадуя на то, что не может разобраться в своих ощущениях, она слишком сильно нажала на педаль, машинка сорвалась с места, обрывая нити, и Аглая от злости отбросила от себя нежную ткань.

– Аглая? – Капитолина Францевна вопросительно смотрела на неё – что случилось? Ты сегодня просто сама не своя!

– Не знаю – вздохнула девушка – простите. Я постараюсь взять себя в руки.

– Пошив одежды, Аглая, не терпит нервов и злости. Это искусство, поэтому постарайся не занимать ничем свою голову, пока шьёшь.

В цех заглянула одна из дежурных работниц.

– Аглая Калашникова! – она махнула девушке рукой – иди, там на улице спрашивают тебя!

Часть 15

Стеша не сразу узнала в вышедшей из двери стройной девушке Аглаю – так она изменилась за то время, что они не виделись. В её движениях были спокойствие и уверенность в себе, словно она берегла внутри себя какие-то ресурсы и не хотела их попусту растрачивать.

Длинные её волосы были тщательно закручены в локоны и собраны на затылке в своеобразную корону, что открывало её нежную шею, глаза, чуть-чуть подкрашенные у уголков, приобрели странный кошачий разрез, были чуть накрашены и ресницы. Губы покрывала еле заметная розовая помада. Макияж был настолько тщательным и, можно сказать, незаметным, что Стеша сначала не поверила, что Аглая «слепила» своё лицо сама.

А всё Капитолина Францевна. Она лично учила Аглаю накладывать макияж, да так, чтобы не было ни сучка, ни задоринки. Научила делать красивые причёски. И постепенно прививала ей навыки жизни в городских условиях. Девушки, работающие в цехе лёгкого платья, должны были выглядеть безупречно. Аглая же оказалась хорошей ученицей, на редкость понятливой и быстро всё схватывающей.

Она с удовольствием листала доставляемые из-за границы контрабандой журналы мод и подолгу рассматривала лица моделей и их одежду.

– Аглая!

– Стеша!

Они кинулись друг к другу и обнялись, после чего Стеша заплакала, но тут же, обнаружив, что Аглая не пролила не слезинки, остановилась. Поняв, о чём она думает, подруга смутилась:

– Прости, Стеша – сказала она – тушь потечёт, а это… достаточно болезненно. Но я очень-очень рада тебя видеть!

И она ещё раз обняла подругу. Город и Капитолина Францевна научили Аглаю сдержанности, что совсем ей не вредило. Она и раньше была не так эмоциональна, а сейчас вообще ей казалось, что сердце её заковано в кованое железо и наглухо заперто на несколько замков.

– Ну, какая ты стала! – Стеша всё восхищалась подругой, осматривала её, крутила туда-сюда, втайне завидуя её современному платью из странного, лёгкого и в тоже время вроде бы простого, но дышащего материала, её босоножкам на невысоком каблуке, её причёске и серьгам-капелькам в ушах – Глашка, от тебя дух захватывает! Правда, Стёпа?!

Она повернулась к мужу, и тот подошёл к ним и тоже обнял Аглаю. Отстранил от себя немного, внимательно посмотрел ей в лицо, сказал:

– Да, ты совсем другая, Аглая. А… что это за запах?

– Это духи, Стёпа – с улыбкой ответила девушка.

– Слушай, мы в город ненадолго – затараторила Стеша – поэтому вот, привезли тебе немного деревенского, молока нынче – залейся, и творог вот, домашний.

– А как вы меня нашли?

– Комендант в общежитие подсказал, как искать. Ты всё там же живёшь, с подругой?

– Да, но мне скоро должны отдельную комнату дать, небольшую, правда, но мне хватит. Я же теперь, Стеша, в цехе лёгкого платья работаю и учусь на закройщика в ПТУ. Капитолина Францевна видит во мне хороший потенциал, говорит, что модели, которые я предлагаю, очень успешны, но немного… дерзки.

– Какая ты молодец! – восхитилась Стеша – очень хорошо, что ты нашла свой путь, Аглая. Ещё знаменитой станешь, будешь весь город обшивать!

– Посмотрим! – улыбнулась Аглая – сначала выучиться надо. Вечером на занятия хожу, а днём вот на работу, времени нет ни на что.

Она поблагодарила подругу за гостинцы, попросила подождать, ушла к себе в цех и вернулась с какой-то яркой коробочкой и небольшим свёртком. Протянула Стеше.

– Вот, это тебе, подружка.

Стеша открыла коробочку – это были духи, вдохнула аромат и закрыла глаза от удовольствия.

– Наносишь совсем немного – сказала Аглая – они очень хорошо держат запах. Сюда, сюда и сюда.

Она показала подруге на запястья, мочки ушей и волосы.

– Буквально по капельке.

– Чудо какое! – восхитилась Стеша – Стёпа, понюхай!

Степан вдохнул аромат и чихнул.

– Ну да, ничего так.

Из свёртка Аглая извлекла нечто тонкое и кружевное из белоснежного хлопка.

– Это сорочка – сказала она – я сама шила, по собственному эскизу.

Вещь была выше всяких похвал – белоснежное, воздушное, как облако, чудо, отделанное кружевом по лямочкам, груди и подолу. Сбоку с одной стороны шла по бедру красивая вышивка блестящими нитями.

– Да ты что, Аглая, это, наверное, дорого очень?! – смутилась подруга.

– И слышать ничего не хочу – ответила Аглая – бери, я буду рада, если ты будешь надевать её на ночь и вспоминать меня.

– Да как же её можно надевать? Она ведь такая… Только любоваться.

– Не выдумывай, Стешка! – рассмеялась Аглая – Как раз такие вещи просто необходимы красивой замужней женщине.

– Стёп! – подруга передала вещи мужу – унеси, а… Мне с Аглаей поговорить надо.

Аглая напряглась. Она поняла, что разговор, скорее всего, пойдёт о Иване, а говорить о нём ей совсем не хотелось.

– Иван на побывку приезжал – Стеша отвела взгляд.

Аглая молчала.

– Закрутил он… С этой Софкой, председателевой дочкой. Дело, однако, к свадьбе движется - и не выдержала – что ж ты молчишь, Аглая?!

– А что ты хочешь, чтобы я сказала? – спокойно спросила у неё девушка.

– Неужели ты его разлюбила, и бороться не станешь, а, Аглая?! Ну у вас же такая любовь была! Сейчас же не средневековье, Аглая! Прошу тебя, напиши ему! Расскажи всё!

Аглая помотала головой.

– Нет, Стеша, разные у нас с Иваном дороги. Если не сложилось, значит, так тому и быть. И тебе придётся с этим смириться. Кроме того…

– Да ты в своём ли уме? – перебила её Стеша – Аглая, опомнись! За свою любовь надо бороться! Ты что его, просто так этой Соньке отдашь?

– Стеша, я не буду бегать за мужиком, у меня тоже есть своя гордость. Кроме того, Иван легко поверил слухам обо мне, а мог бы просто поговорить со мной. Возможно, я бы и рассказала ему что-то. Пусть не про отца, но про насилие, понимаешь?! Иван же сразу всё перечеркнул, без права на объяснение…

Стеша поникла.

– Аглая, я никого, кроме тебя, не видела рядом с братом. Неужели ты действительно не станешь за него бороться? Ты же любишь его до сих пор.

– Я всё это похоронила в своём сердце, Стеша. Так будет лучше. Иван достоин того, чтобы быть счастливым, и, если он видит своё счастье в Соне, я не стану мешать - и чтобы перевести разговор на другую тему, спросила – как там Кузьма?

– Тебя действительно интересует твой подонок-муж? Ну, если тебе правда интересно, то скажу – он похоронил мать, твою свекровь и ударился в питьё. Один ведь теперь остался.

– Жалко мне его почему-то. Несчастный он по жизни.

– Может, вернёшься к нему? – со злой усмешкой спросила Стеша.

В глазах Аглаи промелькнул ужас:

– Даже под страхом смерти нет.

На том они и распрощались. Стеша уехала с горьким чувством безвозвратности того, что случилось, а Аглая ушла дальше работать.

Вот, значит, что давило на неё, не давало покоя. Зачем Стеша приехала и рассказала ей об этом? Только-только боль в её сердце начала притупляться, как подруга опять разбередила эту рану, прекрасно зная при этом, что ей, Аглае, будет больно. Нет, надо заканчивать думать о несбывшихся мечтах и надеждах. У неё работа, учёба, её выкройки, эскизы… А Иван, это её прошлое…

Но как бы не пыталась Аглая отбросить мысли о любимом, они снова и снова возвращались, теребили душу. Вспоминала его глаза, его золотистые волосы под своей рукой, его любящий, ласковый взгляд, полосочку губ под щетинкой усов, и словно бы заново чувствовала его запах. Даже глаза закрыла – настолько явственными были эти ощущения.

Вечером в общежитие перебирала эскизы, пыталась делать какие-то наброски, зачёркивала, стирала, снова рисовала, не нравилось, опять зачёркивала и так по кругу.

– Аглая! – позвала Наташа – с тобой сегодня что?

Расправила клочок бумаги, валяющийся на столе.

– Чем тебе не понравилось? – показала его Аглае – набросок – чудо! Я бы хотела себе такое.

– Купи ткань – улыбнулась ей Аглая – я сошью тебе.

– Правда? – Наталья, как маленькая восторженная девочка захлопала в ладоши, обняла Аглаю – спасибо, подружка!

– Пока не за что…

– Так ты расскажешь, что случилось?

– Ты такая проницательная, всё видишь – улыбнулась Аглая – ладно, расскажу конечно. Стеша приезжала.

И она передала Наташе весь их разговор.

– Ох, Аглая! – Наташка рассердилась – ну они когда-нибудь привезут тебе из деревни хоть одну хорошую новость?

Она обняла подругу сзади за плечи.

– Ты всё ещё его любишь, да?

– Я и сама не знаю уже, Наташа. Он так легко от меня отказался, что я уже сомневаюсь, была ли это настоящая любовь с его стороны.

Ночью Наташа проснулась от того, что услышала какой-то невнятный шум. Прислушалась. Зарывшись в одеяло с головой, Аглая тоненько, как обиженный щенок, скулила. Больно и обидно ей было до сих пор, потому что не осуществились мечты быть вместе с любимым. С другой стороны – она бы не стала такой, какой стала сейчас.

...Софья решила, что сходит к бабке Писте в воскресенье, после службы в церкви. Странно переплеталась жизнь в деревне – бабы ходили на службу и тут же верили в дар этой знахарки, хотя церковь сие запрещала. Ходили бабы к Писте тайно, так, чтобы никто не узнал.

В воскресенье Софья взяла из дома гостинцы, собрала их в небольшую холщовую сумку, и, сторонясь деревни, обошла её по тропинке и углубилась в лес.

Зной стоял такой, что идти было невозможно жарко, Софья сняла свои лёгкие башмаки и отправилась вперёд босиком, тихонько напевая себе под нос какую-то песню для храбрости. Она ни разу не обращалась к Писте, и потому немного боялась неизвестной старухи.

Вскоре она добралась до болот, обошла булькающую трясину, с омерзением глядя, как над жижей вьются многочисленные мошки, и вышла к старому домику, похожему на дом бабы Яги. Подошла чуть ближе и вскрикнула от испуга – прямо рядом с домиком стояла то ли собака, то ли волк.

Животное смотрело на неё внимательно и без враждебности, только негромко урчало и скалило большие белые клыки.

Софья уже хотела было закричать и ринуться назад к болотам, но тут животное сорвалось с места и убежало за хибару. Через несколько минут оттуда показалась бабка. Софья опять чуть не вскрикнула от неожиданности и ужаса – такой страшной показалась ей старуха.

На ней было непонятного цвета платье из ткани, похожей на мешковину, серые космы беспорядочно висели вдоль лица, и лишь необычные глаза сияли молодым светом.

– Чё пришла? – проскрипела она – всё ить хорошо у тебя. Являются тут, тревожат только!

– Вы простите меня, бабушка – Софья несмело двинулась к старухе – я тут вам… гостинцы принесла… Мне… погадать надо. Люблю я одного человека, хотела узнать, всё ли хорошо у нас сложится.

Старуха зажгла свечу и поводила перед лицом Софьи, внимательно глядя ей в глаза.

– Погадать я тебе погадаю – сказала наконец – только вряд ли ты тому обрадуешься…

Она молча ушла в дом, унося сумку с гостинцами и скоро вернулась с какой-то глиняной чашкой с водой, которая пахла тиной, и разного размера деревянными палочками.

– Пойдём…

Пистя велела ей сесть посередь поляны, сама села напротив, а между ними поставила эту самую чашу. Дала ей в руки палочки и сказала:

– Перебирай и думай о нём.

Некоторое время Софья, закрыв глаза, перебирала непонятные сухие вещицы, а потом, по указанию старухи, кинула их в чашу. Бабка стала смотреть в воду:

– Чёрно всё, чёрно, девка, дна не видать в этой чаше и жизни вашей. Всё чёрно… Тоска на сердце у возлюбленного твоего, а он тоску ту спрятать хочет – бормотала она – тоска та по другой девке, навеки она его к себе привязала…

– Бабушка, а вы отворот можете сделать?

– Не делают отворот там, где живёт настоящая любовь, самим Богом помеченная. Ты знать хотела, так вот я тебе говорю: выйдешь за него – оба горя нахлебаетесь, будет он с тобой спать, а об ей думать, будет тебя ласкать – а её на твоём месте представлять, имя её шептать… Не гневи Бога, девка, не делай того, чего он не одобряет, истинно говорю тебе…

Когда Софья собралась уходить, старуха покачала головой:

– Вижу я, что не послухаешь ты меня. Но смотри, девка, несчастья потом не начни собирать, как гроздья рябины, а то будешь постоянно об энтих несчастьях думать и на нитку их низать, как бусины… Лучше бы на твоём месте подсобить им друг к другу возвертаться, да рази ты так поступишь? Всё о себе печётесь…

И она, не переставая бормотать, направилась в дом.

Часть 16

После того, как Аглаю отвезли в районную больницу, а оттуда в городскую, Кузьма словно бы пришёл в себя. Стыдно ему стало – ведь никогда извергом не был, а тут словно бы с ума сошёл, в зверя превратился.

Ну, непокорная девка, не любит его, ну, потеряла честь девичью, но ведь он, Кузьма, знал тогда, на что шёл, когда давал согласие Игнату, чтобы взять в жёны Аглаю. Знал и про их любовь с Иваном, и про то, что Аглая до сих пор не забыла его, слёзы её в ночи чуял. Но хотелось подчинить, подмять под себя, чтобы хотя бы не полюбила, а уважала, боялась.

Поколачивают же мужики своих бабёнок в деревне, а он что, хуже всех что ли? А на деле оказалось – дурак дураком, пожалеть нужно было неприкаянную её душу, обогреть, глядишь, оттаяла бы Аглая, хоть немного потянулась бы к нему. Баба – она ласку любит, а толку от того, что будешь долбить её каждодневно? Только больше ненавидеть станет.

И когда вернулся он домой в тот вечер, и от матери узнал, что Аглая подалась по тропинке в лес, первой мыслью было – идёт к бабке Писте, чтобы его, Кузьму, извести. Приготовит та какое-никакое снадобье, Глашка его ему в чай добавит, и пиши – пропало, можно с жизнью проститься!

Но позже, после того, как стало известно, что попала Аглая не просто в больницу, а отвезли её в город, захлестнул его страх – а ну как, из-за его побоев?! Тогда может и милиция нагрянуть из райцентра, хотя чего они разбираться будут – между мужем и женой всякое может быть…

Он решил, что, как только Аглая выпишется из больницы, он, Кузьма, сразу попросит у неё прощение и уговорит несмотря ни на что остаться с ним, мол, он больше пальцем её не коснётся. Да и куда ей идти? К отцу в дом вернуться, да к мачехе – опять же, позор на всю деревню… И даже мысли в голову Кузьма не брал, что жизнь Аглаи совершенно по-другому повернётся.

Когда же выяснилось, – мать Степана на хвосте новость принесла – что Аглаю в город отправляли в сарафане, который был буквально пропитан кровью, и пошли по деревне слухи, что Аглая к Писте ходила, чтобы плод скинуть, Кузьма испугался и в то же время разозлился. Неужели это его ребёнок? И как решилась Аглая на такое? Ну, пусть не любит она его, но зачем же дитя невинное губить? И пришла ему в голову страшная мысль, такая страшная, что стало плохо и голова закружилась. То не его ребёнок, не его, Кузьмы, дитя, то ребёнок того неизвестного, с кем Аглая любовь крутила. Потому, чтобы избежать позора ещё большего, она и пошла к Писте.

Сжал он кулаки в бессильной злобе своей, выругался самыми грязными словами, да что теперь сделаешь. Да и не смог бы он, Кузьма, чужого ребёнка воспитать. А вот как быть теперь с Аглаей, он не понимал, что делать, коли она вернётся?

Но шли недели, потом месяц, второй, а жена всё не возвращалась из больницы. Сам Кузьма навещать её не ездил – он не знал, что ей говорить, как на неё смотреть и вообще, как вести теперь себя с ней.

И вскоре узнал он от председателя, что Стеша выписывала для Аглаи справку о том, что ей разрешено покинуть деревню для проживания и работы в городе. Обомлел тогда Кузьма, стал орать на Сазона Евдокимовича, что тот не имел права такую справку выписывать, он, Кузьма, муж Аглаи, у неё семья, как он посмел без его согласия такую справку дать?!

Но Сазон Евдокимович тоже не робкого десятка.

– Сядь! – гаркнул он так, что Кузьма тут же на стул опустился – орёт он тут! Коли ты муж, и жена тебе люба, собирайся, да езжай в город, ищи её там! Если тебе надоть! Она просила – я выписал справку, а дальше сами разбирайтесь! Или я должон вашу семейную жизнь склеивать?! Захотела Глашка уйти, значит нужда у ей в этом, у нас в стране не рабовладельческий строй, чтобы я её тут силком держал!

Кузьма, конечно, прекрасно понимал, какую цель преследовал Сазон, когда такую справку выписывал его жене, вся деревня слухами давно уже полнилась, что дочь его, Софья, не ровно дышит в сторону Ваньки, Демьянова сына, с которым Аглая любовь крутила. А тут, значит, он для своей дочурки дорогу к Ивану освобождает, ничего удивительного.

Выскочил из его кабинетика злой, как чёрт, пришёл домой, взял литр самогону, да уединился в мастерской. Не выдержали нервы, стал там всё крушить, рушить, сметал с рабочего станка на земляные полы бутылочки с растворами, заготовки, да шерсть валяную, матерился при этом так громко, что из дома, испуганная, прибежала его мать.

Досталось и ей. Не умел Кузьма понять, что во многих вещах он сам виноват может быть, а потому обвинял во всех своих бедах всех вокруг, кроме самого себя.

Оттаскал её за седые космы, приговаривая:

– Ты чего же, старая дура, мне не поперечила, когда я Глашку стегал, а? Чего не поперечила, не заступилась за неё? Можа, она и не ушла бы от меня!

– Да ты что, сынок! – причитала старуха – да как же я могу, ты ить хозяин в доме! Заступаться бы я стала, ты бы вовсе меня убил!

С тех пор стал Кузьма пить самогон, как не в себя. Пил один, плакался неизвестно кому о судьбе своей, пропавшей, винил себя в том, что с женой случилось, каялся перед Господом, что не будет он так больше, просил вернуть себе жену. И абсолютно не осознавал, что для того, чтобы вернуть Аглаю, нужно хотя бы начать делать хоть какие-то шаги – самому. Хотелось ему, чтобы разрешилось всё без его участия, и думал он, что не сможет она в городе, вернётся рано или поздно, со злорадством думал, что приползёт Аглая на коленях, умоляя его принять её обратно.

Но шло время, а Аглая всё не появлялась. Кузьма ещё ниже опустился под тяжестью своего горба, на него словно давила печаль-тоска какая-то, он ещё хуже стал пить самогон и совсем превратился в старика, страшного, скрюченного, с небритым лицом, бородой и давно не стриженными волосами.

Когда узнал он, что Игнат в больнице и ноги ему отняли, подумал про себя равнодушно: «Так тебе и надо, старый хрен. Видать, не за просто так тебя эдак вот Господь наказует.».

А вскоре и к нему в дом постучалась беда – слегла мать. Кузьма тогда протрезвел ненадолго, как мог, ухаживал за родительницей, со страхом думая, как же он останется один, если она вдруг уйдёт. Но ничего не помогло – мать вскорости умерла, и остался горбун в одиночестве.

И стал пить ещё сильнее, так как теперь и вовсе был одинок. Пил и плакал, жалуясь неизвестно кому на свою горькую долю, жгло его чувство вины перед Аглаей и матерью, хотелось всё вернуть назад, чтобы исправить свои поступки, но это было невозможно.

Пару раз он издалека видел приехавшего на побывку Ивана, и ненавидел его ещё сильнее. Казалось ему, что Иван очень быстро и из корыстных побуждений переключился на председателеву дочь и злорадствовал про себя Кузьма, что вот и Ивану Аглая не досталась, и недостижима она для него теперь.

А вскоре появился у него собутыльник, тот, кто ему и был нужен, с кем можно было поговорить на какие-то отвлечённые темы, чтобы не думать о матери, которая в последнее время часто ему во снах являлась, и о Аглае.

Игната привезли из больницы домой, обе ноги ему отрезали по бёдра, и теперь они ждали очереди на изготовление протезов, хотя Игнат и был против этих «бесовских штучек». Но Анна пригрозила ему, что соберёт детей и уедет к себе в деревню, и обслуживать его не станет, если он не начнёт хотя бы пытаться жить по-новому и привыкать к себе такому, какой есть. Хотя было маловероятным, что Анна уйдёт от мужа – Игнату назначили пенсию по инвалидности, и, хотя оставался он таким же скупым, как и раньше, и выделял Анне небольшую сумму, за которую требовал тщательного отчёта, а остальное куда-то складывал, лучше ей было всё-таки при муже, чем без него.

Как-то раз, увидев вечером свет в их доме, Кузьма, который бесцельно бродил по деревне, уже «тяпнув» с утра, решил зайти и проведать Игната.

– Здоров будете! – переступив порог, сказал он и помолился на образа в «красном» углу.

– ЗдорОво! – протянула Анна – какими судьбами?

– Игната проведать.

– В опочивальне он.

Игнат лежал на кровати, укрытый полушубком овчиной наружу и смотрел в потолок. Заросшее щетиной лицо было злым и неприветливым, но при появлении Кузьмы он оживился и повеселел.

– О, зятёк! Ну ты как, давай, рассказывай!

Кузьма неуверенно начал что-то бормотать про смерть матери, а потом осторожно спросил, не знают ли они что-то про Аглаю.

В разговор вступила Анна.

– Она выше этажом лежала. Я хотела её проведать, но меня какая-то чокнутая с её палаты даже на порог не пустила. А потом доктор подошёл и сказал, чтобы я вообще в отделение не смела приходить.

– А чё так? – удивлённо спросил Кузьма, насторожившись.

– Да хто их, дохтуров, знает – ответила Анна – сказали, волноваться ей нельзя.

– Кузьма! – перебил жену Игнат – а не найдётся ли у тебя… чего для души?

Горбун сразу понял, о чём Игнат ему сказать пытается.

– Найдётся! – повеселел он и достал из кармана бутылку самогонки.

– Анька! – крикнул Игнат – закуски, быстро!

– Игнатушка, а можа, не надо? – слабо пыталась возразить женщина – врач не велел…

– Много они, врачи твои, понимають… Пошевеливайся давай!

Анне ничего не оставалось, как собрать в комнате, около кровати Игната, закуску и лафитники.

С тех пор стал Кузьма частым гостем в доме Игната, и никогда его визиты не обходились без бутылки самогона. Сначала они пили молча, иногда перекидываясь парой фраз о делах в деревне, да сплетничая о людях, потом стали плакаться друг другу на свою жизнь, потом разговаривали об Аглае. А в один из вечеров, когда они особенно сильно напились, Игнат вдруг опустил кудлатую голову себе на руки и пьяно зарыдал, повторяя:

– Я это, я, Кузьма, подонок! Это я дочушкину жизнь погубил, я! За то меня сейчас Бог и карает!

– Ты о чём это, дядька Игнат? – посмотрел на него Кузьма мутными, пьяными глазами – ты-то тут при чём?

Игнат склонился к нему и, дыша перегаром и чесноком в лицо, зашептал:

– Я Глашку снасильничал тогда, я! Но я не виноват, Кузьма! Пьяный был и мне показалось, что передо мной Таська моя, покойница. Дюже Глашка на неё похожа! И дитё она от меня понесла!

После таких речей Кузьма протрезвел словно. Отшатнулся от Игната, глядя на него, как на сумасшедшего, спросил:

– Правда это, нет ли? Или ты спьяну чушь такую несёшь?!

– Вот те крест!

Не в силах даже смотреть на этого человека, который погубил свою дочь-красавицу, горбун отшатнулся и кинулся прочь из дома тестя. Игнат остался один.

Кузьма шёл по улице, выделывая ногами кренделя. Сначала он было решительно направился к дому председателя, чтобы сообщить ему о признании Игната, но потом подумал: «Куды я в таком виде? И не поверит он мне. Протрезвиться сначала надоть. А завтра итить.»

Он пошёл к своему дому. В голове его не укладывалось то, что сказал ему Игнат. Может, врёт? Но зачем ему так на себя наговаривать?

В это время Анна, которая слышала весь разговор, вошла в комнату мужа. Он храпел, широко открыв рот.

– Игнат! Игнат! – стала она расталкивать его – Игнат, проснись!

Он наконец открыл один глаз, посмотрел на неё:

– Чего случилось?

– Ты что горбуну наговорил? С ума сошёл, что ли? Он же к председателю пойдёт!

– Не пойдёт! – усмехнулся Игнат – у него у самого рыло в пуху! Он ведь Глашку лупасил… Да и времени много прошло. Если Глашка тогда скрыла – сейчас тем более ничего не скажет.

– Ну, и дурачок же ты, Игнат! Он по пьяни кому сболтнуть может! Зачем треплешь о таких вещах? Мало того, что ног нет, так ты ещё в тюрьму захотел?

Но Игнат махнул рукой и опять захрапел.

Анна же так и ворочалась, не могла заснуть. В голове крутилась одна мысль – что же делать теперь, как отвести беду от мужа?

Волновало её скорее даже не это – не станет мужика, заберут его в тюрьму – не видать ей его пенсии, не на что будет детей кормить. Промаявшись до четырёх часов ночи, она вышла на крыльцо и села на холодную деревянную ступеньку. Как быть? Что делать? Ведь как пить дать – по пьяной лавочке Кузьма может кому угодно проболтаться о словах Игната.

Встала и направилась в сторону сарая. Взяла бутыль с керосином, дома переоделась в более тёмное платье, голову повязала платком тёмным, и отправилась к дому горбуна.

Осторожно толкнула ворота, стараясь не скрипеть, вошла в открытую дверь дома, убедилась, что Кузьма спит. Вышла, дверь тщательно снаружи подпёрла, окна ставнями наглухо закрыла. Плеснула на дверь и окна керосину, кинула по зажжённой спичке.

Сухое дерево занялось быстро, схватилось жгучими всполохами пламени. Огненные языки лизали его с удовольствием, уползая всё выше и выше, поднимаясь к крыше, а оттуда к небу. Стремительный натиск огня было уже не остановить.

Боясь встретить кого-нибудь по дороге, Анна углубилась в лес, обошла деревню, и вышла аккурат у своего дома, пробралась через заднюю калитку и легла спать, на этот раз она была спокойна, и ничто её сна не нарушало.

Кузьма же так и не смог выбраться – после попойки с Игнатом и услышанных новостей он спал так крепко, что совершенно не почувствовал, как запахло дымом, и страшный, предсмертный крик вырвался из его горла только тогда, когда безжалостный огонь подобрался к нему вплотную со всех сторон.

Наутро Анна, вышедшая к колодцу якобы за водой, а на самом деле, чтобы узнать последние новости, услышала от баб, что горбун напился и сгорел в собственном доме.

Приехавшая на место пожара милиция ничего подозрительного не обнаружила, поспешила выписать заключение о том, что горбун был пьян и уснул с самокруткой, и уехала в райцентр – там были дела посерьёзнее, чтобы заниматься ещё этим горбуном, одиноким и никому не нужным.

Часть 17

Наташка крутилась перед зеркалом в новом платье, сшитом Аглаей. Платье было приталенным, с открытыми руками и скромным декольте, но вот пышная, многослойная юбка делала его просто воздушным и летящим. Наташкины маленькие руки были украшены тонюсенькими сетчатыми перчатками, огромные глаза горели восхищением, видно было, что она очень нравится себе.

Подскочила к Аглае, расцеловала в обе щеки, закружила по комнате.

– Ой, Глашка, ну и талантище же ты, ну и талантище! Недаром тебя Францевна всем в пример ставит! Слушай, сшей себе такое же, в магазине ткань выбросили, как эта, только цвет такой, нежно-розовый и совсем неяркий, огромными пионами по всей ткани! Тебе пойдёт!

– Спасибо за совет, Наташа, но я предпочитаю более скромные наряды.

– Ну и дурочка! С твоей-то фигурой?! Чего стесняться? Так и будешь в монашку рядиться? Надень уже что-нибудь поярче! Тебя Францевна уже на показы зовёт, чтобы ты на девочек смотрела, а ты среди них – ну чисто домработница!

– Наташ, ну хватит! Я подумаю, правда, обещаю тебе. Но пока я не расположена к таким нарядам.

– И походка у тебя, как у модели – нашим бы ещё поучиться! – вторила своё Наташка – если не сошьёшь себе такое, я обижусь!

– Хорошо, сошью – рассмеялась Аглая – только отстань от меня сейчас, ладно!

Раздался стук в дверь и голос коменданта произнёс:

– Аглая Калашникова, тебе письмо! Только что принесли!

Аглая высунулась за дверь, спросила:

– Тётя Валя, чай будете?

– Нет-нет, милая, вот письмо тебе, у меня дел много. Но как-нибудь обязательно зайду к вам почаёвничать.

– Только заранее скажите – весело сверкнула глазами Аглая – я тарок с творогом напеку.

Её увлечением, помимо шитья, было угощать всех вокруг шедеврами собственного приготовления.

Она посмотрела на письмо – от Стеши. Интересно, что пишет подруга, они вроде виделись не так давно, что ещё могло случиться.

Развернула в нетерпении конверт, села за круглый стол, стоящий посреди комнаты. Наташка стояла за её спиной, ей тоже было интересно, а у Аглаи не было от неё секретов. Она читала письмо, покусывая полные, красивые губы и наконец, бросив его на стол, задумалась. Лицо её вмиг стало мрачным.

– Что случилось? – Наташка испуганно посмотрела на подругу и взяла письмо – Аглая, ты что, расстроилась, что ли?

– Да нет – каким-то странным, вялым голосом произнесла девушка – сколько я от него настрадалась, Наташа. Просто… это страшная смерть, понимаешь.

– Ха! – Наташка сложила руки на груди – Аглая, он вполне это заслужил! Не надо его жалеть!

– А я и не жалею. Сколько слёз я от него пролила! Замуж выходила, думала – может, хоть он ко мне отнесётся ни как к собаке, а как к человеку, сам же настрадался в этой жизни. А потом – только пуще прежнего ненавидела, когда он меня то ремнём, то сапогами. А когда поняла, что беременна, всё надеялась – авось, ударит так, что выкину? Специально живот подставляла…

Глаза Аглаи наполнились слезами при страшных воспоминаниях. Наташка обняла её, прижала голову к своему животу и начала целовать в макушку, успокаивая.

– Всё, Аглаюшка, не вспоминай, ни к чему тебе это. И на похороны не вздумай ездить, слышишь?!

– Да ты что? – девушка со страхом посмотрела на подругу – что б меня в деревне камнями забили? Это образно, конечно, не забьют они меня…

– Ладно! – весело сказала Наташка – пойдём, нам на работу пора!

– Ты что, так в этом платье и отправишься?

– А почему нет? – удивилась Наташка – да мне все обзавидуются!

– Оно больше для театра, кино, выставок – пыталась возразить ей Аглая.

– Глупости! – подруга махнула рукой и сморщила носик – такую красоту никуда не стыдно надеть!

На улице на Наташку смотрели все – от мала до велика, а та шла гордая, как настоящая принцесса, высоко подняв голову со своей аккуратной стрижкой и вышагивая звонкими каблучками так, словно шла по подиуму.

Одна из проходящих мимо девушек даже остановила их:

– Девушка, откройте секрет – где взяли такое платье?! Пожалуйста!

Казалось, она сейчас на колени перед Наташкой рухнет. Но та победно улыбнулась:

– А никакого секрета нет. Его сшила моя подруга, Аглая. Рядом со мной стоит.

Аглая тут же засмущалась, но незнакомка вдруг взяла её за руку и заговорила быстро, скороговоркой:

– Неужели это правда?! Вы не представляете, как талантливы, просто не представляете! Я вас прошу – не откажите мне в просьбе, сшейте такое же, умоляю!

– Ну, девушка! – бойкая Наташка не давала и слова Аглае вставить – это очень кропотливая и сложная работа, сами понимаете, авторская. Вы ведь знаете, что такое бесплатно не делается.

– Конечно, я вам заплачу! – сказала незнакомка – естественно, что это будет не бесплатно! Когда я могу прийти?

– Я занята на этой неделе – смутилась Аглая – приходите в воскресенье, я сниму с вас мерки и скажу, сколько и какой ткани нужно купить.

– Я внесу вам аванс, пятьдесят процентов – произнесла девушка – чтобы быть точно уверенной, что вы закончите моё платье. Спасибо.

Аглая дала ей адрес, и они тепло попрощались.

– Ты что? – возмутилась она, глядя с удивлением на Наташку – узнает Капитолина Францевна – убьёт меня!

– А кто тебе сказал, что она узнает? – хохотнула Наташка – и потом – за что убьёт? Работаешь ты хорошо, всё успеваешь, столько сил вкладываешь. А деньги тебе не лишними будут. Это действительно тяжёлый труд, Глаша, и он должен быть хорошо оплачиваемым. Поэтому бери с этой девушки по полной, по ней видно, что она не бедствует.

– Я что тебе, ростовщик какой? – возмутилась Аглая – не хочу я пользовать людей!

– При чём тут ростовщик? – опять сморщила нос Наташка – ты начинающий и очень талантливый модельер, Аглая – она остановилась – и я верю в тебя.

– Спасибо – Аглая с благодарностью взяла подругу за руку – чтобы я тогда без тебя делала, Наташа? Когда в больнице оказалась. Сейчас и подумать страшно, что, не будь тебя, мне пришлось бы вернуться к Кузьме и дальше терпеть.

– Синяки сходят с тела и заживают, Аглая, но они остаются на сердце. Не советую тебе забывать всё, что ты пережила из-за отца, из-за Анны и из-за него, Кузьмы. Ты добрая душа, и тебе может прийти в голову простить. Вот тут я тебя действительно не пойму.

Когда они пришли в мастерскую, коллеги-девчонки тут же обступили Наташку и Аглаю. Когда Наташа рассказала им о платье, они тут же кинулись к Аглае и стали уговаривать её сшить им тоже такие же наряды.

– Э, нет, девочки! – быстро урезонила всех Наташка – у Аглаи пока не будет на это времени. У неё здесь работа, учёба, да ещё она шьёт платье одной девушке. Если она ещё и за ваши возьмётся – вообще спать не будет.

Они договорились, что закажут позже, когда Аглая освободится, довольная же Наташка шепнула ей, что пока щеголять ей в таком платье одной.

На их громкий щебет спустилась Капитолина Францевна, и тут же спросила:

– Дамы, а что тут происходит? Почему все до сих пор не на своих рабочих местах?

Толпа расступилась, и женщина увидела Наташку в её красивом, воздушном наряде. Критично осмотрела со всех сторон, повернулась к Аглае:

– Узнаю руку мастера – и невозмутимо стала указывать на некоторые недочёты – вот здесь можно было вытачку поглубже сделать, здесь, по подолу, пустила слишком длинный стежок, надо поменьше ставить, тут надо было сделать по паре защипов, Аглая, наряду со сборкой, тогда юбка легла бы на подъюбник куда более мягче.

Аглая внимательно слушала и кивала, пока наконец Наташка возмущённо не остановила их:

– Да вы что?! Это же моё идеальное платье, зачем про какие-то мелочи?!

Все рассмеялись над её забавным лицом, а Аглая сказала:

– Наташ, я нисколько не в обиде. Наоборот, очень благодарна Капитолине Францевне, потому что её советы помогают мне совершенствоваться.

На том они и разошлись. Наташка так бы и осталась работать в своём платье, ей совсем не хотелось его снимать, но Аглая начала смеяться над ней:

– Ты, может, и спать в нём будешь? – потом посерьёзнела – Наташ, ну истаскаешь быстро! Когда я ещё такое сошью?

И Наташка, что-то недовольно бурча под нос, начала переодеваться.

...После разговора с бабкой Пистей у Сони было уже не такое хорошее настроение. Она шла домой задумчивая и хмурая, ей не хотелось ни с кем встречаться и разговаривать.

Дома она принялась за дела в огороде, покрикивая на Мишку, который, не выдержал и буркнув:

– Ну и характер у вас, Софья Сазоновна! – ушёл к Демьяну на задний двор помогать чистить стайки.

Закончив дела в огороде, Софья уединилась в комнате. Перед ней лежало письмо Ивана. Он написал ей первый – о службе, о том, как проходят его дни, как скорее хочется вернуться домой. Письмо было простым и ни в одной фразе он не писал девушке о своей любви, видимо, боясь спугнуть её. Ждал, что, возможно, от неё придёт послание более ласковое…

Задумчиво перечитав письмо, Софья убрала его под подушку, а сама устроилась на кровати, думая о том, что же ей делать. Обычно деревенские бабы делали так, как говаривала им Пистя, потому что старуха знала всё, и всё видела. Но Софья хотела стать счастливой и сделать счастливым Ивана, и разумно рассуждала, что счастье это – только в руках самого человека. А потому она, с одной стороны, тряслась от страха, думая, что если не исполнит Пистин наказ – погубит и свою жизнь, и Ивана, а если исполнит, то возможно, да не возможно, а точно – встретит того, кто будет действительно любить её.

– Сонюшка! – заглянула к ней Марья Степановна – пойдём вечерять!

– Не, маманя – отозвалась Соня – не хочу.

Марья Степановна подошла и села рядом с дочерью.

– Ну-ка давай, рассказывай, чё опять случилось? Вижу же – сидишь понурая.

– Ничего-то от вас, маманя, не скроешь – вздохнула Соня.

Та рассмеялась:

– Так ты, дочушка, с моё поживи, тоже будешь родных детей, как книгу, читать!

– Я у Писти была.

Марья Степановна охнула и приложила руку к груди:

– Ты зачем к ей пошла, дочушка?

– Хотела спросить её про нас с Иваном.

– И что же она сказала?

– Что если пойду за него, то сама несчастной буду и его несчастным сделаю, мама.

Марья Степановна вздохнула:

– Дочка, Пистя, можа, всё и верно говорит, но не всем. В семье многое от самих людей зависит, понимаешь? От бабы в большинстве. Вот нарожаешь Ивану быстро ребятишек – и никаких сомнений в его любви к тебе у тебя не останется. Мужики – они на детей падкие, а коли стерпится – то и слюбится, я тебе уже про то говорила.

Соня покачала головой:

– Ой, нет, мамка! Пистя сказала, что такую любовь, как у Глашки с Иваном, ничем не разрушишь.

– Доча, доча, коли ты Ивана любишь, не позволяй словам какой-то древней старухи счастье ваше разрушить. Коли ты будешь счастлива – он тоже будет, а любви твоей на вас двоих хватит. Если он будет это видеть – и сам вскорости тебя полюбит…

И хоть остались в душе Сони сомнения, она всё-таки на письмо Ивана ответила – немного холодно, да сухо, решила, что, если всё у них с перепиской сладится, дальше видно будет, идти ли им вместе по жизни рука об руку.

...– Капитолина Францевна! – в цех влетела девушка-модель, одна из тех, кто на показах выходил на подиум – Капитолина Францевна! Настя ногу подвернула! Только что, когда второй круг прогоняли!

– Да вы что? – взорвалась та – через полчаса выход! Как она умудрилась?

– Нога скользнула – чуть не плача, ответила девушка.

Они побежали в зал для показов.

– Аглая! – крикнула Капитолина Францевна – иди с нами!

Настя сидела на ковровой дорожке и стонала. Лодыжка её опухла и туфельку на высоком каблуке пришлось снять. Она уже была не в том платье, которое должна была показывать на дорожке.

– Скорую, быстро! Похоже, очень сильный вывих!

– Капитолина Францевна, а с показом-то что? – наперебой стали твердить девушки, глядя на свою начальницу – что будет теперь? Может, это платье на другой показ оставим?

– Нет. Нет, так нельзя! – решительно сказала та, оглядываясь по сторонам и словно бы ища выход.

Потом вдруг задумалась, а вскоре на её мрачном лице появилась какая-то решимость.

– Аглая! – позвала она – быстро одевайся!

И кинула ей платье, которое сама Аглая и шила для этой коллекции.

Часть 18

– Капитолина Францевна! – воскликнула Аглая – о чём вы?! Я… Я не могу!

Женщина подошла к Аглае, отвела в сторону и взяла её за плечи:

– Аглая, послушай… Послушай меня… Всё будет хорошо! Ты должна это сделать, и у тебя получится, я уверена. В зале сидят очень важные люди. Только, ради всего святого, не подумай, что я тебя использую. Но ты сейчас нужна мне, чтобы спасти этот показ. Тебе не нужно бояться, ты пойдёшь в паре с Катей, если что, она тебя подстрахует, я накажу ей. Пожалуйста!

Аглая глубоко вздохнула и крикнула громко за спину Капитолины Францевны:

– Катя!

К ним подошла та самая девушка, которая оповестила о том, что Настя подвернула ногу. Капитолина Францевна посмотрела на Аглаю, на девушку и сказала:

– Катя, есть несколько минут – Аглае нужно показать, как ходить, пойдёт она с тобой в паре. Подберите обувь на максимально невысоком каблуке. Покажи ей походку, хоть немного. Очень быстро тон на лицо, подведите глаза хотя бы «стрелками»…

– Хорошо! – Катя закивала – Аглая, пойдём!

Они ушли в какую-то подсобку, где Катя, то и дело сетуя на то, что она, Аглая, деревянная по пояс, попыталась немного показать ей, как ходить.

– Походка у тебя отличная, но я прошу тебя – не сутулься! Подбородок вперёд, поворот изящнее, ногу вперёд чуть –чуть совсем, а не как шаг у слона, и изящно, сначала плечами, Аглая – говорила Катя – вот так! Это уже какой-то результат. Всё, надевай платье! Я пойду, подберу туфли.

Она принесла Аглае голубые туфельки на «невысокой», как ей казалось, шпильке. Аглая же, надев туфли, встала и просто ахнула:

– Катя! Я не смогу даже двинуться в них!

Катя взяла её за руку.

– Пойдём!

Она уверенно показала Аглае, как надо правильно ставить ногу и как наступать так, чтобы не подвернуть стопу, они закончили за пару минут до того, как начался показ.

Их выход был третьим. Катя быстро шептала ей:

-Держись рукой за перила, но очень аккуратно, сверху клади руку, чтобы не было ощущения, что ты в перила вцепилась, ногу ставь немного вперёд, словно идёшь по нитке, сначала на пятку ставь, потом носок, так ты не упадёшь. И смотри вперёд – поверх голов…

– О, Боже! – Аглая посмотрела на Катю – Катя, я упаду!

– Да не упадёшь, не бойся! Просто двигайся так, как ты ходишь, и всё! Очень естественно всё делай. Всё, пойдём, пора!

Они поднялись по невысокой лестнице, и Аглая увидела где-то там, впереди, за портьерами, множество людей, которые смотрели прямо перед собой на красную ковровую дорожку.

– Кошмар! – прошептала она – Катя! Я не смогу!

Но было уже поздно. Пришло их время выходить, сначала нужно было спуститься вниз по лестнице, пройти по «языку», как называли подиум, и вернуться назад.

Не чуя под собой ног, Аглая, улыбаясь механической, словно приклеенной, улыбкой, спустилась вниз по лестнице, стараясь идти шаг в шаг с Катей, лестница казалась ей ужасно высокой, и она молилась только об одном – скорее пройти по «языку». А вот и он! Шаг в шаг с Катей, так, чтобы не отставать и не бежать вперёд. Разворот через левое плечо и ещё один, и ещё…

Аглае казалось, что её голова кружится от этих поворотов-разворотов, множество глаз наблюдали за ней, она видела вспышки фотоаппаратов, которые видела ранее только со стороны, из-за портьер, когда следила за девушками, вышагивающими по дорожке в платьях, созданных её руками.

Она видела видеокамеру, которая фокусировалась и на ней в том числе, и думала про то, что, скорее всего, это её персональный стыд и позор – она ведь дилетант, не умеет как следует двигаться, поворачиваться, улыбаться.

Наконец, это мучение закончилось, они с Катей спустились вниз, и та пожала ей руку:

– Ну, ты молоток, Аглая! А говорила, что не сможешь! Опытные теряются, а ты прямо сразу, как профессионал!

Подошла Капитолина Францевна:

– Ты не представляешь, как выручила нас. Всё было очень неплохо. Улыбка была немного натянутой, а так, вообще, всё было очень хорошо, практически без замечаний.

Подскочила восторженная Наташка, целуя Аглаю в щеки:

– Мы, как узнали – затараторила она – сразу с девчонками смотреть побежали. Ты была… просто неповторима!

– Да ну вас! – смутилась Аглая – у меня сердце в пятки ушло, так было страшно! – она повернулась к Капитолине Францевне – простите меня, но я никогда не смогу это повторить.

– Я знаю – ласково сказала женщина – но тебе нужен был этот опыт, Аглая. Теперь ты сможешь понять, как девушки чувствуют себя в твоих платьях, могут ли они показывать их. У бездушных платьев, Аглая, тоже есть душа, как и у девушек-манекенщиц. И у тебя есть душа. Большая, широкая душа, Аглая.

Когда она в гримёрке снимала косметику – её столик находился рядом со столиком Кати – ей вдруг принесли букет.

Скромные хризантемы и гортензии, дополненные ромашками и зеленью – ей никогда не дарили ничего подобного, да вообще не дарили цветов. Хотя… Как это не дарили? Иван носил ей ромашки и полевые цветы в букетах! Но это… было так давно, и это было совсем другое.

«С глубоким чувством восхищения. В. Самойлов» - единственное, что она прочитала в карточке, и это имя ей ни о чём не говорило. Но Катя, которая заглядывала из-за плеча, вскрикнула:

– О, Боже! Это же Владимир Самойлов, он какой-то там помощник замминистра торговли! Молодой, перспективный! Он очень часто ходит на показы, но так редко отправляет моделям букеты. Аглая, похоже, ты понравилась ему!

– Я же совсем не знаю его – буркнула Аглая – и он меня.

– Это совсем необязательно – рассмеялись девушки – познакомиться сможешь и потом, самое главное, что ты понравилась ему. Наверное, попытается ухаживать за тобой.

Он вежливо попросил разрешения пройти за сцену примерно через полчаса после окончания показа, когда Аглая снимала с лица наскоро нанесённую густую косметику.

– Здравствуйте! – подошёл к ней несмело, словно не был уверен в том, что хочет сказать – простите, я не смею… Но вы… Столь прекрасны…

Аглая, глядя в зеркало на себя и поправляя серёжку, сказала:

– О, вы… преувеличиваете…

– Нет – он шагнул вперёд – это я… Принёс цветы… Я… Вы… вот видите, вы сейчас подумаете, что я какой дурачок, но я… Просто теряюсь, когда вижу вас…

– Послушайте – она вдруг решительно повернулась к нему – вы ошибаетесь…

Она взяла букет и сунула его вдруг в руки Кати.

– Эта девушка более достойна вашего внимания, чем я.

Она решительно прошла мимо, повернулась к остолбеневшим девушкам и мужчине:

– Простите, мне нужно идти.

На следующий день Катя, стоя у её раскроечного стола, выговаривала ей:

– Аглая, ну ты чисто дурочка! Весь вечер Самойлов пытал меня о том, что ты за личность. И почему ты так с ним поступила! А мне и сказать нечего!

– Катя! – воскликнула Аглая – у тебя был шанс привлечь его внимание! И ты могла бы это сделать намного лучше меня!

– Да он видеть никого не хочет, кроме тебя, мне кажется! – с азартом сказала Катя – слушай, Аглая, мы тебя таким образом скоро замуж отдадим!

Аглая проигнорировала это заявление Кати. Посмотрела на неё:

– Я тебя прошу, если в следующий раз встретишься с ним, дай ему понять, что я… не одна…

Она вышла, а девушки, переглянувшись, покрутили пальцем у виска – как так, сам Самойлов, а она – «не одна…»

Дома ей выговаривала Наташка:

– Аглая, ты совсем что ли? Такой перспективный парень ходит к тебе, хочет ухаживать, а ты? Что ты творишь?

– Наташ! – решительно пресекла Аглая попытки подруги вразумить её – я в город приехала не для того, чтобы с парнями хороводиться, понимаешь? Я приехала работать сюда, я приехала для того, чтобы забыть всё то, что пережила когда-то, и мне сейчас совсем не до романов с мужчинами.

– Аглая… - начала подруга.

– Нет! И не говори мне ничего, пожалуйста! Я не смогу сейчас себя переломить, понимаешь! И давай закончим этот разговор.

А на следующий день, когда они выходили из ателье, около входа увидели Самойлова. Он стоял в стороне, переминаясь с ноги на ногу, в светлом импортном пиджаке и тёмных брюках, высокий, хорош собой – любая бы позавидовала такому кавалеру. Подошёл к Аглае с Наташей, та быстро скользнула по нему взглядом, потом по лицу Аглаи и произнесла:

– Я вас оставлю, пожалуй.

Самойлов протянул Аглае цветы:

– Аглая, послушайте… Я, может быть, кажусь вам слишком настойчивым, но… Вы мне очень нравитесь, с той самой минуты, как я увидел вас на подиуме, я не могу вас забыть и думаю о вас каждую минуту. Прошу, только не отвечайте сразу… Вы ведь совсем меня не знаете…

– Владимир – она отважилась назвать его по имени – я не хочу вселять в вас напрасные надежды, поймите. Это не нужно ни мне, ни вам. Вы совсем меня не знаете, я обычная деревенская девчонка, живу в общежитии и сейчас я не настроена на какие-либо отношения, поверьте. Даже больше – отношения мне не нужны. У меня за плечами тяжёлое прошлое, которое пока я не могу пережить, поэтому сейчас я не хочу встречаться с кем-либо. Я приехала сюда работать и работать, а если повезёт, то и учиться. И пока ни о чём другом я даже не думаю. Простите.

– Хорошо – ответил он – но может быть… Мы можем хотя бы поужинать вместе? Вероятно, вы бы узнали меня лучше и изменили бы своё мнение.

– Извините, но нет. У меня заняты все дни и вечера, я учусь, работаю и времени иногда не хватает даже на сон. Прошу вас, не нужно настаивать, я действительно не смогу вам сейчас ответить.

– Что же – он понуро склонил голову – я не хотел пугать вас или раздражать своей настойчивостью. Помните, что, если у вас возникнут какие-либо сложности – вы всегда можете ко мне обратиться, а я всегда вам помогу.

– Спасибо вам – Аглая посмотрела на мужчину тепло и участливо – и простите ещё раз.

Наташка так и не унималась:

– Ох, Глашка, будешь потом локти кусать! У нас все девчонки, что портные, что модели – с ума по нему сходят. Он и человек хороший, и перспективен…

– Да ну тебя, Наташа! – рассердилась Аглая – хватит уже, пожалуйста! Пока мне эти отношения даром не нужны.

...Иван вернулся со службы в родную деревню и удивился тому, какую большую работу провернул здесь председатель за три года. Был отстроен новый клуб – большой и уютный, открыта новая школа, отреставрирована маленькая часовня. Через Калиновку проложили новый, удобный мост, дороги аккуратно присыпали мелкой щебёнкой. Появился в деревне и автомобиль персонально для председателя – новенький, с откидным верхом, он сверкал полированными боками около конторы, только вот была одна беда – не нашлось тех, кто мог бы сесть за руль.

Поэтому, когда Иван вернулся, Сазон Евдокимович в первый же вечер пришёл в дом к Демьяну Егоровичу. Тепло поздоровавшись за руки и троекратно расцеловавшись, они уселись за длинный деревянный стол, куда хозяйственная Анфиса Павловна тут же поставила две тарелки дымящихся щей.

– Я чего пришёл-то, Демьян! – начал Сазон Евдокимович – тут твой орёл возвернулся из армии, так вот я хотел чего предложить-то… Кстати, а где он?

– На двор пошёл – хозяйство глянуть – отозвалась Анфиса Павловна.

– А… Так вот, сами знаете, дали в контору машину, а по штатке положен, значится, водитель. Так вот того водителя у нас и нет, а Ванька ваш, я слышал, в армии водить научился. Можа, он пойдёт? Трудодни нормальные там, да и работёнка не пыльная.

– Божечки! – Анфиса Павловна приложила руки к груди – дак он только возвернулся – дайте передохнуть ему хоть, окаянные!

– Цыц! – стукнул по столу кулаком Демьян Егорович – заквохтала, наседка! Мужик он, али нет? Возле твоей юбки ему, что ли, сидеть?! – и крикнул одной из дочерей – Груня, выдь во двор, покликай Ивана!

– Да, кстати! – оживился Сазон Евдокимович – я чего показать-то вам хотел! Тут мода пошла, у моей-то, выписывать по почте всякие журналы, благо, теперь с райцентром связь постоянная имеется, проблем с доставкой нет. Так вот она Софке да себе стала выписывать со всякими там платьями-юбками. Бабы же, их вон, окромя нарядов, ничё и не интересует, скоро сарафаны да кички поснимают, нехристи! Я ей говорю – ладно, Софка, молодая девка, а ты-то куда лезешь, карга старая!

– Ты ближе к делу давай, Сазон! – миролюбиво отозвалась Анфиса Павловна.

– Так вот один-то журнал прямо в городу печатают. Приносят его в этот раз, а там – глядите-ка!

Он кинул на стол чёрно-белый журнал с чертежами, выкройками, да моделями. Журнал был открыт на той странице, которая так интересовала Сазона Евдокимовича. И с этой страницы на них смотрело такое знакомое лицо с выразительным взглядом, аккуратным макияжем, длинными распущенными волосами и в красивом, летящем, с пышной юбкой, платье. Это была Аглая.

И в этот момент в дом вошёл Иван.

Часть 19

Анфиса Павловна испуганно прикрыла фото Аглаи рукой, Сазон Евдокимович сделал неловкую попытку вообще убрать журнал туда, откуда достал – за пазуху, но Иван подошёл, посмотрел на всех своим острым взглядом с прищуром, спросил:

– Ну, чего там у вас?

– Ванюш! – начал председатель – я тут чё пришёл-то…

Но Иван молча убрал руку матери с журнала и посмотрел на фото. Сначала взгляд его оставался непроницаемым, потом глаза вспыхнули удивлением, нежностью и любовью одновременно.

– Ателье Ткацкого Комбината номер один – прочитал вслух Иван мелкую надпись под фото.

Демьян Егорыч подошёл к сыну и помахал у него перед носом сжатым кулаком:

– Не смей, Ванька, слышь, не смей! Не знаешь, поди, чем они, эти финтифлюшки модельные, живут-то?! Вот тем самым и живут! Опозоришь нас и сам опозоришься!

– Да хватит вам, тятька! – заорал Иван – чай, сам с головой, сам знаю, что мне делать надо!

Он вышел во двор, хлопнув дверью. Анфиса Павловна запричитала, сложив полные руки на груди, красный от гнева Демьян Егорович грузно опустился на скамью, закричал на жену:

– Вот оно, твоё воспитанье! Ванюшка то, Ванюшка сё! А Ванюшка вона теперя делает, чё хочет! Гляди-ка, уедет к этой потаскyхе, я тебе самолично последние космы повыдираю.

– Ну, ладно, дорогие, я пошёл, меня Марья…хм… ждёт – Сазон Евдокимович поспешил уйти, чтобы не слышать ссору.

Но Анфису Павловну было не так-то просто напугать. Она упёрла руки в налитые бока и пошла на мужа:

– А ты чего это, стручок старый, тут развопелся, как раненый вепрь?! За что это мне космы?! А можа, тебе надо повыдирать?! Сыночек-то у тебя единственный, твоё енто воспитание такое!

– Да ладно тебе, Анфисушка – примирительно сказал Демьян Егорович – ну, чего ты? Успокойся, Ванятка-то только что с армии пришёл, куды ж он побегёт. Только ты вот что, Анфиса… Поговори-ка с бабами у колодца, мол, так и так, видела в журнале, и, мол, модель она… А дальше бабы сами знают, чё судачить… А судачить они будут недоброе, так что Ванятка и видеть не захочет её.

– Хм! – Анфиса Павловна горделиво передёрнула плечами – ещё чего! Буду я тебе по колодцам сплетни таскать! Ты, Демьян, хуже бабы…

С полатей их разговор слушали смешливые девки, и то боялись, что родители снова поссорятся, то утыкались друг другу в плечи, трясясь от беззвучного смеха.

И хотя Анфиса Павловна была выше того, чтобы с бабами сплетни собирать, скоро вся деревня гудела от слухов про Аглаю. К дому Сазона Евдокимовича то и дело стекались девки да парни молодые, вызывали Софью и просили показать им журнал, а увидев фото своей землячки, начинали ахать и охать. То тут, то там раздавалось:

– Ааах, ты посмотри, Груня, платье-то, платье-то какое!

– Санёк, видал, как кудри крутить надо! Накрути такие своей кобыле – цены ей не будет!

– Матрёна, глянь-ка, у ей глаза со стрелками-то, аж чёрно, да так браво прямо, как по линеечке!

– Сёмка, смотри, смотри девка-то фигуристая! Ох, сорвал кто-то цветочек!

В общем, в эти дни дом Сазона Евдокимовича стал самым популярным в деревне.

Стеша с презрением обходила все эти разговоры – она прекрасно понимала, что думают её односельчане. Фото Аглаи она одна из самых первых увидела у Марьи Степановны, и тихо радовалась за свою подругу.

Когда же в конце журнала самый дотошный обнаружил фразу: «Модели ателье при ткацком комбинате представлены закройщиком-конструктором Аглаей Калашниковой и модельером Капитолиной Францевной, а также закройщиком-конструктором второй категории….», то вся деревня вообще на уши встала. Чуть не спорили и не дрались вездесущие и всезнающие молодые девки:

– Да быть такого не может, чтобы одновременно и закраивала, и показывала! Как это так?! Она же создаёт, и она же по ковру ентому ходить?! Враньё всё это!

– Много ты понимаешь! Можно подумать сама там училась!

– Да уж поболе тебя!

Один Иван после того, как увидел это фото, ни разу никому не высказал, что он обо всём этом думает. Но словно нарочно при нём то тут, то там вспыхивали разговоры:

– Просто так по ковру не походишь, умаслила кого-то Глашка одним местом!

– Модели енти все шалaвы!

– Твоя правда!

Иван старался не обращать внимания на этот трёп. Его волновало другое – как жить дальше и что делать. Если раньше, когда в его жизни была Аглая и её любовь, у него словно крылья вырастали, и он думал, что им, молодым, здоровым и при наличии такого чувства, покорится весь мир, то потеряв её, он словно лишился этих крыльев. Теперь ему не нужны были никакие города, не хотел он больше посмотреть мир, поехать куда-то, учиться.

Потому он согласился на предложение Сазона Евдокимовича, и стал его водителем. Машину он ставил у себя во дворе, и поутру, когда он выгонял её со двора и начинал протирать, вокруг него крутились местные мальчишки, задавая вопросы и с трепетом трогая корпус автомобиля.

Одно тревожило Ивана – самая любимая сестра Стеша избегала его, практически перестала приходить к родителям и старалась меньше находиться там, где могла встретить Ивана. Иван думал, что она презирает его или даже вообще ненавидит, но Стеша испытывала совсем другие чувства – она лишь жалела брата, чувствуя, что больше никогда им не быть с Аглаей, а ещё боялась того, что не выдержит и всё расскажет Ивану. А ведь она дала слово подруге, что не сделает этого, и не могла его нарушить, потому, как бы больно ей не было, она старалась избегать брата.

Несколько раз Иван встречался с Соней, когда приезжал за председателем. Она была всё также хороша со своим нежным девичьим личиком и огромными глазами. Фигурка казалась Ивану немного худоватой, но всё-таки приятные женские округлости в ней присутствовали, и Иван с удовольствием любовался ей, когда видел.

Как-то раз он встретил её аккурат около ворот, можно сказать, чуть не столкнулся с ней. Она вскрикнула от неожиданности, а он произнёс:

– ЗдорОво, Софья! Никак, напугал я тебя?!

– Да уж! – насмешливо сказала она – чуть не столкнул.

– Прости, не хотел. Не откажешь ли сегодня вечером опосля ужина сходить погулять к Калиновке?

Она смотрит на него чуть прищуренным взглядом, словно сомневается, что он всерьёз предлагает ей прийти на свидание, специально медлит, чтобы немного помучить его, потом говорит:

– Хорошо, давай прогуляемся. После восьми приходи сюда, я выйду.

Разговор этот слышит Сазон Евдокимович, который выходит к дожидающемуся Ивану. Чуть послушав, он с довольным лицом возвращается в дом, где хозяйничает Марья Степановна.

– Слышь, старуха! – улыбаясь, говорит он жене – похоже, после Успения свадебку сыграем!

– Да ты что?! – не верит та, прикладывая руки к груди – с чего взял?

– Разговорились оне наконец, он её гулять сёдни позвал, так что давай, матка, помоги ей нормально собраться-то.

– Она дитятко что ли? Взрослая девка, сама принарядится.

А Соня ждёт не дождётся вечера, целый день её девичье сердечко трепещет в ожидании встречи с любимым Ванюшей. Ничего она не может делать – всё валится из рук, ни о чём не может думать, боится только одного – а если не придёт? Хотя разве может он так с ней поступить? Нет, не может, не такой Иван, серьёзный он парень, и ей, Софье, нужно всё сделать, чтобы забыл он Аглаю.

Она тоже то фото, конечно, видела в журнале. Видела и обомлела – Глашка, их, деревенская Глашка – и модель! А когда по деревне слух прошёл о том, что она ещё и имеет непосредственное отношение к созданию этих прекрасных платьев, Соня от злости журнал тот порвала в клочья.

Пока Иван в армии был, она писала ему, конечно, но когда узнала, что видел он то фото с Аглаей, да и скрыть это было сложно, – вся деревня о нём судачила – думала, помчится он в город Аглаю искать. Но потом узнала, что пошёл он к её отцу водителем и успокоилась, видать, действительно Иван остыл к ней, охладел, да и правда, зачем ему такая девка шалапутная, как эта Аглая. Вот она, Соня, другое дело – себя блюла, письма Ивану писала, пусть хоть холодноватые и строгие, но тогда не знала она, как далеко их отношения зайдут, должна была присмотреться сначала.

Сейчас уже другое дело – вот и дожила она до того счастливого момента, когда Иван пригласил её на свидание.

После восьми вечера он осторожно стукнул в её окошко, она открыла створку:

– Обожди чуток. Сейчас платок накину.

Вышла к нему, он оглядел её с восхищением – светлая юбка, широкая, длинная, как в том модном журнале, что печатают для женщин, блузка нежно-голубого цвета, прозрачная, лёгкая, с широкими рукавчиками, сверху платок цветастый на плечи накинут, весь в розах, яркий, волосы распущены – настоящая русалка.

Они пошли к Калиновке, туда, где берег реки окутывала целая поросль молодых берёз. Кто-то соорудил меж двух деревьев лавчонку. Иван подстелил на неё свой пиджак, Софья села, а он стал собирать по берегу душистые, кудрявые ветки иван-чая и ещё каких-то цветов неизвестных. Насобирал, вручил букет Софье, та в него лицом зарылась – смущается.

– Мёдом пахнет – проронила наконец.

– Угу – Иван и сам смущался, чувствовал себя каким-то бирюком, чтобы прогнать это чувство, начал рассказывать Соне о своей службе, о том, как домой возвращался, что видел, где был, как пришлось ночевать в незнакомом городе потому что на нужный поезд опоздал, и как просидел он всю ночь на набережной, любуясь противоположным берегом, усеянным разноцветными огнями.

Когда закончил свой рассказ, спросил:

– Ну, а ты? Чем занималась? Расскажи.

Она встала, обошла берёзу, прислонилась спиной к её стволу:

– А что рассказывать? Я тебе в письмах всё писала. Обычные бабьи хлопоты-заботы, ничего интересного.

– Ну а… ждала?

– Кого? Тебя? А сам как думаешь?

– Сильно ждала?

– Сильно.

– Вот сейчас и проверим – он подошёл к ней, обхватил за талию, прижал крепко к стволу дерева и впился в её губы, обдавая жарким дыханием, чувствуя, как вспыхивает она от его поцелуев, словно береста.

– Сладко… - прошептал он, отстраняясь от неё, а потом резко – Соня, ты замуж за меня пойдёшь?

– А разве ты, Иван, любишь меня? А как же Аглая твоя? Или забыл ты её?

Он не ответил на первый её вопрос, сказал только:

– То, что до тебя было – то быльём поросло. Другой я теперь, Соня, совсем другой. А что Аглая? Она меня быстро забыла, честь свою девичью на поругание отдала, да и ходьба эта в платьях, батька говорит, туда просто так не попадают, а ясно, через чё. Ты знай только, Соня, что я тебя не обижу. Девка ты ладная, хорошая, верная – чего ещё желать. Будем жить семьёй, даст Бог детей – вырастим, в люди выведем…

И думал Иван сам про себя – а не пошёл ли он на этот брак только потому, что так ему удобно, тесть на работу пристроил, девка, уже считай готовая ему, батька дом обещал поставить, если свадьбу играть надумают, чтобы было, куда жену привести. Может, боится он трудностей, не может правде в глаза смотреть, а спрятался за этой вот кем-то построенной для него жизнью?

Он избегал задавать себе эти вопросы, вообще запрещал себе думать об Аглае.

А Софья думала о том, может, права её матушка, говоря, что её, Софьиной, любви, на них двоих хватит?

Ничего она в тот раз Ивану не ответила, но обещала подумать. Только вот настойчивости парню было не занимать, а потому объявили они вскорости родителям, что быть свадьбе после Успения.

...Аглая подтыкала булавками тонкий шифон, который привезла из-за границы подруга Капитолины Францевны, какая-то известная то ли писатель, то ли поэтесса. Они шили платья для новой коллекции, с летящими юбками и длинными рукавами-фонариками.

Внезапно Аглая о чём-то задумалась, потом взяла карандаш, бумажку, и стала быстро рисовать, стирать, что-то черкать, потом опять рисовать. Её лицо осветилось каким-то внутренним светом – это было то самое вдохновение, которое приходило к ней внезапно и в любое время, она даже иногда во сне видела свои модели, а порой рисовала даже в общественном транспорте на клочках бумаги.

Из зала, где обычно проходили показы, пришла усталая Капитолина Францевна. Посмотрела на материал, на Аглаю, сразу всё поняла:

– Ну, показывай, что там у тебя, кудесница!

Аглая показала ей набросок.

– Смотрите, это будет очень женственно! Но нужно что-то… что-то вроде того тянущегося материала, который вы тогда привозили, синий, помните? Только нужен сочно-красный, под цвет вот этого шифона.

Капитолина Францевна согласно кивала, потом показала на прозрачные вставки по всей длине бёдер с боков по юбке:

– Аглая, это слишком откровенно! У тебя вставка закругляется прямо там, где располагается… гм… женское бельё.

– А если найти красивое, кружевное где-нибудь? И потом, есть же шарф…

– Нет, девочка моя, бельё красивое я, может быть, тебе и найду под это платье, но «там» – она многозначительно ткнула пальцем наверх – кто «там» разрешит это на подиум выпускать?

Они ещё немного подискутировали, и отправились по домам – время было позднее.

Комендант в общежитие посмотрела на неё:

– Всё в ателье пропадаешь, Калашникова? И когда ты себе мужа найдёшь? – с улыбкой спросила она.

– С моей работой – никогда – так же улыбнулась ей Аглая.

– Письмо тебе.

Аглая взяла конвертик. От Стеши. Поднялась в комнату – ей уже дали свою, распечатала письмо, быстро стала вчитываться в знакомые строки.

Скупо, в нескольких словах, Стеша сообщала подруге, что вскорости Иван женится на Софье.

Часть 20

– Аглая, ну хватит хандрить – вставай давай!

– Я не могу, Наташа, у меня нет сил встать и что-то делать!

– Не ври мне! Это всё из-за этого Ивана. Твоя деревня никак не может тебя отпустить и продолжает портить тебе жизнь! Прошу тебя – возьми себя в руки!

– Наташ, мне невыносима сама мысль о том, что он женится на Соне!

Наташа присела на краешек кровати, погладила Аглаю по плечу, укрыла её получше пуховой шалью – в комнате было прохладно – и осторожно спросила:

– Тебе невыносим сам факт женитьбы Ивана, или то, что он жениться именно на Софье?

Аглая резко села на кровати и внимательно посмотрела на подругу. Глаза её метали громы и молнии.

– Я люблю его, Наташа, понимаешь, люблю! И мне невыносим факт того, что всё произошло вот так – совсем не так, как мы хотели!

– Аглая, посмотри на всё это с другой стороны. Даже пусть бы не случилось всей этой истории с твоим отцом, пусть бы тебя не выдали за этого горбуна, пусть даже ты бы дождалась Ивана с армии, что бы ты видела потом – мужа, эту вашу деревню, которая никак не развивается, свёкров, которые, по твоим словам, не могли принять тебя, эти вечные стирки, уборки, готовки, уход за огородом и зверьём! Как тебе такое, Аглая? А теперь посмотри на свою нынешнюю жизнь! Через пару лет, когда прогресс, несомненно, пойдёт вперёд, и в первую очередь, в моде и лёгкой промышленности, ты станешь известным, по крайней мере в этом городе, модельером, Аглая! Я не сомневаюсь, что тебе дадут квартиру, возможно, у тебя даже будут какие-то награды, уже сейчас твои клиентки, которым ты шьёшь, готовы носить тебя на руках и выстраиваются к тебе в очередь и ждут, ждут, когда ты освободишься! Да, что я ещё упустила? Скоро ты поступишь в институт, у тебя будет высшее образование, и я даже ни минуты не сомневаюсь в том, что всё это – она повела руками вокруг себя, изображая что-то невидимое – даст тебе ещё больше возможностей в жизни. Ты сможешь путешествовать, зарабатывать будешь столько, что никому в вашей деревне с их трудоднями такое и не снилось. А теперь сравни всё это и скажи – какую бы жизнь ты выбрала.

Аглая подумала немного, потом ответила тихо:

– Жизнь с любимым человеком в любви.

Наташа вздохнула:

– Тогда почему бы тебе не поехать туда и не поговорить с Иваном? И если всё у вас сложится хорошо – разве ты сможешь зарыть в землю свой талант, который раскрылся здесь?

– Нет, я не поеду – сказала Аглая – я не смогу. Мне страшно и больно туда возвращаться, Наташа.

– Тогда возьми себя в руки! – рассердилась подруга – я думала, ты уже пережила всё это, пересилила, переболела, но я ошибалась. Иван – твой камень преткновения, тот человек, который уведёт тебя в никуда, понимаешь. Не совершай ошибки, о которой будешь жалеть потом.

Она встала и вышла из комнаты, а Аглая зарылась в подушку. Слёзы горечи и разочарования не давали ей покоя, она была бы рада сделать своё ещё совсем молодое сердечко каменным и невосприимчивым, но она не знала, как.

В конце концов, она еле-еле заставила себя встать, что-то съесть, глянула в зеркало – ну, и лицо! Хуже, чем у алкаша подзаборного – нос красный, веки опухшие. Рассмеялась вдруг, но смех этот был не смехом радости, а горький смех по ушедшим навсегда надеждам. Что она, в самом деле – Наташа права, ей нужно взять себя в руки и прекратить плакать по мужчине, которого она потеряла навсегда.

Но хандра её не отпускала, хорошо, что были выходные, и она могла просто лежать и бездумно смотреть в потолок, словно искала там ответы на свои извечные вопросы.

В воскресенье вечером в комнату осторожно постучали. Кто бы это мог быть?

– Входите! – крикнула Аглая и очень удивилась, когда открылась дверь и на пороге комнаты показалась фигура Капитолины Францевны. Девушка тут же суетливо вскочила с кровати, поправила платье, волосы – здравствуйте!

– Здравствуй, девочка! – с улыбкой произнесла женщина и осмотрела комнату – хорошо у тебя, уютно!

– Садитесь – Аглая поставила ей стул со спинкой, включила чайник, на столе появилась вазочка с вареньем, с конфетами, вкусное домашнее печенье.

– Спасибо. Да ты не суетись, сядь лучше. Ты знаешь, мне позвонила Наташа. Она… тревожится за тебя… Говорит, что ты плохо себя чувствуешь из-за каких-то сильных душевных переживаний. Она испугалась, что ты даже не сможешь в понедельник выйти на работу.

Капитолина Францевна встала и прошлась по комнате. На рабочем столе увидела рулоны с выкройками, ткани, раскроенные и уже превращённые в почти готовые изделия. Взяла одно из них – костюмная ткань ярко-синего цвета, явно недешёвая, скорее всего, привезённая «оттуда», внимательно осмотрела швы и стежки, все детали, улыбнулась:

– Ты действительно талантлива и имеешь безупречный вкус, Аглая.

Она села напротив девушки на стул, внимательно посмотрела ей в глаза:

– Как думаешь, почему я до сих пор одна? Почему у меня нет мужа, детей, и я вся в работе? Я тоже когда-то была молода, Аглая, молода и очень влюблена…

– А почему вы решили… - начала девушка.

– Деточка, мне уже достаточно лет для того, чтобы я могла понять, от чего страдает человек, а тем более такой, как ты, человек! Но стоит ли это того, Аглая? Думаю, ты ещё не скоро поймёшь это. А когда поймёшь, собственный ответ удивит тебя.

– А почему вы…

– Ты хочешь спросить, как так получилось, что я осталась одна? Я расскажу тебе. Я очень сильно любила этого человека, очень. Когда любишь так, складывается ощущение, что вырастают крылья, и ты хочешь жить с этим человеком и дышать им, и тебе не нужен никто, кроме него в этой жизни. Тебе ведь знакомо это, правда, Аглая?

Девушка несмело кивнула.

– Ну, так у меня так и было. Но наше совместное будущее было невозможным ни при каких обстоятельствах.

– Но… почему?

– Всё просто, Аглая – он был иностранцем, немцем. А мои родители были людьми, до гроба преданными нашей стране. Они увезли меня от него, строго-настрого приказав не иметь больше с ним никаких дел. Возможно, я бы ослушалась и сбежала с моим любимым, но я не могла так поступить с моими родителями. Они были уважаемыми людьми, и весь позор пал бы на наш род. Потому я запретила себе думать о Рихарде, и с тех пор по сей день мы с ним не виделись, и я не знаю, где он, с кем он, и жив ли вообще. Но и полюбить я больше никого не смогла, хотя претендентов на мою руку и сердце было более, чем достаточно. Только вот никто из них и мизинца моего любимого не стоил. Я похоронила в себе это чувство, пересилила себя и больше не думала о нём, хотя вспоминаю я его постоянно.

– И вы – не жалеете? – осторожно спросила Аглая.

– Жалею? А что бы меня ожидало дальше, если бы я ослушалась родителей? Может быть, мы бы так и скитались с моим любимым немцем, или каким-либо образом уехали к нему, в Германию. Или жили бы где-нибудь под мостом, бедные, но счастливые… Я не знаю. Наверное, я испугалась тогда, не стала бороться за свою любовь, но сказать, что я жалею – нельзя. Я заменила любовь работой, меня уважают, я создаю прекрасную одежду, я реализовалась в другом, и я могу сказать, что счастлива.

– Ничто не сможет заменить любовь – глухо произнесла девушка, покачав головой – мне жаль, что у вас так получилось. Это очень грустная история.

Капитолина Францевна улыбнулась.

– Нет, Аглая, эта история просто всё расставила по своим местам. Я понимаю, что ты сейчас не можешь взять себя в руки, и думаешь только о нём – о том, кто владеет твоим сердцем, но пройдёт время, а оно обязательно лечит, и ты поймёшь, что кто-то свыше распорядился твоей жизнью так, чтобы ты стала тем, кто ты есть сейчас. А для этого надо было что-то принести в жертву, в данном случае эта жертва – твоя любовь к этому человеку. И потом, подумай сама – почему он не стал бороться за тебя, если действительно сильно любил?

Аглая опустила голову:

–Вы правы – он не стал бороться…

– Вот видишь. Может быть, тогда не стоит переживать о том счастливом прошлом, просто храни эти тёплые воспоминания о нём в своём сердце, а боль со временем притупится… Посмотри вокруг, посмотри на свою жизнь, посмотри на свой талант – разве это не Божий дар, подаренный тебе свыше? Но за этот дар нужно чем-то отплатить, Аглая…

– Жаль, что такая несоразмерная плата – прошептала Аглая, чуть не плача.

– Несоразмерная ли? – спросила Капитолина Францевна.

...Стеша ставила тесто, когда дверь распахнулась и кто-то вошёл в дом. Она даже не повернулась – наверняка Степан или кто-то из детишек. За спиной молчали, тогда она всё же обратила внимание на вошедшего – это был Иван. От неожиданности села на лавку около стола, продолжая молча смотреть на брата.

Какой же он всё же красивый! Золотистые волосы, глаза, правильной формы мужественное, волевое лицо. В армии он возмужал и сквозь простую хлопковую рубаху проглядывали напряжённые мышцы. Стройный, высокий – недаром он считался самым красивым парнем в деревне, и ни одна девка сохла по нему в своё время.

Только вот… Раньше она считала брата смелым и готовым бороться, а сейчас она видела, что он склонил голову, словно перед каким-то непреодолимым препятствием, и идёт тем путём, который выбрал не он для себя. За него выбрали, а ему просто удобно – не нужно делать лишних движений.

Она, наконец, пришла в себя, встала и продолжила своё дело, кинув только брату:

– Здравствуй, Иван!

– Стеша! – он подошёл к сестре и взял её за плечи – ты… избегаешь меня? Ты совсем не приходишь к родителям, и ни разу не захотела видеть меня с тех пор, как я вернулся. Даже на встречины вы со Стёпой не пришли. Я… Мне не хватает тебя, Стеша, я словно потерял близкого и хорошего друга. Мне не хватает твоих успокаивающих глаз и хороших советов. Разве я тебя обидел чем-то, что ты ко мне вот так…

– Сейчас, Иван, горячая пора – урожай, огород, покос, сам знаешь, небось. Да детвора ещё… - попыталась оправдаться Стеша.

– Разве дело в этом?

Она отвернулась, потом спросила его:

– Иван, скажи честно – это тятька с мамкой заставляют тебя жениться на Соне?

– Нет, Стеша, что за ерунду ты несёшь? Я сам… Соня хорошая девушка и мне было бы приятно, если бы вы подружились.

Она повернулась к нему и внимательно посмотрела прямо в глаза:

– Соня, Иван, не твоя судьба. Тебе с ней счастья не построить.

– Но почему? Она отличная девушка, грамотная, письма вот мне в армию писала, красивая, решительная. Она будет хорошей матерью моим детям. Семья у неё приличная…

– Так тебя это в ней привлекает?

– Нет, не только это…

– Иван, ты Соню не любишь, понимаешь!

– Это не главное – глухо ответил Иван – я это теперь понял. Любовь – это боль. Самое главное, что Соня любит меня.

– Как же ты собираешься жить, Ванюша, когда сам не любишь?

– Я любил! – крикнул Иван – и что толку? Был счастлив? Да она, Аглая, разбила мне сердце, понимаешь?! Я больше не хочу так!

– А если она не виновата, Иван?

– Как это – не виновата? Все говорят…

– Мало ли что говорят «все»! Ты мне верь, Иван, я твоя сестра, и я люблю тебя так, как не любят тебя даже родители!

Она помолчала, потом продолжила:

– Это не моя тайна, Иван. Я клятву дала Аглае, что ты никогда не узнаешь об этом. Но ты можешь просто поверить мне, что Аглая не виновата?

– Нет, прости – ответил он.

– Почему?

– Потому что ты самая лучшая её подруга, и ты будешь защищать её.

– Иван, Иван, смотри, не пожалей потом!

– Тогда расскажи мне, в чём дело, что произошло, Стеша!

Стеша опустилась на скамью.

– Я не могу, повторяю же тебе… Не могу!

Иван молча толкнул дверь в сенки, не выдержав, Стеша крикнула вслед:

– Постой! Хорошо, я расскажу, но ты должен пообещать мне, что ни одна живая душа не узнает. Я поклялась Аглае.

Когда Иван выслушал всё, что рассказала ему сестра, он сказал:

– Почему ты раньше не рассказала, Стеша? Сейчас бы ничего этого не было…

– Отмени свадьбу, Иван…

– Как ты не понимаешь? Я уже не могу ничего изменить! Опозорить родителей, опозорить Соню, которая любит меня и ничего плохого мне не сделала?! Нет, я не могу так. У меня есть совесть, сестра.

Стеша смотрела на брата, в глазах её стояли слёзы:

– Прости меня, Иван, надо было раньше рассказать тебе.

– Свадьба послезавтра, и она состоится – ответил Иван – я был бы рад, Стеша, если бы вы со Степаном пришли.

Часть 21

Стеша поняла, что Иван не отменит свадьбу, поняла, да слишком поздно, какую ошибку она совершила, сразу не рассказав ему всей правды. Хотя… Изменило ли бы это что-нибудь для Ивана? Ведь он после армии изменился, стал особо совестливым, привязанным к семье, к родителям.

Если раньше мог где-нибудь на покосе, закончив работу, лежать и бездумно смотреть в небо, а потом, поздно вечером, когда на потемневшем небосклоне показывались сияющие звёзды, повернуться к ней и сказать:

– Эх, Стеша, жизнь-то какая интересная! Так и хочется всю землю, всю планету обойти, посмотреть, как живут другие люди!

То теперь он словно закрылся в себе – уже не манили его ни яркие звёзды, ни чужие земли, ни другие города. Он словно бы погрузился в себя, здесь, по деревне, ходила оболочка Ивана, а душа его словно умерла, и бродит где-то далеко от тела, и нет ей ни покоя, ни удовлетворения.

Как хотелось ей, чтобы вернулся этот прежний, мечтающий Ванюша, которого она так любила, который, несмотря на то, что был младше её, казался ей умнее, гибче, развитее, чем она сама.

И жалко было ей до слёз брата и Аглаю, казалось, что было одно целое и вот – порвалось на две половинки, и теперь эти две половинки никак не могут найти друг друга, и так и будут до конца своих жизней скитаться по земле без счастья, без крыльев за спиной, а потом покинут эту жизнь, так и не став этим единым целым.

Она переживала и мучилась от того, что пошла у Аглаи на поводу и так поздно сказала Ивану о том, что должна была рассказать сразу. Потому она решила поговорить с Соней.

Степану о своём решении сообщать не стала, знала – сдвинет он к переносице густые брови, посмотрит на неё осуждающе и скажет:

– Не лезь, Стешка, не бери грех на душу. Они сами разберутся, а ты ещё виноватой останешься, если меня не послухаешь.

Такая позиция мужа в последнее время всё чаще раздражала Стешу. Она понимала, что он хочет как можно меньше проблем для их семьи, а потому придерживается принципа: «Моя хата с краю», проявляя при этом равнодушие, соразмерное с чёрствостью и даже жёсткостью.

Простая, деревенская женщина, уже несколько лет проживающая в браке, не привыкшая копаться в себе и других, она каким-то особым чутьём стала понимать, что то, что говорит её муж – не есть правильно.

Наверное, потому, что в их деревне наконец построили такую долгожданную библиотеку, и завезли туда много хорошей литературы. Стеша, всё-таки получившая какое-никакое образование в семь классов, стала захаживать туда иногда. Ей нравилась прохладная просторная комната с печуркой, которую летом никто не использовал, но председатель приказал заготовить дров на зиму, со светлыми окнами, обращёнными к лесу, с запахом старых и новых книг.

Она робко, словно стесняясь, осматривала полки, больше всего ей нравился стеллаж, над которым висела самодельная табличка с надписью: «Классическая литература», брала какую-нибудь книгу, старенькая библиотекарь тётя Дуня записывала её в специальную карточку, и Стеша шла домой, опасливо пряча книгу в холщовую сумку, чтобы дома окунуться в волшебный мир чужих жизней.

Дома, в любую свободную минуту она бралась за книгу и читала, читала, пока не приходило время идти на огород или дойку, или заниматься ещё какими-то делами.

Сначала Степан снисходительно относился к этой её «причуде», но как-то раз буркнул:

– Лучше бы делом занялась, чем дурью маяться.

И Стеша стала читать по ночам – уходила в сенки или в дальнюю комнату по зиме, зажигала фитилёк керосинки и при плохом её свете читала, сначала медленно, шевеля губами и задумываясь над теми или иными фразами, потом сама не заметила, как стала читать быстрее.

Из книг она узнавала многое о несправедливости, о равнодушии, о честности, о верности… И казалось, всё больше у неё открываются глаза на всё то, что происходит вокруг.

Потому она и решила пойти поговорить с Соней.

Постучав в окно, дождалась, когда Соня откроет створку и сказала:

– Софья, выдь на пару минуточек – поговорить надо.

– Да заходи, чего ты! – ответила та – я тут… платье примеряю, несподручно мне выходить.

Стеша прошла к ней в комнату, помолившись предварительно на образа в «красном углу», и остановилась в дверях.

Марья Степановна поправляла складки на белом Сонином платье. Платье было простое, самое обычное, но оно подчёркивало хрупкую Сонину фигурку, а украшения тесьмой по груди и подолу делали его нарядным.

«Аглая бы лучше сшила!» - подумала про себя Стеша, но вслух, конечно, ничего говорить не стала.

На голове у Сони был белый веночек с цветами, от него струилась складками длинная фата из простого тюля. В этом наряде она выглядела какой-то слишком бледной и даже болезненной, но Стеша произнесла сдержанно:

– Красивое платье.

Соня сделала знак Марье Степановне, чтобы она ушла, и та сразу же вышла, закрыв за собой дверь.

– Садись! – щёки Сони разрумянились, видно было, что она очень нравится себе – вот, последний раз примеряю перед свадьбой. Ваня приходил к тебе?

– Да. Пригласил на ваше торжество – она постаралась особо выделить голосом слово «ваше» - Соня, я не просто так пришла. Я просить тебя пришла.

– О чём? – Софья удивлённо смотрела на неё.

– Откажись от свадьбы с Иваном.

– Что? Как? Почему? Разве ты можешь просить меня об этом?!

– Соня, послушай, ты ещё молода, неопытна. Иван не любит тебя.

– Я знаю. Я не могу от него отказаться, Стеша, и я всё сделаю для того, чтобы он забыл Аглаю. Возможно, где-то в глубине души у него спят ко мне какие-то чувства и их осталось только разбудить.

– Нет, Соня. Когда я рассказала ему правду о том, что случилось с Аглаей на самом деле…

– Подожди, что это за правда?

– Тебе то знать необязательно, а я не могу рассказать – это не моя тайна, так вот, когда я ему всё рассказала и попросила отменить свадьбу, он сказал мне, что не будет этого делать по причине того, что не хочет позора на родителей и на тебя. Заметь, Соня, не по причине своей любви к тебе, а потому что хочет избежать позора!

– Ты врёшь, Стеша! – со слезами на глазах выкрикнула Соня – врёшь!

– Я никогда не вру, Соня. Иван не сможет полюбить тебя, и будет жить с тобой только из чувства долга. Не делай ошибки – отпусти его, откажись от свадьбы сама. Если сделаешь это – позор на твою семью и на тебя не ляжет…

Соня опустилась на кровать, по щекам её бежали слёзы.

– Нет, я не могу, я люблю его, люблю! И я верю в то, что и он меня полюбит рано или поздно!

Стеша покачала головой и молча вышла, она поняла, что спорить с Соней бесполезно – любовь настолько застила ей глаза, что она не может смотреть на всё это под правильным углом.

Соня быстро накинула на дверь крючок и упала на кровать, уткнувшись в подушку. Марья Степановна попыталась проникнуть к ней, но дочь не открывала, и она, слышавшая весь разговор, подслушивающая его специально, отправилась, немедля, к Демьяну Егоровичу.

О чём уж они там разговаривали втроём – она, отец Ивана и Анфиса Павловна – одному Богу известно, только вот на следующий день, накануне свадьбы, Демьян Егорыч, злой, как чёрт, с утра пораньше пришёл к Стеше. Та сразу поняла, по какому поводу явился батька и с воинственным видом смотрела на него, ожидая, что он скажет.

Но в таких ситуациях вспыльчивый Демьян Егорович говорить не привык – он привык орать, а потому с порога закричал:

– Сyкина дочь, мать твою растудыть! Не получилось Ваньку отговорить, так ты к Соньке побёгла мутить воду, паскуда! Всё не уймёшься! А Ванька, между прочим, уже давно эту прошмандовку калашниковскую забыл!

– Сонька настучала? – насмешливо и ничуть не боясь гнева отца, спросила Стеша.

– Соня бы никогда не сказала! Мать её, Марья Степановна, весь твой трёп слышала, и прибежала ко мне с просьбой урезонить тебя!

– Так урезонивайте! – насмешливо сказала Стеша – только вот что я вам, батька, скажу – вы себя напрасной надеждой-то не тешьте, что Иван Аглаю забыл - это вам, тятька, удобно так думать, а на самом деле не забыл он её, и не забудет никогда. Жаль, что вы его с мамкой таким совестливым вырастили, я бы на его месте сбёгла в город – Аглаю искать.