Read the book: «Кисельные берега»

Font::

Глава 1

Замеры обеих чаш мы к январю вели восьмой месяц, и вёл их не один человек, а четверо по очереди. Порядок был такой: нижнюю чашу в подвале мерил тот, кто стоял у решётки, дважды в сутки, прибором и ладонью; четвёртую на прогалине — тот, кто шёл в обход, и тоже дважды, и для неё у нас был второй прибор, казённый, присланный в сентябре по тому самому донесению, которое Веннер написал перед отставкой. Записи сводил Илмет на одну полосу — две линии, красная и чёрная, одна под другой.

К Рождеству в этой полосе было четыреста шестьдесят замеров.

Обе линии шли ровно. Нижняя чаша держала своё прежнее тепло, чуть больше человеческой руки. Четвёртая, зажёгшаяся в мае, горела столбом в две ладони и не гнулась в ветер, и от неё в морозы над кругом стоял пар, видный с ольшаника.

— Господин, я вам должен показать одно место, и оно мне не нравится.

— Илмет, показывай.

— Вот тут, в конце ноября, — произнес он и положил палец на полосу. — Господин, вы ездили в Кальтен на два дня, двадцать седьмого и двадцать восьмого. И вот тут у обеих линий провал.

* * *

Провал был маленький и был он несомненный. За двое суток моего отсутствия нижняя чаша потеряла столько, что ладонью этого было не различить, а прибор различал, и четвёртая просела так же, и обе выровнялись через сутки после моего возвращения. Илмет нашёл это в декабре, разбирая полосу за месяц, и три недели проверял себя, прежде чем принести.

— Илмет, а ты уверен, что это не мороз?

— Господин, я нарочно взял все морозные дни, — доложил он. — Двадцать девятого ноября было холоднее, чем двадцать седьмого, и провала нет. Господин, оно не от погоды. Оно от вас.

Я сидел и смотрел на эту полосу и думал о том, что мне это сказали в мае, и сказали честно, и что я согласился, зная.

Стынет, пока меня нет.

Я тогда услышал это как будущее неудобство, из тех, что обещают и не сбываются, — а нынче оно лежало передо мной двумя проседающими линиями, вычерченными рукой девятнадцатилетнего мальчишки из Стеклянной степи.

* * *

Опыт мы поставили в январе, и поставили его нарочно, с моего согласия и по расчёту Гретхен. Я уехал на неделю — в Кальцы и дальше, к мельнику, по делу, которое можно было решить письмом, — и всю неделю Илмет мерил обе чаши четырежды в сутки, а Гуш стоял ночные смены у решётки и записывал, выходит старый или нет.

Вернулся я на восьмой день и получил три числа.

Нижняя чаша за неделю остыла ощутимо: теперь это чувствовала и ладонь. Четвёртая просела на треть, и столб над ней стал ниже на полторы ладони. А старый за эту неделю выходил дважды вместо семи раз, и оба раза ненадолго.

— Господин барон, я вам посчитала, как вы просили.

— Гретхен, говорите числа.

— По этим замерам выходит, что первые трое суток она почти не теряет, — произнесла она. — Потом начинает, и чем дальше, тем быстрее. За неделю треть. Господин барон, я не умею считать вперёд по трём точкам и врать не стану: может, за две недели половина, а может, и вся.

* * *

Хозяйство между тем стояло, и стояло оно лучше, чем в любой из прежних годов. Девяносто три головы, двадцать шесть видов, зачтённых одиннадцать. Пятнадцать человек и шестеро учеников. Тропа за зиму дала двести шесть прохожих и триста сорок золотых пошлины — больше, чем за все прежние зимы, и причина была простая: слух про второй горящий камень разошёлся к осени, и люди пошли смотреть.

Смотреть мы, понятно, не пускали, и от этого выходило только хуже.

— Господин барон, а можно я скажу про прохожих?

— Тильда, говори.

— Их к весне будет вдвое больше, — произнесла она. — Господин барон, я за зиму стояла у ворот шестнадцать раз и всякий раз кого-нибудь заворачивала. И знаете, что они спрашивают? Не про камень. Они спрашивают, правда ли, что тут барин зверя чует.

* * *

Семейство в клети к февралю выросло, и выросло оно так, что Илария велела ставить вторую. Оба мартовских к году весили по девять фунтов, ели с круга наравне со взрослыми и начали рыть — сперва в подстилке, потом всерьёз, и в январе прошли под стенкой наружу, и Гуш две недели засыпал за ними ход, а потом махнул рукой и сделал им отнорок с решёткой.

Белянка в феврале опять раздалась.

Илария осмотрела её, сосчитала по своему листу и сказала, что если у этой породы срок как в прошлый раз, то ждать в конце марта, — то есть ровно тогда, когда я буду в дороге.

— Тобиас, я вам это говорю нынче, чтоб вы потом не удивлялись.

— Илария, я вернусь к концу апреля.

— Вы вернётесь, когда вас отпустят, — не приняла она. — Тобиас, я вам не в укор. Я вам к тому, что в прошлый раз вы стояли в шести шагах всю ночь, и я, по правде, думала, что вы там и нужны. А нынче выяснится, нужны вы были или мне так казалось.

* * *

Вызов из палаты пришёл девятого февраля, и пришёл он с нарочным, а не почтой.

Гретхен вскрыла его при мне, прочла про себя, потом вслух, потом ещё раз про себя, и только после этого положила на стол.

Слушание по делу держателя Реннельского перехода назначено на двенадцатое апреля шестьсот пятьдесят первого года, в палате, в столице. Явка держателя личная и обязательная. При неявке дело рассматривается без него, и постановление в этом случае обжалованию не подлежит.

Срок рассмотрения не указан.

— Гретхен, а отчего срок не указан?

— Оттого, что они его не знают, — отозвалась она. — Господин барон, по такому делу слушают день, а могут слушать и месяц, и это зависит от того, сколько свидетелей вызовут и сколько раз отложат.

* * *

Считали мы это в тот же вечер, вчетвером, и считали до второго часа. До столицы от нас двести вёрст. Весенним путём, в распутицу, почтой — девять суток в один конец, и это при удаче; если мосты пойдут, то двенадцать. Явка двенадцатого апреля, значит, выезжать не позже двадцать восьмого марта. Слушание — от суток до месяца. Обратно ещё девять.

Меньше двадцати суток не выходило никак.

Больше сорока — легко.

— Господин барон, я скажу первой и скажу грубо.

— Гретхен, говорите.

— Вы поедете, и это не обсуждается, — произнесла она. — При неявке вас лишат держания заочно и без права обжаловать, и тогда вы останетесь тут частным лицом при двух переходах, которые у вас в тот же месяц заберут вместе с землёй. Господин барон, никакая чаша этого не стоит.

* * *

Илария высказалась второй и высказалась против неё.

— Гретхен, вы считаете одно и не считаете другого.

— Госпожа тен Овеск, я считаю то, что счётно.

— Вот именно, — не приняла Илария. — А несчётное я вам назову. Тобиас уедет на сорок суток. Чаша остынет, и, может, погаснет. А ежели она погаснет насовсем, то по ту сторону останутся девятеро, которым эта дверь была последней из семи. И про это в вашей бумаге не написано ни слова, потому что для палаты их нет вовсе.

Гретхен помолчала.

— Госпожа тен Овеск, вы правы, и я вам на это ничего не отвечу, — отозвалась она наконец. — Я вам отвечу другое. Ежели он не поедет — держание заберут, землю продадут, и на этой земле через год будет стоять чужой сторож, который про них и вовсе ничего не знает. Тогда дверь погаснет не за сорок суток, а насовсем.

* * *

Спорили мы после этого ещё неделю и спорили по кругу. Мартин предлагал ходатайствовать о рассмотрении на месте — есть такой порядок, редкий, когда палата высылает двоих в уезд вместо вызова, — и сам же признал, что по делу о свойстве держателя на это не пойдут, потому что смотреть будут на самого держателя, а не на бумаги.

Бернат предложил просто: пусть на время его отъезда у чаши посидит кто-нибудь другой.

Это мы проверили и проверили честно.

Гуш просидел у решётки шесть ночей подряд по четыре часа, не тянувшись, потому что не умеет, а просто сидел и был. Илмет — четыре ночи. Тильда — две, и её после этого Илария прогнала спать силой. Линия за эти дни не переменилась ни на волос, и старый выходил столько же, сколько обычно.

— Господин, мы им не годимся.

— Гуш, это мы и так знали.

— Знали, а надо было проверить, — не принял он. — Господин, теперь у нас это записано, и никто после не скажет, что мы не пробовали.

* * *

Пим в феврале пришёл ко мне с тем, о чём я думал сам и не решался заговорить. Он сел, положил на стол тетрадь и открыл её на последней странице, где у него ведётся счёт ученикам: шестеро нынешних, из них двое взяты в прошлом году из Кальцов, и против каждого — сколько листов написал и по какому предмету.

— Барон, я прошу взять ещё четверых, и я прошу взять их из Овеськи и из-за реки.

— Пим, нам их кормить.

— Их кормить дешевле, чем потом искать людей, — не принял он. — Барон, вы уезжаете на сорок суток, и это в первый раз за десять лет. А я вам скажу, чего вы не заметили: у меня Кемп нынче ведёт младших вместо меня два дня в неделю, и ведёт лучше, чем я в его годы.

Он закрыл тетрадь.

— Барон, школа затем и нужна, чтоб дом стоял, когда хозяина нет. Вы это девять лет говорите про книги. Я то же самое говорю про людей.

* * *

Кемпа я после этого позвал и говорил с ним сам. Ему девятнадцатый, он у нас пятый год, в мае прошлого года он при всех сказал держателю, что тот неверно ведёт свою же книгу, и был прав, а в июне отказался от места писаря в Кальтене и остался.

— Кемп, Пим говорит, ты ведёшь младших.

— Веду, господин барон, два дня.

— А сумеешь все шесть, покуда меня нет?

Он подумал дольше, чем я ждал, и ответил не сразу.

— Сумею, ежели вы одно позволите, — не принял он. — Господин барон, позвольте мне при них говорить, что я чего-то не знаю. Господин Пим так не делает, а я иначе не могу.

* * *

Про обломок в те же месяцы мы делали всё, что умели, и не узнали почти ничего. Показывать его самого я не стал никому, кроме тех четверых, кому показал в сентябре. Вместо этого Илмет сделал с него четыре рисунка в три проекции — он рисует точно, без красоты, как рисуют в промерах, — и эти рисунки мы за зиму показали всем, кто проходил тропой, и всем, кто приезжал по делу, и спрашивали одно: видел ли кто-нибудь такое и откуда оно.

За зиму тропой прошло двести шесть человек.

Видели восемнадцать. Из восемнадцати четырнадцать сказали «вроде ракушки» и ничего к этому не прибавили, двое сказали «кость», и один — что это накипь из котла на солеварне, и был он очень настойчив, а потом выяснилось, что он на солеварне никогда не был.

Восемнадцатый был из Стеклянной степи.

* * *

Пришёл он в январе, с соляным обозом Кайрака, и был он не солевар, а возчик, и звали его по-ихнему, и Илмет записал его имя дважды и оба раза по-разному. Он посмотрел рисунок, повернул его, посмотрел ещё и вернул.

— Такие лежат в Мелкой яме.

— А Мелкая яма — это где?

— Это за разливами, три дня, — доложил он через Илмета, потому что говорит он плохо и Илмет ему переводил. — Господин, там соль не берут, там соль горькая. Там яма на полверсты, и в ней такие. Их там много.

Илмет переспросил его трижды и на третий раз получил то, ради чего переспрашивал.

— Господин, он говорит, что их там не десять и не сто. Он говорит — как камни в осыпи.

* * *

Кайраку я написал в тот же день и написал коротко, потому что писать ему длинно бесполезно. Спросил я три вещи: правда ли, что в трёх днях за разливами есть яма, полная таких обломков; берёт ли их кто-нибудь; и не проходил ли через Стеклянную степь за последние двадцать лет кто-нибудь, кто ими интересовался.

Ответ пришёл в марте, с тем же обозом, и был он на четверть листа, и писал его не Кайрак, а его писец.

«Барон. Яма есть, и она известна всем, кто ходит южной дорогой. Никто их не берёт, потому что они ни на что не годны: не режутся, не горят и в дело не идут. А спрашивал про них один, восемь лет назад, и спрашивал он подробно, и хотел проводника, и проводника ему не дали, потому что он не сказал зачем. Кайрак».

Илмет, дочитав, положил лист и сел.

— Господин, восемь лет назад.

— Илмет, я считаю то же, что и ты.

— Господин, это шестьсот сорок третий, — произнес он. — Это тот самый год, в который магистр Веннер в первый раз заметил, что приёмщик не уезжает после работы.

* * *

Про это мы не написали никому и держали у себя. Написать было некуда: Хольт на разъездной части и всякое его письмо читают; Ортвейл в архиве и ему запрещено получать от нас бумаги; Гербольт отвечает как магистр; Веннер отставлен и не пишет. А лезть с этим в палату за месяц до слушания, где меня и без того будут рассматривать как предмет, Гретхен не дала, и была права.

Показывали рисунок и приезжим, и тут вышел случай, который я записал отдельно.

В феврале к нам заехал по дороге аптекарь из Кальтена — тот самый, что скупает у нас сушёное перо и линялую чешую восьмой год, — и ему рисунок показал Илмет, без меня. Аптекарь смотрел долго, потом спросил, откуда, и Илмет ответил, как условились: нашли на своей земле.

Тогда аптекарь сказал то, чего от него никто не ждал.

— Молодой человек, такие лежат у нас в лавке на верхней полке, и лежат они там сорок лет.

— И откуда они у вас?

— От прежнего хозяина, а к нему пришли с моря, — доложил он. — Мы их зовём морской косточкой и толчём в порошок от изжоги, и никакой пользы в них нет, а покупают охотно.

Илмет переспросил про море трижды, и аптекарь трижды ответил одно: привозят с побережья, вёрст за четыреста, и привозят мешками, и стоят они дешевле соли.

Обломок я в феврале перепрятал.

Он лежал у меня в ящике стола под ключом, а в феврале я отнёс его в подвал, к самой загородке, и положил на землю в трёх шагах от решётки — и просидел там ночь, и старый вышел, и сел, и на обломок не посмотрел вовсе.

Он его не узнал.

Я проверил это трижды за февраль и всякий раз получил одно: для него этой вещи нет. Он смотрит сквозь неё, как человек смотрит сквозь чужой мусор на дороге, и никакого различения в нём при этом не появляется.

* * *

А в марте я сделал то, чего не делал с мая, и сделал это без спросу и никому не сказав. Я спустился вниз один: взял бечёвку, фонарь и тетрадь, пролез двести двадцать шагов, вышел в лес и пошёл к поляне с камнем, и никто меня не сопровождал, и Илария узнала об этом от Гуша через четыре часа, когда я уже вылез.

Обломок я нёс за пазухой и там же вынес обратно.

Я показал его троим, которые были на поляне, и показал так, как показывают вещь: положил на подстилку, отошёл и открылся. И получил то же самое, что от старого, — то есть ничего. Ни узнавания, ни любопытства, ни беспокойства.

Их лес не знает этой вещи.

* * *

Зато я узнал другое, и узнал случайно, и записал в тетрадь прямо там. Поляна с камнем за девять месяцев переменилась. Подстилка вокруг него была вытоптана шире прежнего, и вытоптана она была не в кольцо, а полосой, уходящей от камня в ту сторону, куда я ни разу не ходил, — и полоса эта была широкая и битая, как бывает бита тропа, по которой ходят помногу и подолгу.

Я прошёл по ней шагов двести и вернулся, потому что бечёвки не хватило.

Но и двухсот шагов хватило, чтобы понять две вещи. Первая: их тут больше девяти, и я видел в мае не всех. Вторая: тропа шла под уклон, и чем дальше, тем ниже, и воздух по ней шёл навстречу — тот же тёплый и влажный, но с примесью, которой в мае не было и которую я узнал не сразу.

Пахло солью.

* * *

Наверх я вылез в пятом часу и попал прямо в разговор, который мне устроили в кухне. Стояли там Илария, Гретхен и Гуш, и сидела Мавра, и по тому, как они расставились, было видно, что говорили они обо мне не меньше часа.

Первой заговорила не Илария, чего я ждал, а Мавра.

— Мальчик мой, ты один полез.

— Мавра, я полез на четыре часа и с бечёвкой.

— Ты полез один, — отрезала она. — В прошлый раз при тебе шестеро стояло, и барышня часы держала, и весь дом не спал. А нынче ты потихоньку, чтоб не спорили. Мальчик мой, это не смелость. Это ты от нас прятаться начал.

* * *

Илария после этого говорила со мной во дворе и говорила недолго.

— Тобиас, я вам скажу два слова и пойду.

— Илария, я слушаю.

— Первое: я вас не отговариваю лазить, и не стану, — произнесла она. — Второе: я в мае восемь часов просидела у решётки и считала вслух, и вы это знали. А нынче я четыре часа не знала, где вы.

Она застегнула сумку.

— Тобиас, я не в обиде. Я вам объясняю, как это устроено, потому что вы, по-моему, не знаете. Когда человек живёт с вами в одном доме, он за вас переживает, и это не его выбор, а ваш.

* * *

Выехать я решил двадцать пятого марта, и решил это сам, и объявил за ужином. Расчёт был простой. Девять суток до столицы, двенадцатого слушание, и всё, что сверх, — как выйдет. Гретхен собрала мне дело в трёх списках: свод за оба года, восемнадцать листов «по ту сторону», замеры обеих чаш, оба акта Веннера, копию акта мастера Вильда, справку Гербольта и письмо Ортвейла, которое он написал мне в ноябре и которое я взял без его разрешения.

Мартин в эти дни готовил меня к столице так, как Гретхен готовила к августовской комиссии, — то есть вопросами.

Он садился напротив с тетрадью и спрашивал тем самым сухим голосом, и всякий мой ответ разбирал по словам. К третьему вечеру я понял, что он спрашивает не о деле.

— Барон, где вы станете жить в столице?

— Мартин, на постоялом дворе.

— На котором? — не принял он. — Барон, их там сорок, и в шести живут те, кто ходит в палату, и в этих шести вас будут слушать за ужином и пересказывать наутро. Я вам назову седьмой, и он дальше от палаты на версту, и вы будете ходить пешком и злиться, и это дешевле, чем то, что вы наговорите за ужином.

— Мартин, вы меня совсем за дурака держите?

— Барон, я вас держу за человека, который десять лет прожил в лесу и три раза выезжал, — доложил Мартин Веккель. — И который нынче едет туда, где о нём читали, а его не видели. Вас там будут звать в гости, и звать будут любезно.

* * *

Мавра собирала меня два дня и собрала так, что я потом в дороге доставал и удивлялся.

Рубах вышло четыре вместо двух, и все четыре чиненые и выглаженные; сапоги она отдала Бернату подбить и проверила, как подбиты; в сумку положила соль в тряпице, сухари и бутылку своей наливки, про которую в доме известно, что она её делает раз в три года и никому не даёт.

Про наливку я спросил, уже сидя на телеге.

— Мавра, а наливка мне зачем?

— А ты, мальчик мой, её не пей, — ответила она. — Ты её там кому-нибудь отдай, кто тебе добро сделает. Они в столице такой не видали, и им будет приятно, а тебе польза.

Она поправила мне воротник, чего не делала никогда.

— И вот ещё что. Ты там не оправдывайся. Ты, мальчик мой, как начнёшь оправдываться — так сразу делаешься виноватый, я это двадцать лет на сыне видела.

* * *

А накануне отъезда пришло то, чего никто не ждал.

Приехал нарочный из Кальтена, не казённый и не почтовый, а частный, и привёз письмо на хорошей бумаге, и на печати был знак, которого я не видел два года, но который узнал сразу.

Консорциум «Солнечный Кряж».

Писала Иветта Марвейн, и письмо было в шесть строк.

· · ·

«Барон. Я обещала вернуться и возвращаюсь, хотя и не так, как собиралась. Прошу принять меня двадцать третьего марта, до вашего отъезда в столицу. Я знаю о слушании и знаю дату, и об этом вам стоит подумать отдельно.

Я приеду одна и без бумаг. У меня к вам не предложение, а вопрос, и вопрос этот не про землю.

И. Марвейн».

Читали мы это письмо вчетвером и читали трижды.

Илария, дослушав, взяла лист сама, перечла последние две строки и вернула, и по лицу её было видно, что она думает о другом.

— Тобиас, а вы её помните?

— Илария, я её видел трижды, и последний раз девять лет назад.

— Я не про лицо, — не приняла она. — Тобиас, эта женщина девять лет назад приехала отнимать у вас землю и честно сказала, что не знает про порталы ничего. И оказалась права, и сама же от этого пострадала. Я бы на вашем месте её приняла.

— Илария, я и собираюсь.

— Я знаю, что собираетесь, — уточнила Илария тен Овеск. — Я к тому, чтоб вы приняли её как человека, а не как консорциум. Вам за десять лет не так много народу говорило правду в глаза себе в убыток.

Гретхен прочла это дважды и положила на стол между нами.

— Господин барон, я про эту женщину знаю всё, что писано, и скажу вам одно.

— Гретхен, говорите.

— Она за десять лет ни разу не приезжала без бумаг, — произнесла она. — И ни разу не писала, что у неё вопрос. Господин барон, она к вам едет не от консорциума.

Глава 2

Приехала Иветта двадцать третьего к полудню, в наёмной коляске из Кальцов, и приехала одна, как и писала. Я вышел к воротам и сам подал ей руку, и Иветта это отметила — не поблагодарила, а именно отметила, коротким взглядом, каким считают всё, что видят. За десять лет она поседела на висках, похудела и стала суше лицом. Дорожное платье на ней было того же цвета мокрого песка и такое же без единого украшения, и я подумал, что за десять лет она не переменила в себе ровно ничего, кроме возраста.

Первое, что она сделала, войдя во двор, — остановилась и осмотрела его слева направо.

Точно так же, как десять лет назад осматривал Ольгерд Марвейн, и я сообразил, что она этому у него и выучилась, и, пожалуй, у него одного.

— Барон, у вас девять дворов.

— Девять и два зимовника, Иветта.

— В шестьсот сороковом было шесть, и три из них текли, — не приняла она. — Я это помню, потому что чертила план, на котором их было четырнадцать. Мой план, барон, был лучше вашего, а ваш оказался настоящим.

* * *

Мавра накрыла в малой гостиной, и накрыла она там, где накрывала Марвейнам десять лет назад. Стол был тот самый — расшатанный, который она в первый год отвергла, а потом вернула, и с тех пор он стоял там же. Иветта на него посмотрела, узнала и ничего не сказала.

Ела она с аппетитом, как ела тогда в трактире у ратуши.

— Барон, я начну, как обычно, с неприятного.

— Иветта, начинайте с чего угодно. У меня нынче нет неприятного, которого я не знал бы.

— Есть, — отрезала она и отставила тарелку. — Барон, проект курорта закрыт. Закрыт он в позапрошлом году, тихо, без объявления, и я узнала об этом из расходной ведомости, куда полезла по другому делу.

— Иветта, а вы сами-то где?

— А я числюсь, — отозвалась Иветта Марвейн. — Восьмой год веду проект, которого нет. Мне платят жалованье, мне присылают бумаги, у меня контора в Кальтене и два писца. И всё это, барон, ровно затем, чтобы я не увольнялась и не задавала вопросов в другом месте.

* * *

Дальше она изложила то, что искала эти годы, и изложила за полчаса. После того слушания в первой книге моей жизни — того, на котором стряпчий консорциума дважды заявлял протест и дважды его отклонили, — она сделала то, чего от неё, я думаю, не ждал никто. Она не бросила проект и не ушла. Она осталась и стала выяснять, приложением к чему была.

Восемь лет она собирала расходные ведомости своего же консорциума.

Не тайком: по должности ей полагалось видеть всё, что тратилось на её проект, а тратилось на него много и по разным статьям, и всякий раз, когда в ведомости попадалась статья, к курорту отношения не имеющая, она её выписывала. За восемь лет выписок набралось четыреста с лишним.

— Барон, я вам их не привезла и привозить не стану.

— Иветта, я понимаю.

— Не понимаете, — не приняла она. — Я их не привезла не оттого, что вам не доверяю. Оттого, что если их найдут у вас, меня уволят в тот же день, а если найдут у меня — уволят и меня, и обоих моих писцов, у которых семьи. Барон, я восемь лет держу это в голове и в одной тетради, которой нет названия.

* * *

Потом она назвала то, ради чего, как я понял позже, и ехала первым делом.

— Барон, вы слыхали про дом Ирльских ломок?

Я поставил чашку и сделал паузу ровно такую, какую сделал бы человек, впервые услышавший название.

И тут же сообразил, что она эту паузу заметила, потому что она считает всё, что видит.

— Слыхал, Иветта.

— Тогда я не стану вам объяснять, что это, — уточнила она. — Барон, через этот дом мой консорциум за восемь лет провёл сто девяносто четыре платежа. Сто девяносто четыре, и все по статьям моего проекта: изыскания, подряды, разведка вод. Я под этими статьями подписывалась сама, потому что они шли по курорту, а курорт вела я.

Она помолчала и договорила ровно.

— Барон, я восемь лет подписывала то, чего не понимала. И у меня к вам от этого один вопрос, и я за ним ехала двести вёрст.

* * *

Вопрос она задала прямо, не смягчая и не обставляя.

— Что у вас тут под землёй?

Я на это ничего не ответил сразу и сидел, я думаю, полминуты, и она мне не мешала и не торопила, и смотрела она не на меня, а в окно, чтобы не мешать.

Думал я не про то, можно ли ей сказать.

Думал я про то, что в кабинете у меня лежит дело в одиннадцать фунтов, в нём восемнадцать листов «по ту сторону», и всё это через двадцать дней ляжет на стол перед палатой, и станет казённой бумагой, и её прочтут десятки людей, из которых половина будет читать по должности, а вторая половина — по любопытству.

А передо мной сидела женщина, которая восемь лет собирала выписки в голове.

— Иветта, я вам отвечу, и отвечу правду, — ответил я. — Только сперва скажите, зачем вам.

* * *

Ответ у неё был готов, и она его, я думаю, тоже везла двести вёрст.

— Барон, мне сорок один год, и двенадцать из них я отдала одному проекту, — ответила она. — Я его защищала на слушаниях, я по нему спорила с вами и считала вас препятствием. Я честно думала, что строю гостиницу, воды и зверинец и привожу в уезд триста двенадцать рабочих мест.

Она сложила руки на столе.

— А потом выяснилось, что мой проект — прикрытие. И я, барон, восемь лет живу с тем, что была не злодейкой и не дурой, а ширмой. И вот это, барон, обиднее всего, потому что ширму не в чем упрекнуть.

— Иветта, вы могли уйти.

— Могла, — подтвердила она. — И тогда бы я никогда не узнала, ради чего. Барон, я не за справедливостью приехала и не мстить. Я приехала узнать, ради чего были эти двенадцать лет.

* * *

Сказал я ей всё, и говорил я полтора часа, и рассказал почти столько же, сколько рассказывал комиссии в августе. Про чаши, заткнутые без клейма: сорок семь, из них сорок погашены насовсем, семь спят. Про то, что двери держатся живым с обеих сторон и что за двадцать лет по ту сторону умерли сорок. Про приёмщика, который присутствует при работах по закону и которого в акты не вносят. Про грибное сырьё по цене вшестеро против шафрана. Про лес внизу, про девятерых, про старого, который год рыл навстречу, и про то, чем я за это плачу.

Не сказал я двух вещей.

Не сказал про обломок, потому что не знал, что это, а рассказывать непонятное человеку, который восемь лет собирал понятное, показалось мне нечестным. И не назвал имени Хенде — назвал только дом.

Она слушала, не перебив ни разу, и один раз за полтора часа встала и подошла к окну, и постояла там спиной ко мне, и вернулась.

— Барон, сорок дверей.

— Иветта, сорок ровно.

— И за каждой кто-то был, — задумчиво ответила она и села. — Барон, я столько лет считала, что худшее, что мы делаем, — это сгоняем с земли одного упрямого барона, которому эту землю жалко.

* * *

Потом она сделала то, чего я не ждал, и сделала это буднично. Она попросила бумагу, перо и полчаса, села к столу и написала два листа, и написала их своим почерком, не спрашивая, что мне нужно.

На первом был перечень: сто девяносто четыре платежа не поимённо, а по годам и статьям, с суммами, — то есть то, что она восемь лет держала в голове. На втором — двадцать два имени: люди её консорциума, которые в разные годы вели то, что шло мимо курорта, с пометками, кто где служит теперь.

Она подписала оба и поставила число.

— Иветта, вас за это уволят.

— Меня за это уволят, только если вы это покажете, — ответила она. — Барон, вы через двадцать дней едете в палату. Я вам отдаю это с одним условием, и условие простое: вы это кладёте в дело не сразу, а тогда, когда поймёте, что иначе вас съедят.

— А если не съедят?

— Тогда сожжёте, — отозвалась Иветта Марвейн. — Барон, я двенадцать лет ставила на то, что вы меня переиграете, и все двенадцать лет проигрывала. Я нынче ставлю на то же самое.

* * *

Гретхен, которую я позвал читать эти листы, прочла их при ней и задала два вопроса, и оба были не о содержании.

— Сударыня, вы это писали по памяти?

— По памяти, — подтвердила Иветта.

— Сударыня, а ошибки в них есть?

— Наверняка есть, — не приняла она. — Восемь лет и четыреста выписок, а тут сто девяносто четыре строки. Ошибки будут в суммах, в двух-трёх годах и, может быть, в одном имени.

Гретхен положила листы и кивнула — не ей, а мне.

— Господин барон, я их подошью в отдельное дело и заведу к ним свой лист, где напишу, что записано со слов и проверке не подлежит. Сударыня, вы не обижайтесь, это не про вас. Это у нас так со всем.

— Я не обижаюсь, — отозвалась Иветта. — Я, признаться, оттого к вам и приехала. Барон, у вас тут единственное место в королевстве, где всякое слово подшивают и никого при этом не топят.

* * *

Мавра за весь день заговорила с ней один раз, и заговорила вечером, убирая со стола.

Она собирала посуду, а Иветта сидела и не мешала, и в кухне были только они двое и я, и я сидел в углу и не вмешивался, потому что тут вмешиваться нельзя.

— Барыня, вы в тот раз щей не доели.

— В какой раз? — не поняла Иветта.

— В июне, десять лет тому, — не приняла Мавра. — Я вам тогда щей подала, а вы полчашки съели и отставили, и я обиделась. Я, барыня, десять лет это помню, и вы уж не обессудьте, что я вам нынче это в глаза говорю.

Иветта посмотрела на неё и ответила не сразу.

— Хозяйка, я тогда приехала отнимать у вас дом и знала, что отниму, — отозвалась она. — И ела я у вас за столом. Мне кусок в горло не шёл, вот и всё.

Мавра подобрала со стола крошки в ладонь.

— Ну, стало быть, вы не совсем пропащая, — заключила она. — Я тогда решила, что вы брезгуете. А оно вон как.

* * *

Про морскую косточку я всё-таки спросил, и спросил уже вечером, когда думал, что разговор кончен.

Спросил я не прямо: показал ей рисунок Илмета, один из четырёх, и сказал, что нашли на нашей земле и не знаем, что это.

Она взяла лист, поднесла к свече и вернула почти сразу.

— Барон, это мы возили.

Я, кажется, переспросил не сразу.

— Иветта, кто — мы?

— Консорциум, — ответила она. — Барон, в шестьсот сорок третьем и сорок четвёртом мы возили это с побережья, по моей статье, как балласт. Тридцать два воза за два года. И я тогда впервые и задумалась, потому что балласт покупают там, где он дешевле, а не за четыреста вёрст.

* * *

Дальше она рассказала это подробно, и Илмет писал, и она не возражала. Возили с Кисельного берега — это южное побережье, четыреста вёрст, три недели пути, и берег этот зовут так оттого, что после отлива на нём остаётся тёплая муть в палец толщиной, и по ней нельзя ходить, а можно только вязнуть. Рыбаки её не любят. Ракушки, которые там лежат, местные зовут кисельными и в пищу не берут, потому что они несъедобные, а толкут в порошок и продают аптекарям.

Возили не ракушки.

Возили битый ракушечник, самый крупный, отбирая по величине, и отбирали его по описи, и опись составлял не приказчик, а присланный человек.

— Иветта, а куда это везли?

— В Кальтен, на склад дома Ирльских ломок, — ответила она. — И оттуда, барон, оно никуда не уходило. Я проверяла дважды, потому что мне это самой было интересно. Привезли тридцать два воза и ни одного не вывезли.

* * *

Я в ту ночь не спал и под утро сделал то, что делаю всегда, когда не сходится. Я спустился в подвал, сел у решётки и положил обломок перед собой на землю, и просидел там до света, и старый в ту ночь вышел дважды, и оба раза сел и не посмотрел на него.

А к рассвету я сообразил вещь, от которой мне стало нехорошо.

Обломок я нашёл внизу, в их лесу, на тропе, в сорока шагах от лаза. Они его не знают. Значит, он там не рос и не лежал испокон веку — его туда принесли. А наверху, в Кальтене, на складе, с сорок третьего года лежит тридцать два воза такого же, и лежит оно там, никуда не уходя, и никто в королевстве не знает, зачем.

И между этими двумя местами — один дом, один приёмщик и одна семилетняя привычка не уезжать после работы.

За завтраком я изложил это Гретхен, Мартину и Иветте разом, и первым отозвался Мартин.

— Барон, они это туда носят.

* * *

Бернат, которого позвали к обеду и которому показали обломок при ней, вертел его четверть часа и высказался по-своему.

— Барон, я вам про него одно скажу, а вы после решайте. Эта вещь легче камня и тяжелее кости, и она не горит.

— Бернат, вы её жгли?

— Жёг, барон, в декабре, уголок отбил и в горн сунул, — не принял он. — Вы не серчайте, я вам не сказал, потому что вышло ничего: полежала в жару час и вынулась целая, только потемнела с краю. Я такого не знаю.

Иветта на это подняла голову от тарелки.

— Мастер, а в воде она тонет?

— Тонет, сударыня, как камень.

— Тогда она не для плавания и не для тепла, — уточнила Иветта Марвейн. — Барон, я двенадцать лет считаю чужие расходы и скажу вам, как думает купец. Ежели вещь не горит, не режется, не плавает и ни на что не годна — её возят только затем, что она где-то нужна целиком, а не кусками.

Спорили мы об этом всё утро и не сошлись ни в чём, кроме одного. Мартин стоял на том, что носят: склад в Кальтене, восемь лет, никуда не уходит, а внизу лежит такой же обломок со свежим сколом. Гретхен возражала, что склад в Кальтене за четыреста вёрст от нас и что до нашей чаши это добро надо ещё как-то донести, а через нашу чашу за восемь лет никто не проходил, потому что она спала.

И тут Иветта задала вопрос, до которого не дошли ни он, ни она.

— Барон, а сколько у вас всего этих спящих дверей?

— Иветта, их семь.

— А сколько из них на земле, которую прибрали к рукам?

— Все семь, — отозвался я и услышал, как это звучит, только выговорив.

Она развела руками.

— Барон, тогда вам незачем спорить. Ваша дверь у них была седьмой и самой неудобной. А носить они могли в любую из шести.

* * *

Илмет всю ночь считал и к утру принёс расчёт, которого никто не заказывал.

Он взял три числа — тридцать два воза за два года, семь спящих дверей и восемь лет, прошедших с сорок четвёртого, — и разложил их так, как раскладывает всё: столбцом, с оговорками и с честной пометкой, где гадает.

— Господин, я вам покажу и сразу скажу, что тут половина выдумана.

— Илмет, показывай, я поправлю.

— Тридцать два воза — это, по весу, тысяч шесть таких обломков, — доложил он. — Ежели носить через одну дверь и носить понемногу, чтоб не заметили, то это лет на десять работы. А ежели через шесть — то на полтора года.

Он подчеркнул нижнюю строку.

— Господин, и вот главное. Они возили это два года и перестали. Стало быть, они это либо уже унесли, либо бросили. А я вам скажу, что не бросили, потому что склад стоит и никуда не уходит.

* * *

Иветта, которой это прочли при мне, выслушала и задала один вопрос.

— Молодой человек, а вы когда-нибудь видели, чтобы на склад свозили то, чего нельзя купить в другом месте?

— Сударыня, я в Кальтене не был ни разу.

— А я была двенадцать лет подряд, — не приняла она. — И вот вам моё соображение, и оно не счётное, а купеческое. Балласт на склад не свозят. На склад свозят запас. А запас, молодой человек, делают тогда, когда знают, что товар кончится.

* * *

Уезжала она в тот же день после обеда и уезжала спокойно. На крыльце она задержалась ровно настолько, насколько задержался десять лет назад Ольгерд Марвейн, и я вспомнил это и, кажется, изменился в лице, потому что она спросила.

— Барон, что с вами?

— Иветта, вы стоите там же, где стоял ваш глава, и так же.

— Ольгерд Марвейн умер в позапрошлом году, — ответила она. — В сентябре. И, барон, я вам скажу то, чего не говорила никому: последние два года он не подписывал ничего по нашему проекту. Ни одной бумаги. За него подписывал поверенный.

Она натянула перчатку.

— Я это заметила тогда же и решила, что он болен. А нынче я думаю, что он просто перестал.

* * *

Про то, кто подписывал за Марвейна, я спросил прежде, чем она села.

— Иветта, а поверенный — он кто?

— Барон, я его видела дважды и оба раза со спины, — ответила она. — Он не из нашей конторы, и в наших бумагах его имени нет вовсе, а подпись стоит: «по доверенности».

— Иветта, и вас это не занимало?

— Меня это занимало восемь лет, — отозвалась она. — Барон, я эту подпись знаю лучше собственной. Она стоит на девяноста двух бумагах, и на всех девяноста двух стоит одинаково, и написана она человеком, который пишет много и быстро. И вот что я вам скажу напоследок, а вы думайте.

Она остановилась у подножки.

— В этой подписи одна буква незамкнута. Всегда одна и та же, и всегда одинаково.

* * *

Я после этого пошёл за Мартином и привёл его к коляске, и он выслушал и попросил её повторить.

Она повторила слово в слово, и он попросил ещё раз, и она повторила в третий, и тогда он снял шапку, чего на дворе при дамах не делает.

— Сударыня, а буква какая?

— «О», — ответила Иветта. — Верхний завиток не сходится, и от этого она похожа на подкову.

Мартин Веккель постоял, надел шапку и отозвался ровно.

— Сударыня, я одиннадцать лет служил при человеке, который так писал. И он одиннадцать лет учил меня узнавать свою руку по этой букве, и я её узнаю из тысячи.

— И кто же это? — уточнила она.

— Это магистр Эрих Веккель, — доложил он. — Только он умер девять лет назад, сударыня. А ваши девяносто две бумаги — за последние два года.

* * *

Перед самой коляской она задала последний вопрос, и задала его не про дело.

— Барон, вы едете двадцать пятого?

— Двадцать пятого, Иветта.

— И вы понимаете, что вас там продержат до мая?

— Понимаю, — подтвердил я.

Она постояла, глядя мимо меня, на ворота карантинного двора, где в это время Гуш нёс ведро и где по двору за ним шли, не привязанные и никем не гонимые, двое годовалых.

— Барон, я вам напоследок скажу одну вещь и уеду, — произнесла Иветта Марвейн. — Двенадцать лет назад я спросила вас, что вы привезёте в этот уезд, и вы сказали: шестой вид. Я тогда решила, что вы дурак.

Она села в коляску.

— Вы и были дурак, барон. Просто вы оказались правы, а это разные вещи, и одно другому не мешает.

* * *

Последние два дня перед отъездом я провёл не за бумагами, а в подвале и в клети.

В клети Белянка ходила тяжело и лежала на левом боку, и Илария смотрела её трижды в день, и оба годовалых из клети не выходили вовсе, чего с ними не бывало с осени. В подвале старый выходил все три ночи и сидел дольше обычного, и в последнюю ночь просидел четыре часа, и я просидел напротив него столько же, и мы оба знали, зачем.

Сказать ему я ничего не мог, и я не пробовал.

Вместо этого я в последнюю ночь сделал то, что придумал сам и в чём до сих пор не уверен: я открылся и просто держал перед ним одну вещь — то, что уезжаю и вернусь. Не образ и не слово, а вот это самое, как держат перед зверем ладонь, чтоб понюхал.

Он посидел, повёл мордой сверху вниз и ушёл в нору раньше обычного.

— Господин, он нынче раньше ушёл.

— Гуш, я знаю. Я ему сказал.

— Ну и ладно, — кивнул он. — Господин, вы не думайте, что он обиделся. Он, может, пошёл своим это передать.

* * *

Выехал я двадцать пятого марта, в шестом часу утра, и провожал меня весь дом. Гуш вывез меня на телеге до Кальцов, дальше почтой. Сумка была уложена Маврой, дело в трёх списках — Гретхен, и третий список она велела везти отдельно от первых двух и нигде их не складывать вместе. Мартин дал мне название седьмого постоялого двора и написал его на бумажке, которую велел съесть, если что, и на моё замечание, что это уже чересчур, ответил, что за одиннадцать лет в палате видел и не такое.

Илмет вручил мне чистую тетрадь в четыре графы.

Тильда — переписанный набело годовой лист за десятый год, чтобы я его вёз и, если понадобится, показывал, потому что «господин барон, там будут спрашивать, чему вы их учите, а вы станете объяснять словами и объясните плохо».

А Илария вышла к телеге последней и подошла, когда я уже сидел.

— Тобиас, я вам скажу два слова.

— Илария, я слушаю.

— Первое: я буду мерить чашу сама, четырежды в сутки, и записывать, — произнесла она. — Второе: если она начнёт гаснуть всерьёз, я вам не напишу.

— Илария, отчего?

— Оттого, что вы бросите всё и поедете обратно, — спокойно ответила она. — И потеряете держание, и тогда она погаснет насовсем. Тобиас, я вам это говорю в глаза и заранее, чтобы вы потом не думали, будто я вас обманывала. Я вам буду писать, что всё хорошо, и вы будете это читать и знать, чего оно стоит.

Глава 3

Ехал я девять суток и все девять суток считал. Считать было нечего, и оттого я считал всё подряд: вёрсты по столбам, постоялые дворы, смены лошадей, часы до слушания, дни, которые чаша стоит без меня. К третьим суткам я поймал себя на том, что веду в уме две линии, красную и чёрную, как ведёт их Илмет на полосе, и что обе у меня в голове понемногу проседают, и что это я их проседаю сам, потому что знать я этого не могу.

С пятых суток со мной в карете ехал человек, который тоже ехал в палату, и мы с ним проговорили двое суток.

Был он землемер из северного уезда, лет пятидесяти, ехал третий раз по одному и тому же делу и вёз с собой сундучок, который не выпускал из рук даже на ночлеге. Дело у него было простое и безнадёжное: межа между казённым лесом и общинным выгоном, спор идёт четырнадцатый год, и всякий раз палата назначает новый промер, и всякий раз промер даёт то же самое, и всякий раз его отправляют домой ждать.

— Сударь, а вы по какому делу?

— По переходу, сударь. По живому.

— По переходу, — повторил он и посмотрел на меня иначе. — Это, стало быть, у вас дело живое. Вам повезло.

— Отчего же повезло?

— Оттого, что живое дело решают, — произнес он. — А моё мёртвое, его четырнадцать лет откладывают и ещё сорок отложат. Сударь, я вам завидую и не шучу: вас там или разорят, или оправдают, а меня просто отошлют обратно.

* * *

На седьмые сутки он спросил у меня то, на что я не знал, что ответить.

Он спросил не про дело. Он спросил, женат ли я, и я ответил, что нет, и он покивал, и потом, уже под вечер, вернулся к этому сам.

— Сударь, а вы там кого оставили?

— Хозяйство, пятнадцать человек и шестерых учеников.

— Я не про то спрашиваю, и вы это поняли, — ответил он. — Сударь, я третий раз в столицу еду и третий раз считаю дни. И я вам скажу, чего выучил: считать надо не свои дни, а те, которые там без тебя проходят. Они, сударь, другого веса.

* * *

Почтовая дорога на столицу шла через Кальтен, и там я стоял полдня. Идти на склад дома Ирльских ломок я себе запретил ещё дома и запрет этот нарушил на третьем часу. Я дошёл до Соляного конца, нашёл улицу, нашёл ворота и постоял напротив них через дорогу, у лавки, делая вид, что читаю вывеску.

Ворота были большие, крытые, и створки у них не сходились на палец.

В эту щель было видно двор и в глубине двора длинное каменное строение без окон, и у строения стояли две подводы, и подводы были пустые, и возчики курили в стороне, и никто ничего не грузил.

* * *

Простоял я там, наверное, четверть часа и ушёл, ничего не узнав, и в дороге потом жалел не о том, что ходил, а о том, что ушёл так скоро. Потому что одну вещь я всё-таки увидел.

Из ворот, пока я стоял, вышел человек с бумагами, сел в коляску и уехал, и был он не приказчик и не конторщик, а в дорожном платье, и на ногах у него были сапоги. Я не успел разглядеть каблуки и врать себе не стал.

Записал я это в тетрадь в тот же вечер, на постоялом дворе, и записал честно.

«Наблюдалось: из ворот склада в Кальтене вышел человек в дорожном, с бумагами, уехал в коляске. Лица не разглядел. Обуви не разглядел. Моё мнение: я простоял четверть часа и хотел увидеть то, что ищу, и оттого своему наблюдению не верю».

* * *

Столица открылась на девятые сутки, к полудню, и открылась она не так, как я себе представлял. Я десять лет прожил в уезде, где самое большое строение — мой зимовник в шестьдесят шагов, и я приготовился удивляться высоте и каменности. А удивился я запаху и количеству.

Пахло углём, лошадьми и рыбой, и пахло этим везде и сразу.

Людей было столько, что на первой же улице я сбился со счёта, и тут со мной случилось то, чего я не предвидел и от чего чуть не повернул назад: в толпе я на полминуты перестал понимать, где север. Со мной такое было один раз, в июне позапрошлого года, после обморока у карантина, и я тогда решил, что это от крови. А тут крови не было.

Я остановился у стены, переждал и пошёл дальше, и больше в ту неделю это не повторялось.

* * *

Постоялый двор Мартина оказался в полутора верстах от палаты, на северном конце, и был он тихий, дешёвый и чистый. Хозяйка, вдова лет шестидесяти, спросила, надолго ли, я сказал, что не знаю, и она на это кивнула так, будто такой ответ слышит через день. Комната была угловая, с окном во двор, и в ней стоял стол, и это было главное, потому что все девять суток я вёз три списка дела и ни разу не разложил их как следует.

Разложил я их в первый же вечер и просидел над ними до третьего часа.

И к третьему часу понял вещь, от которой мне стало спокойнее: в этом деле нет ни одной бумаги, которой я стыжусь. Есть четыре места, где я соврал и сам же это записал. Есть отказ показывать своё свойство и объяснение отказа. Есть особое мнение человека, который просил надзора надо мной и потом сам мне объяснил зачем.

Всё это плохо звучит и всё это правда.

— Сударь, у вас свет всю ночь.

— Хозяйка, я вам за свечи доплачу.

— Да мне не за свечи, — покачала она. — Сударь, у меня третий год на этой комнате стоят те, кого в палату вызвали. Я вам одно скажу: которые до третьего часа сидят, те после выходят и говорят складно. А которые спят хорошо, те после стоят и мычат.

* * *

Палату я нашёл на другое утро и не стал заходить, а обошёл её кругом. Это здание в четыре этажа, старое, с двумя подъездами, и во дворе у него отдельный флигель, и в этом флигеле, как я знал из письма, помещается архив по описи дел, и в нём восьмой месяц сидит магистр Ортвейл.

Письма ему я не посылал и посылать не собирался.

Но я обошёл флигель и сосчитал в нём окна, и окон было восемь, и все восемь были подвальные, вровень с землёй, забранные решётками и засиженные пылью изнутри. В четвёртом слева горела лампа, хотя было десять утра и солнце.

Я постоял напротив этого окна с полминуты и пошёл прочь.

А к вечеру сообразил, что вёл себя ровно так же, как днём раньше у ворот склада в Кальтене, — то есть стоял и смотрел, и ничего не сделал, и записал потом в тетрадь честное «моё мнение».

* * *

Первое, что я сделал по делу, — подал в канцелярию заявление о приобщении. Это Мартин велел сделать в первый же день и объяснил зачем: всё, что подано за трое суток до слушания, попадает в дело и должно быть прочитано; всё, что подано в самый день, кладут на стол и могут не читать вовсе.

Приняли у меня одиннадцать фунтов бумаги. Принимал их молодой писарь, который сперва решил, что я что-то путаю, потом вызвал старшего, старший позвал третьего, и втроём они четверть часа решали, есть ли у них порядок для такого объёма, и порядка не нашли, и приняли по весу, выписав квитанцию, в которой так и стояло: одиннадцать фунтов.

— Сударь, а вы это всё сами писали?

— Не всё. Половину писал мой наблюдатель.

— А наблюдатель у вас кто? — уточнил старший.

— Девятнадцати лет, из-за перехода, — ответил я. — Он шесть лет ведёт у меня приёмные книги и придумал четвёртую графу.

Старший писарь посмотрел на меня, потом на квитанцию, потом опять на меня.

— Сударь, а вы знаете, что у нас в палате четвёртой графы нет?

— Знаю, — подтвердил я. — Оттого и вожу свои книги с собой.

— И что вы в неё пишете? — поинтересовался он.

— Мнение наблюдателя. То есть то, чего наблюдатель не видел, а думает.

Он помолчал, постучал пальцем по квитанции и высказался тем ровным голосом, каким тут, как я потом выучил, говорят всё опасное.

— Сударь, я двадцать два года принимаю бумаги. И я вам скажу одно: у нас тут всякий второй пишет мнение в первую графу и думает, что его не поймают. А вы завели отдельную и ещё название ей дали. Вас за это или похвалят, или съедят.

— А чаще что бывает?

— Чаще съедают, — доложил он и шлёпнул печать. — Но и хвалят, сударь, бывает. Раз лет в пятнадцать…Наверно.

* * *

Вечером того же дня ко мне на постоялый двор пришёл человек и назвался поверенным. Он был опрятен, лет сорока, с приятным лицом, и он не представился ни от кого, а объявил только, что представляет заинтересованное лицо и что разговор займёт четверть часа. Я его принял в общей комнате внизу, при хозяйке, которая протирала стойку и не ушла.

Предложение у него было простое и хорошее.

Заинтересованное лицо желает приобрести не землю — землю нельзя, это известно, — а право пользования той частью угодий, где расположен травяной круг у четвёртого камня. На девяносто девять лет. С платой вперёд за первые десять. С полным сохранением за держателем всех прав на переход, на зверей и на всё прочее.

Сумма была такая, что я попросил повторить.

— Три тысячи золотых, — повторил он. — Барон, я вам назову ещё одну цифру, и вы поймёте, отчего я прихожу вечером и без бумаг. Земельный сбор с ваших полутора тысяч десятин — сорок два золотых в год. Стало быть, мы платим вам вперёд за семьдесят лет вашего сбора.

* * *

Отказал я ему сразу и отказал, кажется, слишком быстро, и он это отметил.

— Барон, вы даже не спросили про условия содержания круга.

— Сударь, я не спросил оттого, что мне это неинтересно.

— Это вам нынче неинтересно, — не принял он. — Барон, послезавтра у вас слушание, и послезавтра вечером вам может стать интересно, и я тогда приду ещё раз.

— Сударь, а кто ваше заинтересованное лицо?

— Барон, я не уполномочен.

— А отчего вы тогда полагаете, что я стану говорить с человеком, который не уполномочен назваться?

— Оттого, что вы уже говорите, — ответил он и в первый раз улыбнулся. — Барон, вы мне отказали в третью минуту и сидите со мной двенадцатую. Это не упрёк. Это моя работа: я по лицу вижу, кто отказывает навсегда, а кто отказывает нынче.

— А я, по-вашему, какой?

— А вы, барон, третий, — произнес он. — Вы отказываете так, как отказывают люди, которые уже посчитали и знают цену. Это, сударь, самый дорогой вид отказа, и с такими я работаю охотнее всего.

— Сударь, а вы знаете, что у меня послезавтра слушание?

— Барон, об этом знают человек двести, — отозвался он и надел шляпу. — Ваше дело в палате читают четвёртый месяц и читают с интересом. Я вам это говорю не для того, чтобы вас напугать, а для того, чтобы вы не считали себя человеком из уезда, о котором тут никто не слыхал.

* * *

Хозяйка, когда он ушёл, домыла стойку и высказалась, не дожидаясь вопроса.

— Сударь, этот у меня третий за два года.

— Хозяйка, а прежние к кому приходили?

— К одному по лесному делу, к другому по соляному, — ответила она. — И оба, сударь, после согласились. Я вам это говорю не в укор. Я вам к тому, что он придёт второй раз, и второй раз он придёт не вечером, а утром, и не один.

Я в ту ночь не спал вовсе и под утро написал два письма. Первое — Гретхен, и в нём я изложил предложение слово в слово, с цифрой, и велел подшить в дело о выкупе, и прибавил, что отказал и что отказал сразу, до слушания, и прошу отметить число.

Второе — Иларии, и в нём я не написал ничего про предложение.

Написал я ей про столицу, про запах угля, про хозяйку, про одиннадцать фунтов и квитанцию по весу, и про то, что у палаты нет четвёртой графы. И последней строкой написал, что четвёртая чаша стоит у меня в голове всё время и что я про это думать не перестаю, и тут же эту строку зачеркнул, а письмо отправил, не переписывая.

* * *

За день до слушания я всё-таки пошёл к флигелю и в этот раз вошёл. Вошёл я по праву: у меня было дело в палате, и всякий, у кого дело, может запросить в архиве опись, и запрос этот подаётся письменно и рассматривается в тот же день. Я подал запрос на опись работ по чашам за шестьсот сорок третий год.

Ждал я полтора часа в сенях и на второй час получил ответ.

Ответ был устный, и передал его служитель: опись по этому году выдана быть не может, поскольку находится в работе. Я спросил, у кого в работе. Служитель ответил, что у магистра, ведущего сверку, и что имени он назвать не уполномочен.

Я поблагодарил и пошёл к выходу.

И у самого выхода, в тёмных сенях, где стоит бочка с песком на случай пожара, меня взяли за рукав.

Он был в архивном халате поверх платья, с чернильными пальцами. А ещё он был суше, чем когда я видел его в последний раз, хотя казалось бы куда больше.

— Барон, вы сюда ходили вчера утром.

— Магистр Ортвейл, я стоял на дворе.

— Вы стояли на дворе и смотрели на четвёртое окно слева, — не принял он. — Барон, я вас видел оттуда, потому что я сижу у этого окна восьмой месяц и знаю на дворе всякого, кто стоит дольше минуты. Идите отсюда и не приходите больше.

— Магистр Ортвейл, я подал запрос на опись.

— Я знаю, что вы подали, — уточнил он. — Я её и веду. И я вам её не выдам, потому что ежели я её выдам вам за день до вашего слушания, то завтра в палате будут разбирать не ваше дело, а меня.

Он отпустил рукав и полез за пазуху.

Он дал мне сложенный вчетверо лист, и он этот был не из описи. Это была выписка — его рукой, без подписи, без числа и без единого казённого слова. Восемь строк.

«Работы по чашам за 643 год: одиннадцать. При девяти писец А. Веннер. При двух — писец не значится, стоит помета по особому поручению».

Обе — Ольмерский уезд, обе в марте, обе в один выезд.

Приёмщик по обеим — не значится вовсе. Такого в описи за двадцать лет больше нет ни разу».

Я прочёл это трижды прямо там, в сенях.

— Магистр Ортвейл, две работы без приёмщика.

— И без писца, барон, — произнес он. — Это значит, что акт по ним писал кто-то, чьего имени в описи нет. Я эти два акта ищу восьмой месяц и не нашёл, и я вам скажу почему: их в архиве нет. Есть только строка в описи.

* * *

Дальше он говорил быстро и тихо, и всё время смотрел мимо меня, на дверь. Он сказал, что «по особому поручению» — формула редкая и означает она, что работу вели не по общему наряду, а по отдельному распоряжению начальника отдела. Он сказал, что таких помет за двадцать лет в описи четыре: две в сорок третьем и две в шестьсот тридцать восьмом.

На шестьсот тридцать восьмом он остановился.

— Барон, в тридцать восьмом мой сын ушёл в переход четыре дробь два и не вернулся, а переход через сутки погас. Я вам это говорил на прогалине.

— Магистр Ортвейл, я помню.

— Так вот, — произнес он и наконец посмотрел мне в лицо. — Обе работы по особому поручению в том году — это тридцать первый и тридцать второй камни Ольмерской ветви. А четыре дробь два — ольмерской ветви тоже. Барон, я восемь месяцев сижу в этом подвале и три месяца назад впервые сложил эти два числа.

* * *

Я не нашёлся, что сказать, и сказал глупость.

— Магистр Ортвейл, вы должны это подать.

— Я не должен и не подам, — отрезал он. — Барон, я отстранённый магистр, сидящий в архиве по описи дел. Всякая моя бумага будет читаться как бумага отца, который двенадцать лет не может успокоиться. И это будет правильное чтение, потому что я и есть такой отец.

Он отступил в тень.

— А вот вы — другое дело. У вас завтра слушание, вы под производством, и вас в палате читают четвёртый месяц. Барон, вам эту выписку подавать тоже нельзя, и я вам её дал не для подачи. Я вам её дал, чтобы вы знали, чего у вас в деле нет.

Он пошёл к внутренней двери и уже от неё договорил.

— И ещё. Завтра в палате будет человек, которого вы не ждёте. Я его имени не знаю, а знаю то, что три дня назад из отдела действующих переходов затребовали ваше дело целиком и держали его сутки. Затребовал начальник отдела лично.

* * *

Веннера я встретил в тот же день, и встретил случайно, на улице, в двух кварталах от палаты.

Он шёл мне навстречу с двумя свёртками под мышкой, в партикулярном платье, и я узнал его не сразу, потому что за пять месяцев у нас он ни разу не был без доски. Он меня узнал первым и остановился.

— Барон, вот не ждал.

— Магистр Веннер, и я не ждал.

— Я не магистр десятый месяц, — покачал он головой. — Барон, я нынче бухгалтер при мучном складе, и это не жалоба, а сведение: я вам его сообщаю, чтоб вы не гадали.

* * *

Постояли мы с ним на улице, наверное, с четверть часа, и в дом он не пошёл и к себе не позвал.

Он спросил про зверей поимённо — про Мокрого, про Белянку, про обоих мартовских, — и спросил про клеть, тепло ли в ней зимой, и про то, стоит ли ещё за воротами стул, на котором он сидел пять месяцев. Про дело он не спросил ни разу.

Спросил я сам, и спросил напрямую.

— Вас вызовут завтра?

— Вызовут, — подтвердил он. — Барон, я подал прошение о допуске сам, и его приняли, потому что отставленный по своему прошению не лишается права давать объяснения по делу, в котором состоял надзирающим.

— И что вы скажете?

— То же, что писал, — ответил он. — Барон, у меня за полгода двести листов, и все двести вы читали и правили, и ни одной строки я там не переменю. Я к вам оттого и не подходил в столице, и вам не писал. Мне завтра сказать в палате «я его не видел с мая» будет удобнее, чем объяснять, где и зачем мы виделись.

Он переложил свёртки.

— А нынче мы столкнулись на улице при десяти свидетелях, и это, барон, даже лучше.

* * *

Вечер перед слушанием я провёл в комнате и не выходил вовсе. Хозяйка принесла мне ужин наверх, не спрашивая, и поставила на стол, и постояла в дверях, и я понял, что она хочет сказать своё, и подождал.

— Сударь, вы завтра не мычите.

— Хозяйка, постараюсь.

— Вы не старайтесь, — не приняла она. — Вы, сударь, вот что сделайте. Вы им завтра говорите так, как вы мне третьего дня про свою кухарку рассказывали. Я тогда ничего не поняла про ваши камни, а про то, что старуха лампу в окно ставит, я поняла всё.

Она ушла, а я сидел и думал, что за девять суток дороги и четыре дня столицы я ни разу не подумал о том, что буду говорить, — а думал только о том, что покажу.

И тогда я взял чистый лист и написал сверху: «что я скажу, если спросят прямо».

Написал я под этим четыре строки, и все четыре были про то, чего нет ни в одной из одиннадцати фунтов бумаги: про то, что двери держатся живым; что их сорок умерло; что я один в королевстве могу это слышать и что я не просил этого и не радуюсь этому; и что я согласился держать свою дверь, зная цену, и буду держать, покуда жив, чем бы завтра ни кончилось.

* * *

Хозяйка в тот вечер поднялась ко мне второй раз, чего не делала, и принесла кружку молока, которого я не просил.

Она поставила её на стол поверх моего листа с четырьмя строками, и я лист вытащил, а она прочла с него первое, что попалось, потому что стояла близко.

— Сударь, а что это — двери держатся живым?

— Хозяйка, это про моё дело, и объяснять долго.

— Так вы мне коротко скажите, — попросила она. — Сударь, вы ж завтра будете этим людям объяснять. Вот на мне и попробуйте, я дура и как раз гожусь.

Я объяснил ей за четыре минуты — без камней, без палаты и без чисел, а про то, что есть двери, что они стоят, покуда с обеих сторон кто-то живёт, и что их сорок закрылось, и за каждой кто-то был.

Она дослушала, взяла пустую кружку и пошла к двери.

— Сударь, вы завтра так и скажите.

— Хозяйка, они спросят доказательства.

— Ну и пущай спрашивают, — отозвалась она от двери. — Вы им сперва скажите, а доказательства после. Их, сударь, с доказательств-то тошнит, у них этого и без вас навалом.

* * *

Спал я в ту ночь четыре часа и проснулся до света. Оделся в то, что дала Мавра, — чиненое, глаженое, и сапоги, подбитые Бернатом, — и, одеваясь, нашёл в сумке то, чего сам туда не клал: маленький холщовый мешочек, зашитый крест-накрест, а в нём щепоть земли.

Земля была наша, с прогалины, из круга.

Я держал этот мешочек на ладони, наверное, с минуту, и соображал, кто из них это сделал, и перебрал всех, и остановился на Тильде, потому что Тильда в феврале спрашивала меня, можно ли брать землю из круга для опыта, и я ей тогда не разрешил.

Потом положил мешочек обратно и пошёл в палату пешком, за полтора часа.

Шёл я по утреннему городу, где пахло углём и рыбой, мимо лавок, которые только открывались, и думал не про слушание, а про то, что в Урочище нынче четвёртое утро, как я уехал, и что первые трое суток она почти не теряет, а с четвёртых начинает.

Глава 4

Зал был меньше, чем я думал, и это было первое, что меня сбило. Я десять лет воображал палату по рассказам Мартина и представлял себе что-то вроде собора. А это была комната шагов в тридцать, с четырьмя окнами по левой стене, со столом для присутствия и тремя рядами лавок, и на лавках сидело человек сорок, и половина из них сидела не по делу, а просто так.

Присутствие было из пяти человек.

Председательствовал советник лет шестидесяти по фамилии Дейн, справа от него сидели двое от палаты, слева — один от казначейской части и один, которого мне не назвали и который за весь первый день не сказал ни слова. Писцов было трое, и это Мартин мне объяснял заранее: трое писцов сажают тогда, когда дело намерены читать долго.

— Держатель Реннельского перехода, встаньте и назовитесь.

— Тобиас дан Реннел, держатель перехода двенадцать дробь восемь.

— Одиннадцать лет?

— Одиннадцатый год, — уточнил я. — С апреля шестьсот сорокового.

* * *

Первый день ушёл на чтение, и читали меня целиком. Читал средний писец, и читал он с девяти утра до четвёртого часа с одним перерывом, и за это время были прочтены: заключение августовской комиссии позапрошлого года, особое мнение при нём, оба акта Веннера, акт мастера Вильда, постановление майской комиссии прошлого года, донесение о четвёртой чаше и восемнадцать листов «по ту сторону».

Восемнадцать листов читали последними и читали полтора часа.

В зале при этом сделалось то, чего я не ждал: он стал наполняться. К середине чтения на лавках сидело человек шестьдесят, стояли в проходе, и один раз пристав попросил не толпиться у дверей.

— Сударь председатель, я прошу занести протест.

— Магистр, какой у вас протест? — спросил Дейн.

— Помещение сделалось публичным, — отозвался один из двух палатских, справа. — Мы читаем показания лица, состоящего под производством, при посторонних.

— Заседание открытое, — уточнил Дейн. — Магистр, ежели вам угодно закрыть его, подайте ходатайство, и я его завтра рассмотрю. А нынче пусть слушают.

* * *

Спрашивать меня начали на другой день с утра и спрашивали три дня. Порядок был такой: сперва присутствие по очереди старшинства, потом те, кто заявлен по делу, потом опять присутствие. Заявлено по делу было пятеро: отставленный писец при работах Веннер, магистр Крич, магистр Хольт, магистр Гербольт и поверенный дома Ирльских ломок, о котором я до того дня не знал, что он заявлен.

Ортвейл заявлен не был.

Я его в зале видел дважды, оба раза в последнем ряду у окна, и оба раза он уходил до конца заседания, и мы с ним за все дни не обменялись ни словом.

Первый вопрос задал сам Дейн, и задал он его так, что я понял: читал он лично и читал внимательно.

— Держатель, в вашем своде за прошлый год есть запись от двенадцатого сентября. Вы там пишете, что не тянулись к зверю и не просили, а «перестали закрываться». Объясните, что это значит.

* * *

Объяснял я это, по счёту писца, семнадцать минут, и объяснил, кажется, плохо. Я сказал, что за десять лет привык обходиться со своим свойством как с фонарём: посветил — убрал. Что в погребе у братьев Бреге я не стал светить, потому что светить было не на что: зверь не болел и не голодал, а решил не тратиться. И что тогда я сделал единственное, что мне пришло, — перестал держать ту границу, за которой кончаюсь я, и остался открытым.

— Держатель, а что такое эта граница?

— Сударь председатель, я не знаю.

— Вы не знаете, что вы сняли?

— Я не знаю, как оно устроено, — честно ответил я. — Сударь председатель, я зоолог, а не магистр. Я умею считать, что вышло, и записывать. А что именно я снял — этого вам не скажет никто в королевстве, потому что спросить не у кого.

* * *

Второй день кончился тем, что меня спросили о цене, и спрашивал казначейский. Он был лет пятидесяти, сухой, с бумагами Гербольта перед собой, и вопросы у него шли один за другим, как идут у людей, привыкших к ведомостям.

— Держатель, вы пишете, что не можете уехать насовсем.

— Пишу, сударь, и подписываю.

— А на сколько вы можете уехать?

— По замерам — трое суток без потерь, — ответил я. — Дальше чаша стынет, и чем дальше, тем быстрее. За неделю треть.

— А нынче вы тут девятые сутки, — уточнил он.

— Нынче я тут девятые сутки, сударь, верно.

Он отложил перо и посмотрел на меня, и в этом взгляде впервые за два дня было не служебное.

— Держатель, а вы понимаете, что мы этим слушанием её и гасим?

В зале после этого стало очень тихо, и тишину сломал Дейн.

Он велел занести вопрос и ответ дословно, потом объявил перерыв на четверть часа, а после перерыва сделал то, чего, как мне потом сказал Мартин, в палате не делают: он распорядился заседать с восьми утра и до темноты, без выходного дня.

— Сударь председатель, а основание? — спросил тот же палатский справа.

— Основание в том, что предмет разрушается от самого рассмотрения, — отозвался Дейн. — Магистр, ежели у вас есть другой способ разбирать дело о переходе, который гаснет оттого, что держатель сидит тут, — предложите, и я приму.

Возражений не было.

С третьего дня мы стали заседать по двенадцать часов, и в зале с каждым днём делалось всё теснее, и к пятому дню пристав стал пускать по билетам.

* * *

Веннера спрашивали на четвёртый день, и спрашивали его четыре часа. Он давал объяснения стоя, как давал их у меня в зимовнике, и отвечал он так же — длинно, по форме и без единого слова о том, что чувствует. Его спросили про особое мнение, и он изложил всё то же: что подал его нарочно, чтобы возбудить производство, в котором проверяемое — чужие бумаги, а не его.

— Отставленный писец, вы понимаете, что вы признаётесь в подлоге цели?

— Понимаю, сударь председатель, и признавался в этом при комиссии в мае прошлого года, — ответил он. — Это занесено в протокол майской комиссии, лист сорок первый.

— И вы за это отставлены?

— Я отставлен по своему прошению, — уточнил Алоиз Веннер. — Прошение подано шестого мая и датировано третьим. Меня никто не отставлял, сударь председатель. Я ушёл сам и ушёл прежде, чем меня спросили.

* * *

А потом его спросил тот, кто за четыре дня не сказал ни слова, — пятый, слева, которого мне не назвали.

Он спросил тихо, не поднимая головы от бумаг.

— Отставленный писец, назовите приёмщика по работам, при которых вы состояли.

— Ульрих Хенде, от дома Ирльских ломок.

— А кто назначал приёмщика?

— Подрядчик, сударь.

— А подряд кто возобновлял? — спросил тот и наконец поднял голову.

Веннер помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы решить, отвечать ли до конца.

— Подряд на доставку камня возобновляется палатой, отделом действующих переходов, и возобновлялся он в шестьсот сорок восьмом году, — доложил он. — Подпись под возобновлением — начальника отдела.

* * *

Тут встал поверенный дома Ирльских ломок, и встал он впервые за четыре дня.

Это был не тот человек, что приходил ко мне на постоялый двор, а другой, постарше, и говорил он хорошо поставленным голосом, каким говорят те, кто говорит в залах часто.

— Сударь председатель, я прошу занести возражение дома.

— Заносите, сударь, писец пишет.

— Дом Ирльских ломок двадцать лет исполняет казённый подряд и ни разу не имел взыскания, — произнес он. — Присутствие приёмщика при работах предусмотрено уставом. Всё, что тут сказано отставленным лицом, есть его мнение о чужих намерениях, и никаких иных доказательств за четыре дня не предъявлено.

Дейн выслушал и ответил ему ровно.

— Сударь, вы правы. И вы сядьте, потому что вас никто не обвиняет, а дом ваш тут вовсе не судится. Мы разбираем держателя.

* * *

Хольта спрашивали на шестой день, и он приехал на слушание с разъездной части, из Ольмерского уезда, в дорожном, не успев переодеться. Его спросили про августовскую комиссию, про майскую и про приписку, которую он сделал своей рукой под заключением.

— Магистр Хольт, вы писали эту приписку как председатель?

— Как председатель.

— И вы понимали, что она связывает вас? — уточнил Дейн.

— Понимал, сударь председатель, — подтвердил он. — Я её потому и написал. Я к тому времени вёл дело четвёртый месяц и видел, что всякое сведение о свойстве держателя добыто не нами, а сообщено им самим. И мне показалось нечестным оставить это без отметки.

Потом его спросили про отца, и спросил тот же пятый, слева.

— Магистр, ваш отец тридцать лет мерил погасшие камни. Вы его промеры видели?

— Видел, — ответил Хольт. — И одиннадцать страниц его диктовки лежат у держателя, и держатель мне их предлагал, и я от них отказался, покуда был в палате. Сударь, я нынче на разъездной части и езжу по тем же местам. Я от них больше не откажусь.

* * *

Крича спрашивали на пятый день, и спрашивали его дольше всех, кроме меня. Его вызвали как человека, который считает это хозяйство одиннадцатый год, и спрашивали не про чаши, а про учёт: сколько голов, сколько видов, сколько замечаний за одиннадцать лет и по какому поводу. Он отвечал по своей тетради, не заглядывая в неё, и на двадцатой минуте присутствие поняло, что он помнит наизусть.

— Магистр Крич, сколько раз вы писали держателю замечания?

— Сто девять раз, сударь председатель.

— По одному и тому же поводу?

— По тридцати одному разному, — ответил он. — Из них подъездные пути — одиннадцать раз, и одиннадцать лет подряд. Сударь председатель, я его за эту колею пилил всякий год, и всякий год он её чинил не так.

В зале засмеялись, и Дейн не стал унимать.

* * *

А потом его спросили о том, ради чего, я думаю, и вызывали.

— Магистр Крич, вы одиннадцать лет ведёте учёт в этом хозяйстве. Считаете ли вы, что держатель способен к самостоятельному обращению с животными?

Он положил тетрадь и ответил не сразу.

— Сударь председатель, я одиннадцать лет пишу ему замечания и напишу ещё сто, — доложил Виллем Крич. — А на ваш вопрос отвечу так. В шестьсот сороковом я приехал туда и насчитал четыре вида и разорённое хозяйство. Нынче там двадцать шесть видов и одиннадцать зачтённых. Ежели присутствие полагает, что это сделал кто-то другой, — пусть мне назовут кто, и я поеду к нему считать.

* * *

Гербольт давал объяснения на седьмой день и давал их недолго. Он изложил дело о порче чаш: заведено в позапрошлом году, ведётся, не закрыто; восемьдесят золотых через кальтенское отделение; сто девяносто четыре платежа консорциума через тот же дом; сорок два пуда сушёного сырья по цене вшестеро против шафрана.

И в конце сделал то, чего от него не ждал никто, и меньше всех я.

— Сударь председатель, прошу занести ходатайство казначейской части.

— Заносите, магистр.

— Прошу приостановить производство по держателю до окончания дела о порче, — отозвался Аскель Гербольт. — Основание: сведения, добытые держателем, суть единственный источник по существу порчи, а производство по нему разрушает предмет, о чём сказано на втором дне.

Дейн поглядел на него поверх бумаг.

— Магистр Гербольт, вы понимаете, что просите приостановить дело о человеке ради дела о камнях?

— Сударь председатель, я сорок лет в казначейской части и прошу не ради камней, — ответил он. — Я прошу потому, что человек тут дешевле камней стоит, а по моему счёту выходит наоборот.

* * *

В перерывах я выходил в коридор, и в коридоре меня всякий день ждали. Ждали не поверенные — тех было двое за девять дней, и обоих я отвадил в первую минуту. Ждали другие: мелкие служащие палаты, писцы из соседних отделов, один раз лекарь, один раз учитель из городской школы. Они подходили, извинялись и спрашивали, и спрашивали они все про одно.

— Барон, а правда, что звери говорят?

— Нет, сударь, неправда. Они не говорят.

— А как же тогда? — не принял учитель.

— Сударь, я это объяснял в зале три дня и объяснил плохо, — отозвался я. — Скажу вам коротко: они не говорят, а показывают. Вот вам дали что-то потрогать в темноте, и вы поняли, что это. Слов при этом не было, а поняли вы точно.

Он подумал и кивнул, и ушёл, и вернулся через час с двумя такими же, и я объяснял ещё раз.

* * *

На седьмой день ко мне в коридоре подошла женщина.

Была она лет тридцати, в трауре, и держала за руку мальчика лет восьми, и подошла она не в перерыв, а в самом конце дня, когда зал уже расходился.

— Барон, мне сказали, вы можете.

Я стоял в коридоре палаты, в столице, за двести вёрст от дома, и слышал ровно то же самое, что слышал в августе позапрошлого года у своих ворот от женщины из Кальцов.

— Сударыня, я не могу.

— Вы девять дней тут рассказываете, что можете, — ответила она и с надеждой в глазах посмотрела на меня.

— Сударыня, я девять дней рассказываю про зверей, — отозвался я. — Про людей я не сказал ни слова. И пробовать это здесь тоже не стану. И я понимаю, что вы будете злиться на меня и корить, но мнения от этого я своего не изменю, прошу меня простить…

* * *

Восьмой день был пустой, и это оказалось хуже всех прочих. Ходатайство Гербольта рассматривали с утра, и рассматривали его в закрытом заседании, и меня в зал не пустили. Я просидел эти семь часов в коридоре, на лавке у окна, и за семь часов сосчитал в коридоре всё: плиты в полу, окна, людей, прошедших мимо, и количество ударов часов на башне.

Была пятница, второе мая.

Восемь суток слушания и девятнадцать с отъезда, и по нашим замерам это значило, что четвёртая чаша потеряла половину, а может, и больше, потому что за половиной мы никогда не заглядывали.

К пятому часу вышел писец и объявил.

Ходатайство казначейской части отклонено. Производство продолжается. Заседание возобновится в понедельник, поскольку председатель распорядился об истребовании дополнительных сведений.

— Сударь, а каких сведений?

— Мне не сообщено, — ответил писец. — Барон, я вам скажу от себя: когда истребуют сведения на два дня, их, стало быть, уже кто-то держит наготове.

* * *

Субботу и воскресенье я провёл на постоялом дворе и не выходил. Писать домой я в эти дни не стал: девять суток почты означали, что письмо придёт тогда, когда всё уже решится. Вместо этого я писал в тетрадь и к воскресному вечеру исписал её на треть, и большая часть этих записей никуда потом не пошла, потому что были они не наблюдением, а разговором с самим собой.

Одну я всё-таки оставил.

«Второе мая. Девятнадцатый день. Наблюдалось: держатель третий час считает плиты в коридоре палаты.

Моё мнение: я сюда ехал с одиннадцатью фунтами бумаги и думал, что главное — доказать. А тут выяснилось, что доказывать нечего: они всё прочли и всему поверили. Они нынче решают не то, правда ли это, а то, что с этим делать.

Заметить: это хуже, чем если бы не верили».

* * *

В понедельник, на девятый день, истребованные сведения принесли, и было их три листа. Первый — справка отдела действующих переходов о состоянии Реннельского перекрёстка на нынешнее число, составленная по донесениям и подписанная начальником отдела.

В ней стояло, что четвёртая чаша числится в состоянии неопределённом и что сведения о её горении получены исключительно от держателя и его людей и палатой не проверялись.

Второй лист был хуже.

Это была выписка из старого дела — шестисотых годов, при прежнем царствовании, — и в ней излагался случай, когда держатель одного из переходов объявил о свойстве, сходном с моим, и палата назначила проверку, и проверка длилась два года, и держатель за это время умер, и переход погас.

Третий лист я прочесть не успел, потому что Дейн начал говорить.

* * *

Он говорил не по бумаге и говорил минут десять, и в зале не шевельнулся никто. Он сказал, что за девять дней присутствие прочло дело в одиннадцать фунтов, выслушало пятерых и не нашло ни в чём противоречия. Что держатель ни разу не был уличён во лжи и трижды сам сообщил о том, что могло быть обращено против него. Что палата не располагает никаким способом проверить его свойство и, по всей вероятности, не будет располагать им и впредь.

А потом он сказал то, ради чего, как я думаю, и тянул до девятого дня.

— Держатель, встаньте. Присутствие задаёт вам последний вопрос, и отвечать на него вы не обязаны.

Я встал.

— Держатель, ежели палата нынче постановит взять Реннельский перекрёсток в казну и поставить при нём смотрителя, — что будет с четвёртой чашей?

* * *

Я стоял и молчал, и молчал по счёту писца, полторы минуты. Соврать было нельзя, потому что всё, что я мог соврать, они за девять дней прочли в моей же руке. Сказать правду означало сказать вслух то, чего я не говорил даже Гретхен, и сказать это при шестидесяти посторонних, при трёх писцах и при поверенном дома Ирльских ломок.

И я сказал правду, потому что за одиннадцать лет не выучился ничему другому.

— Сударь председатель, она погаснет.

— Держатель, отчего?

— Оттого, что она держится не переходом, а мною, — ответил я. — Смотритель может ходить туда и обратно, может мерить и писать, и всё это будет честно. Но живёт при ней и не уезжает — я. Ежели меня отсюда убрать, она стоит трое суток, а потом начинает стынуть, и это уже проверено.

Дейн помолчал.

— Держатель, а ежели смотрителем поставят вас?

— Тогда, сударь председатель, ничего не переменится, кроме бумаги, — честно ответил я. — И я на это согласен, и скажу об этом прямо: мне всё равно, чьим я числюсь. Я не уеду.

* * *

После этого Дейн объявил перерыв и объявил его до среды. Из зала я выходил последним и уже в дверях услышал, как один из тех, кто сидел на лавках не по делу, сказал соседу вполголоса — не мне и не про меня, а просто так, как говорят в толпе.

— Вот и всё. Теперь его не тронут.

Я обернулся, но не понял, кто это сказал, и в коридоре спрашивать не стал.

А во дворе, у самого выхода на улицу, меня ждал человек, и был это тот самый поверенный, что приходил ко мне на постоялый двор на второй вечер.

Он не подошёл и не поздоровался. Он стоял у ворот, увидел меня, приподнял шляпу и пошёл прочь, и это было единственное, что он сделал.

Третий лист, который я в зале не успел прочесть, Мартинов постоялый двор дал мне дочитать вечером: писец за медяк снял с него список, и список этот я потом вёз домой и подшил.

Это была справка того же отдела действующих переходов, и в ней стояло следующее.

Реннельский перекрёсток имеет два действующих перехода. Переходов в королевстве семь. Перекрёстков о двух действующих переходах в королевстве нет ни одного, и порядка содержания таковых не установлено.

Мартин мне про это говорил ещё в позапрошлом году, и я в тот вечер вспомнил его слово в слово и записал в тетрадь, потому что сказать было некому.

Он тогда сказал, что худшее — это когда нет порядка, потому что порядок можно оспорить, а отсутствие порядка оспорить нельзя: его просто придумывают на тебе, и придуманное потом становится правилом для всех, кто будет после.

* * *

А назавтра, во вторник, на постоялый двор пришла почта из дома, и в ней было два письма: одно от Гретхен, толстое, и одно от Иларии, в четверть листа.

Я вскрыл сперва тонкое.

Глава 5

Письмо Иларии было в семь строк, и я прочёл его стоя, у окна.

«Тобиас. У нас всё хорошо.

Белянка разродилась в ночь на второе апреля. Четверо, все живые, все берут. Она цела. Я сделала не больше, чем в прошлый раз.

Чашу мерю четырежды в сутки, как обещала.

Помните, что я вам сказала на телеге. И не считайте, сколько дней вы читаете это письмо.

И.»

Я прочёл это трижды и на третий раз сосчитал всё, что там не написано.

Не написано было, сколько в чаше. Не написано, выходит ли старый. Не написано, как дом. И всё это она не написала не оттого, что забыла, а оттого, что предупредила меня в марте, что напишет ровно так, и я это читал и знал, чего оно стоит, — и всё равно перечёл трижды, выискивая между строк то, чего там нет.

* * *

Письмо Гретхен было на шести листах и было оно полной противоположностью. Она писала по пунктам, как пишет всё: приход и расход за апрель, приёмка, тропа, школа, четверо родившихся с весом и часом, дело о выкупе, куда она подшила моё письмо с цифрой поверенного, и ответ Хольта из Ольмерского уезда, пришедший в наше отсутствие.

Про чашу у неё был отдельный пункт, шестой, и написан он был так.

«Господин барон, по этому пункту я вам ничего не сообщаю, и сообщать не стану, и делаю это по уговору с госпожой тен Овеск, который мы заключили в марте при свидетелях. Ежели вы сочтёте это обманом, то обман этот общий, и я в нём участвую сознательно и отвечу за него по возвращении».

И ниже, тем же ровным почерком, приписка.

«От себя прибавлю одно. Я три года пишу ваши бумаги и всякий раз пишу то, что есть. Нынче я в первый раз пишу то, чего нет, и мне это далось тяжелее, чем вам читать».

* * *

Ответ я писать не стал ни той, ни другой, и это было единственное, что я мог сделать в ответ.

Просидел я над чистым листом, я думаю, час. Написать Иларии «я всё понял и не сержусь» значило показать, что мне есть что прощать. Написать Гретхен «вы правильно сделали» значило одобрить обман, о котором я её не просил. А написать им обеим правду — что я тут одиннадцатый день сижу и ни одна бумага в мире не стоит того, что у меня там тлеет, — значило отправить домой ровно то, чего они полтора месяца старались до меня не допустить.

Я сложил чистый лист вчетверо и убрал в сумку.

Он потом лежал у меня в сумке всю дорогу назад, и я его привёз и положил в свод, между листами за апрель, и он там лежит до сих пор — чистый, сложенный вчетверо, и на нём ничего не написано, и Илмет, найдя его при переписке, спросил, что это.

— Господин, это чей лист?

— Илмет, это мой. Я его не написал.

— Господин, а мне его подшивать? — спросил он.

— Подшивай, — ответил я. — И в описи поставь: лист чистый, писан в столице, содержания не имеет.

* * *

Среда, десятый день, началась с того, что в зал не пустили публику. Пристав объявил это у дверей: заседание закрытое по определению присутствия, допускаются стороны и заявленные по делу. Тех, кто пришёл по билетам, отправили прочь, и они уходили неохотно, и один спросил у пристава, будет ли открыто завтра, и пристав ответил, что не знает.

В зале нас осталось четырнадцать человек.

Присутствие, трое писцов, я, Веннер, Крич, Хольт, Гербольт, поверенный дома и пристав. Хольт с Кричем сидели рядом, и это я отметил, потому что за девять дней они сидели порознь.

Дейн открыл заседание и сразу объявил предмет.

— Присутствие переходит к обсуждению постановления. Стороны могут быть выслушаны в последний раз. Держатель, вам слово первому, и говорите столько, сколько считаете нужным.

* * *

Говорил я одиннадцать минут и говорил по тому листу, который написал в комнате за ночь до первого дня. Я сказал четыре вещи и ничего к ним не прибавил.

Первое: двери держатся живым с обеих сторон, и это не моя догадка, а то, что мне дали понять те, кто по ту сторону, и я записал это в тот же час и привёз сюда. Второе: за двадцать лет сорок дверей умерли, и за каждой кто-то был, и они это считали сами. Третье: я не просил этого свойства, не рад ему и не считаю его заслугой, и за одиннадцать лет ни разу не взял за него ни медяка. И четвёртое — что я согласился держать свою дверь, зная цену, и буду держать, покуда жив, чем бы нынче ни кончилось.

А потом я сделал то, чего не собирался, и сделал это, кажется, оттого, что накануне прочёл письмо в семь строк.

— Сударь председатель, позвольте прибавить пятое, не по делу.

— Прибавляйте, держатель.

— Я тут одиннадцатый день, — произнес я. — В моём доме за это время родились четверо, и я узнал об этом вчера из семи строк. Сударь председатель, я это говорю не в жалобу. Я это говорю затем, чтобы в протоколе стояло: всякое ваше решение тут стоит кому-то чего-то там.

* * *

Дейн велел занести это дословно и объявил перерыв на час. Перерыв затянулся на три, и все три часа я просидел в коридоре, и в этот раз ко мне никто не подошёл, потому что публику не пустили, а служащие в закрытый день не подходят.

Вышли они в четвёртом часу.

Постановление читал сам Дейн, и читал он его стоя, и было оно на семи пунктах, и я их помню все семь до сих пор, потому что слушал стоя и повторял про себя.

Пункт первый. Производство по делу о свойстве держателя прекратить за отсутствием состава, поскольку никаким действующим законом королевства обладание таковым свойством не воспрещено и не ограничено.

Пункт второй. Особое мнение писца при работах А. Веннера из дела не изымать, приобщив к нему объяснения подателя от четвёртого дня сего слушания.

* * *

Пункт третий я слушал, уже понимая, что главное будет дальше.

Реннельский перекрёсток оставить за держателем в прежнем разряде, с тем чтобы содержание двух действующих переходов при одном держателе второго разряда впредь до установления общего порядка почиталось положением особым и в правило не обращалось.

Пункт четвёртый. Держателя от личных явок в палату освободить.

Тут я, кажется, переспросил вслух, и Дейн повторил.

— Держатель освобождается от личных явок. Всякое дело, где потребна его явка, рассматривается выездом на место либо по письменным объяснениям, по усмотрению присутствия. Основание: заключение сего слушания о том, что отбытие держателя разрушает предмет надзора.

Он поднял голову от бумаги.

— Держатель, это не милость. Это способ не потерять то, за чем мы следим.

* * *

Пункт пятый был про чаши.

Наблюдение за четвёртой чашей Реннельского перекрёстка продлить на три года. Замеры вести держателю и его людям, с представлением отчёта дважды в год. Казённый прибор оставить. Всякие работы при чаше воспретить кому бы то ни было, включая палату, без особого постановления присутствия.

Пункт шестой — про нижнюю чашу и нору.

Заглушение нижней чаши отменить за бесцельностью. Нору, обнаруженную в подвальном ходе, признать предметом наблюдения, оградить, держать огороженной и вести по ней отдельную книгу. Спуск через нору воспретить всем, кроме держателя, и держателю — не иначе как с уведомлением палаты по возвращении.

На этом пункте поверенный дома Ирльских ломок встал.

— Сударь председатель, прошу занести. Дом полагает, что предмет, находящийся на частной земле и представляющий государственный интерес, не может состоять в единоличном ведении частного лица.

— Занесено. И отвечено вам будет седьмым пунктом. Сядьте, сударь, он как раз про это.

* * *

Пункт седьмой был длинный, и читал его Дейн медленнее прочих.

Дело о порче чаш, ведомое казначейской частью, передать в особое производство с привлечением палаты. Производство вести не ранее как по истребовании из архива всех описей работ за двадцать лет. К участию в истребовании и сверке привлечь магистра Д. Ортвейла, состоящего при архиве, с восстановлением его в правах по делу.

И последней строкой — то, ради чего, как я понял потом, Дейн и держал девять дней.

Подряд на доставку камня для казённых работ по чашам приостановить до окончания особого производства. Возобновление подряда шестьсот сорок восьмого года — пересмотреть.

Поверенный дома встал второй раз, и в этот раз ему никто не велел садиться.

— Сударь председатель, приостановление подряда разорит дом.

— Сударь, приостановление подряда на год стоит дому четыре тысячи золотых, — ответил Дейн, не заглядывая в бумагу. — Я справлялся. Это меньше, чем дом за прошлый год выручил на одном только грибном сырье, и я справлялся и об этом. Садитесь.

* * *

Из зала вышли в шестом часу, и во дворе палаты меня догнал Хольт.

Он шёл быстро, в дорожном, с сумкой через плечо, и было видно, что он едет тотчас и что телега у него за воротами.

— Барон, я вам в двух словах, потому что мне на подводу.

— Магистр Хольт, я слушаю.

— Вас не съели, и я вам не буду говорить, что вы победили, — произнес он. — Барон, вас поставили под наблюдение на три года и освободили от явок, и это значит, что вы теперь предмет постоянный, а не временный. Понимаете разницу?

— Понимаю, магистр Хольт.

— Не думаю, — покачал он головой. Впрочем, как и я тоже, — добавил Марек Хольт и первый раз за одиннадцать дней усмехнулся. — Барон, в палате этого не бывало со времён моего отца. Он тридцать лет мерил камни, и его ни разу ни о чём не спросили. А вас поставили наблюдать самого за собой и велели отчитываться дважды в год.

* * *

Постановление мне выдали списком на другой день, и я в тот же вечер сел его разбирать, и разбирал не один. Разбирал со мной землемер — тот самый, с которым я ехал от пятых суток и который жил на том же постоялом дворе четырнадцатый год подряд. Он прочёл все семь пунктов дважды, отложил и потребовал наливки, и я достал Маврину, и он выпил и высказался.

— Сударь, вы выиграли, а сами этого не понимаете.

— Я под наблюдением на три года.

— Вы под наблюдением на три года, и вам за это освободили явки, — не принял он. — Сударь, я четырнадцать лет езжу сюда по меже. Мне за четырнадцать лет ни разу ничего не отменили и ни разу ничего не установили. А вам написали семь пунктов, и в каждом стоит, чего нельзя другим.

Он налил себе второй раз, не спрашивая.

— Вы поглядите пятый и шестой. Работы при чаше воспретить всем, включая палату. Спуск воспретить всем, кроме вас. Сударь, это не надзор за вами. Это забор вокруг вас, и поставили его так, чтоб через него не лазили.

* * *

Про седьмой пункт он же сказал то, до чего я сам не дошёл.

— А вот это, сударь, вы не читайте как про себя.

— Отчего же не читать?

— Оттого, что подряд приостановили на двадцать лет назад, — произнес он. — Сударь, у них дом двадцать лет возит камень по казённому наряду. Приостановили — и стало быть, все двадцать лет работ теперь будут сверять. Это не вам помощь. Это они в палате решили дом придавить, а вы им подвернулись удобно.

The free sample has ended.

$2.42
Age restriction:
0+
Release date on Litres:
22 October 2026
Writing date:
2026
Volume:
270 p. 1 illustration
Copyright Holder::
Тайниковский
Download format: