Quotes from 'Звук и ярость'
– А сколько ему?
– Тридцать три исполнилось, – говорит Ластер. – Ровно тридцать лет и три года.
– Скажи лучше – ровно тридцать лет, как ему три года.
Не тогда безнадежность, когда поймешь, что помочь не может ничто - ни религия, ни гордость, ничто, - а вот когда ты осознаешь, что и не хочешь ниоткуда помощи.
– Продолжайте хотеть, – говорю. – Хотение – вещь безобидная.
Копеечные развлечения врачуют успешней Христа
Нет слов грустней чем был, была, было.
И отчаяние временно и само время лиш в прошедшем.
Тут не Россия, где нацепил бляху — и на него уже управы нет.
Отец говорит, что часы – убийцы времени. Что отщелкиваемое колесиками время мертво и оживает, лишь когда часы остановились.
Человек - сумма того и сего. Задачка на смешанные дроби с грязью, длинно и нудно сводимая к жизненному нулю - тупику страсти и праха.
У нас на Юге стыдятся быть девственником. Подростки. И взрослые. Лгут почем зря. А оттого, сказал отец, что для женщин оно меньше значит. Девственность ведь выдумка мужская, а не женская. Это как смерть, говорит, – перемена, ощутимая лишь для других. А я ему: но неужели же это ничего не значит? А он в ответ: и это, и все прочее. Тем-то и печален мир.
– Ты путаешь грех с неприличием Женщины этих вещей не путают Твою мать заботят приличия А грех ли нет – о том она не задумывалась
