Go to audiobook
Он повернулся, просыпаясь, потянулся ко мне.
– Теперь я не смогу жить без тебя.
Я засмеялась:
– И не предполагается, – с тем и поднялась. – Вставай, через полчаса выходить, а ты и в душе ещё не был.
В этот вечер я собиралась с особым тщанием, всё же Марк не видел меня почти год, и за этот год я отнюдь не похорошела… Но сегодня я постаралась выглядеть самым лучшим образом, по самым последним тенденциям и сообразно своему стилю, как говориться, впрочем, он изменился немного. Я не знаю, что он предпримет, но я не сомневаюсь, что сегодня я увижу его, и я хочу, чтобы он не увидел болезненной худобы и бледности, не испытал жалость, но гордость…
…О, да, гордость. Страстная гордость, если можно так выразиться, потому что… Но не надо спешить, потому что в эти сутки, прошедшие с того момента, как Борис вернулся из «Вавельберга», произошло столько событий, что каждая минута оказалась концентратом.
Да, я увидел Таню, поднимавшуюся по ступенями театра от трёх чёрных «меринов». Удивительно, как она не скользила на высоких каблуках по обледеневшим ступенькам, наверное, потому что не весит ничего. Она всегда была очень стройна, а теперь и вовсе истончилась, будто таяла всё это время, пока я не был рядом. Но притом она стала ещё красивее, словно это возможно, но так, и бледность, и худоба её, тонкую от природы, сделала будто ломкой, изысканной, как прозрачный фарфор, хрусталь с серебром. Чёрное платье с открытыми плечами и спиной, подчёркивало всё это, кожа светилась, посверкивали серьги, качаясь у лица, волосы подняты высоко на затылке в узел. И всё, никаких больше украшений, она всегда становилась вместе со всем, что надевала одним целым, поэтому от неё невозможно оторвать взгляд. На неё оборачивались, как было всегда, и мужчины и женщины. Макияж, конечно, тоже делал своё дело при этом вечернем освещении тёмно-красные губы и манили и пугали силой, которую я знаю в них, потому что за её поцелуй можно умереть. Или убить.
Манкость… некоторые обладают ею в степенях превосходящих все мыслимые границы, навлекая на себя помимо обожания и всевозможные беды…
Это то, о чём я не мог не подумать, заставляя себя сдержаться, чтобы не броситься на этого мордоворота, который со счастливым видом, по-хозяйски, прикасался к её талии, брал под локоть, смотрел вокруг с видом чемпиона олимпиады, сволочь. Спал с моей Таней… Ничего… Танюша, я уже близко… я рядом.
В антракте, когда зрители стали выходить из зала и лож, и Таня с её спутником и теми, кто тенями шли за ними, не оставляя ни на минуту, тут с ними были четверо, в машинах остались ещё шестеро: трое водители и с каждым ещё по одному. Наших людей в десять раз больше. Федералы, что были с нами, и ещё милиция, координируемая местными авторитетами. Операция распланирована в авральном порядке, но, тем не менее, должна быть успешна, если… нет, в любом случае. Даже в случае любых эксцессов.
Едва Таня и её спутник вышли из ложи в прилегающую к ней комнату, где были поставлены кресла и сервированы столики, куда там, аристократия, ста лет не прошло… Едва они вышли туда, мы двинулись. Первыми скрутили тех двоих, что стояли у входа в эту самую комнату, это было сделано, пока мы входили внутрь.
Таня, очевидно, ждала нас. То есть, меня. Наверное, никогда ещё она не была так рада увидеть мою физиономию. Но Паласёлов, или как там зовут эту рожу, этого не увидел, потому что смотрел на меня со всем положенным изумлением и возмущением.
– Не понял, молодые люди? – Паласёлов высокомерно посмотрел на нас, разворачиваясь.
– Вы ничего не попутали? – сказал один из троих других, которым и сидеть-то не было позволено.
Мы вошли с Борисом и ещё одним радюгинским оперативником, показавшимся самым толковым, Филиппом, между прочим, не просто так, он стоял у двери, я, держа руки в карманах смокинговых брюк, пистолет у меня был за поясом сзади, у Бориса – пара на запястьях.
– Добрый вечер, господин Паласёлов, – сказал я, как ни в чём, ни бывало и, отодвинув кресло, сел напротив него, в двух метрах, оставляя оперативный простор для своих товарищей, рисунок операции в подробностях разработал как раз Филипп. Если понадобится, каждый из них снимет двоих сразу, мне и шевелиться не придётся.
Я не смотрел на Таню прямо, я её видел и, главное, я чувствовал её. Она напряжена до сверхзвукового звона, как до предела натянутая струна, и зазвучит самым высокими нотами, как только сгустившийся воздух тронет её…
…Я тоже чувствовал её напряжение. Она сидела рядом, плечом я ощущал её плечо, и даже его жар, как до того жар её тела, и это придавало мне не столько уверенности и чувства собственной значимости, но и невероятной силы, что я был заполнен до краёв, как никогда прежде и, мне кажется, она переливалась через край. Я не сомневался, что разговор не имеет к ней отношения, как было в ресторане в прошлый раз, и не ждал от неё, конечно, снова подобной поддержки, хотя такая мысль мелькнула, она разбиралась в людях намного лучше меня, и чувствовала, с кем и как надо говорить, чтобы добиться своего. Так что её напряжение теперь воспринял тоже как готовность. Если бы я знал, если бы только мог предположить, что это готовность совсем иного рода…
– Так в чём дело? – нахмурился я, глядя на этого лощёного наглеца в изумительном смокинге и бабочке, с таким лицом и осанкой, что, имей я такие, я, наверное, корону бы уже надел. И не воровскую, плевать на эту старорежимную мутатень, а самую натуральную, золотую, королевскую.
Он ухмыльнулся, становясь ещё великолепнее, отчего немедля захотелось убить его, чтобы Таня на него не смотрела, и чтобы этого не видели пацаны.
– Дело очень простое, господин Паласёлов, – сказал он. – Оно состоит в том, что моё имя Марк Лиргамир. Марк Борисович, если точнее, у нас отчества предусмотрены, чтобы помнить отца и знать, кого позоришь, когда ведёшь себя не как мужчина.
Во мне пробежал ток воспоминания, Лиргамир… это муж Тани Олейник. Это я знал от РОмана, который продал её с потрохами, вместе с мужем вот этим, который взорвался прошлой зимой. Так, стало быть, живы они оба, сволота, мути навели…
Я посмотрел на Таню, она сидела со свободной спиной, закинув одну руку на спинку соседнего кресла, вся – полное спокойное благодушие. И даже слегка улыбалась. Нет, как таковой улыбки не было у неё на лице, но в глазах, чертах – да, усмешка, она перебегает от зрачков к уголкам глаз, к уголкам губ, не шевеля, едва касаясь. Так она касалась кончиком языка и губами моих губ, прежде чем коснуться ближе, прежде чем коснуться жарче, ближе, прежде чем впустить в свой рот и залить мёдом и счастьем меня с головой…
Она не смотрела на меня, она смотрела на него. А проклятый Лиргамир продолжил:
– Я вижу, вы поняли, что это значит, – он покивал. – Ну, а коли вы поняли, то моя жена уходит со мной, потому что место жены при муже.
– Ничего не понимаю, – сказал я. – О какой жене вы говорите?
Лиргамир засмеялся, обнажая наглые белые зубы, и не искусственные, между прочим.
– Ну, женщина в этой комнате одна, так что… Обо мне многое можно сказать, конечно, и уж соврать тем более, но на мужчинах жениться мне в голову всё же не пришло. Жена у меня одна, была, есть и будет.
И он посмотрел на Таню, продолжая счастливо улыбаться. Я тоже посмотрел на Таню.
– Ты не возразишь?
– Нет.
– Твой муж умер.
– Как видишь – не умер, – сказала она.
– Удовлетворены? – произнёс Лиргамир. – Идём, Танюша. Вот, вам урок, Паласёлов, первое предложение всегда выгоднее последующих, стоило принять и взять деньги. Теперь всё даром. Таня против вашей жизни. Ставка такова.
– Ну я не дам вам этого сделать, – сказал я и сделал знак пацанам, они тут же достали стволы, но то же сделали и те двое, что были с Лиргамиром, причём у них было по две волыны на каждого, так что получился перевес.
– Лучше не сопротивляться, Паласёлов, поверьте, – сказал Лиргамир, покачивая ногой в сверкающем ботинке. – Остальные ваши люди уже нейтрализованы, так что не надейтесь, что сюда сейчас ринутся ваши… э-э-э, как это?.. а, пацаны. Так вот, все до одного пацаны убраны с пути и, если хорошо будете вести себя, останутся жить.
– То тесть вы готовы перебить дюжину человек только чтобы вернуть жену, которая не только не хранила вам верность, но и не вспоминала о вас до этой минуты? – спросил я, закипая, после того, что я узнал сегодня о любви и вообще, о жизни, я расстанусь с Таней?
Лиргамир снова засмеялся в ответ на мои слова.
– Вопрос не в том, на что готов я, а в том, готовы ли вы отдать свою жизнь и жизни ваших парней, ну, то есть, пацанов, за мою жену. За женщину, которая никогда не только не полюбит вас, но и не взглянет благосклонно.
Тут уже я радостно захохотал, наслаждаясь.
– Не взглянет? Да я не мог сосчитать её оргазмы.
Это не подействовало.
– Вполне допускаю, – невозмутимо произнёс он, даже не перестав ухмыляться. – Женская сексуальность – загадка даже для самих женщин.
И он подмигнул Тане, отчего она только усмехнулась.
– Убирайте оружие, молодые люди, нам пора, – сказал Лиргамир, снимая ногу, закинутую на колено. – Таня…
– Она не пойдёт. И вообще, здесь выполняют мои приказы, – сказал я.
Лиргамир посмотрел на Таню.
– Что скажешь, детка?
– Убей его, – негромко сказала она, не меняя размеренного тона разговора.
И… я не знаю, как это могло произойти так быстро, потому что я буквально не успел моргнуть, то есть веки не успели один раз опуститься и подняться, как грохнул выстрел, заполняя небольшое помещение запахом и дымом, я даже не почувствовал боли, я не успел почувствовать ничего, только услышал Танин возглас: «Нет! Не стреляйте в этого!.. Фомка…» я так и не узнал, получил ли пулю Фомка, потому что меня что-то ударило в лоб. И… ничего не стало…
…Да нет, стало. Осталось три трупа. И пороховой дым, щиплющий глаза.
– Чёрт… Марк Борисыч, вы… бли-ин… скорее к машине!.. Уходите отсюда! – проговорил Филипп, бледный и возбуждённый, озираясь на трупы, и доставая рацию. – Вот же… бли-ин…
Бориса задело по касательной в плечо, а один из бандюков, как раз тот, что вообще не вынимал пистолета, и которого не дала мне пристрелить Таня, стоял и растерянно моргал светлыми глазами, и мне казалось, он сейчас заплачет, как пацанёнок из детсада, в группе у которого разобрали всех детей.
Я сжал Танин локоть и потянул к выходу.
– Фомка… ты… домой езжай, – сказала Таня, взглянув на него.
– Борис, погоди, останься, сейчас отвезу тебя к врачу, – услышал я за спиной голос Филиппа, когда мы выходили с Таней, торопясь на улицу по лестнице.
Милицейские, что были с нами, все в штатском, конечно, призывали сохранять зрителей спокойствие: «Пиротехнические патроны детонировали. Не волнуйтесь, возвращайтесь в зал, спектакль будет продолжен, уже дан третий звонок!», люди переглядывались, но слушались, успокаиваясь. А мы никем не сдерживаемые, побежали вниз, я держал Таню за руку крепко, думая, что ощущать в руке её ладонь – это уже счастье. Почти год. Почти целый год…
Всё, конечно, пошло совсем не так, как мы решали, разрабатывая свои планы, никто стрельбы не планировал, кто мог предположить, что Таня прикажет убить бандита? А не послушать я не мог. Приказала моя бесценная богиня, я сделал.
– Не бойся, никто не погонится, вся милиция здесь, а ФСБ с ними, операция устранения конкурентов местных авторитетов, – сказал я Тане, когда вы выскочили на крыльцо. – Шуба в гардеробе, что ли?
Она только посмотрела на меня, на лице, на волосах у неё засыхала кровь, брызги Паласёловских мозгов. Я быстро снял пиджак и набросил ей на плечи и вытер кровь с её лица ладонью, чуть растянув губы, веки… Танюшка, твоё лицо…
Да, я сказал ей, что бежать необязательно, но возбуждение от произошедшего гнало сердце со страшной скоростью. Я обнял её за плечи и потянул за собой.
Мы добежали до машины, я открыл дверцу перед ней, как делал всегда. Выруливать среди машин было непросто, Таня положила мне пальцы на ладонь, и я сразу успокоился, её прикосновения всегда имели магию.
– Ты сказал, не гонится никто, не нервничай… – севшим голосом тихо сказала она, а пальцы у неё были очень горячи.
Тогда я повернулся и, обхватив её под узел волос на затылке, впился в её губы. Я никого больше не целовал, я никого больше не хотел целовать.
– Иди ко мне… – прошептал я ей на губы, глядя в глаза так близко, что терялся фокус. – Иди, Таня…
Да, я не мог не вступить в свои потерянные было права немедленно, не мог больше терпеть и держаться, потому что хотя я и мог управлять своими желаниями, но не вблизи неё, и потому что вернуть её, это значило победить. Всё победить, от внутренних демонов до мирового зла, протянувшего паучьи лапы туда, откуда я только что приехал, где бился с этим злом, как мог. Вернуть её совсем, телом, всей кожей почувствовать, что она рядом…
– Мари-ик… Мари-ик…
Да, мне не нужен секс, мне вообще не нужен секс, все мои тестикулярные потребности переходят в мозговую энергию, мне нужна её близость и её любовь, и вот от них я взмыл сейчас выше облаков, содрогаясь и крича, сжимая её, вцепляясь в её волосы, отчего поползла причёска мне на пальцы… Боже… ничего не может быть ярче, сильнее… Я закричал, кончая, как всегда, рискуя разломать автомобиль конвульсиями, плевать, что мы в центре Петербурга…
Я держал её, обмякшую, горячую и влажную сквозь ткань платья в своих руках, прижимая её лицо к своему, надеюсь только, что не причинил ей боль, не сжал слишком сильно…. Сирены милицейских машин и мигалки кричали вокруг нас, обдавая своими синими огнями.
– Я… я должен… я сейчас же должен лечь с тобой в постель, – задыхаясь, прошептал я, лаская пальцами её голову. – Прости… после… всего этого, ты, наверное, не… хотела бы, но… я сейчас не могу иначе. Мне надо… Я хочу ещё… много…
Она выпрямилась. Вокруг нас суета, кажется даже журналисты приехали, мигалки всё так же брызгали на нас свои огни, бегали какие-то люди, кто-то кричал, а мы вдвоём были словно в лодке, в середине этого бурления и суеты. К нам даже заглядывали в окна и даже что-то кричали, но я видел только её в сверкании, и видел я только её свечение, её улыбку, ласковую темноту её глаз сейчас.
Мы приехали в «Англетер» довольно скоро, потому что нас пропустили, машина была за оцеплением и то, что мы там делали, не вызвало подозрений у милиционеров, никто даже не подумал, что пьяные свиньи, совокупляющиеся на стоянке, могу иметь отношение к тому, что произошло в театре, где, после прикрытого отхода всех наших, начала работать оперативная группа. Двенадцать заезжих карельских бандюков, на которых сейчас спишут все нераскрытые грабежи и убийства, которые числились за «тамбовскими», «комаровскими», «малышевскими» и Бог его знает какими ещё, я не давал себе труда запоминать, я работал с людьми, не с группами, мои нити были тонки и надёжны именно поэтому, один знал одного, и так по цепочке. Не ОПГ, не банды, не компании, а люди. Десять живых, и три трупа. Фомка, за которого просила Таня, ушёл до приезда следствия. Так закончилась не начавшаяся история Макса Паласёлова. Впрочем, если бы не Таня и её разговор в ресторане, его и остальных убили бы в первые же дни в Питере, вместе с ней, женщины попадают в такие замес со своими мужчинами. А так, кроме троих, все остались живы. Отсидят немного и присоединятся к каким-нибудь новым бандам, если работать не научатся…
А мы едва вошли в номер, я протянул руку к ней, Таня обернулась, отбросила мой пиджак со своих плеч на диван, развернулась, расстегнуть молнию на своей талии.
– Позволь мне, – сказал я, подойдя ближе.
Тяжёлый чёрный шёлк отделял меня от неё, приятно было стянуть это платье с неё, под платьем на ней не было даже чулок, на ногах босоножки… Таня расстегнула рубашку на моей груди. Я вытащил пистолет, который засунул снова за пояс, едва было покончено с Паласёловым. Таня посмотрела на него.
– Ты… из него застрелил Никитского? – она посмотрела на меня, в комнате очень светло, но у неё расширенные большие чёрные зрачки.
Я покачал головой.
– Ты… давно знаешь?
– Почти сразу. Я видела, что с тобой случилось тогда… Я сделала из тебя убийцу.
Я выдохнул:
– Ты сделала из меня мужчину. И не ты виновата, что вокруг тебя роятся не только мотыльки и бабочки, но и шершни, и навозные мухи, и гнус… Я только бьюсь за тебя. Как древний гамадрил. Если бы не было тебя, я вообще никогда не узнал, кто я, никогда не почувствовал бы… вообще ничего.
Одежда долой…
– Поцелуй меня… – прошептал я. – Поцелуй меня… Таня… Таня…
Ночь вытекала обжигающей, спаивающей нас между собой смолой, наверное, ещё никогда прежде мы не занимались любовью так вдохновенно и неутомимо, так ненасытно и так радостно. Таня никогда ещё не была такой. Никогда раньше я не чувствовал, что она хочет меня. Прежде она принимала меня, даже загоралась от моего огня, но это был лунный свет, не солнечный. И я принимал то, что она способна была дать мне тогда, я знал, что я люблю, и моё счастье было в этом, я светил только ей, а она была направлена во вселенную. Теперь всё было иначе: от неё шёл свет и в ней горел огонь.
Если бы у нас была хоть одна такая ночь прежде, Книжник был бы жив…
А теперь я радовался тому, что его больше нет, потому что то, что принадлежало ему, стало моим. Я наконец-то был вознаграждён, и этот год с его смерти, проведённый врозь с нею, был моей платой за то преступление. Впрочем, платить за него я всё равно буду всю мою жизнь, просто не забывая. Смерть Никитского давно стёрлась из моего сердца, как вылетела уже из него сегодняшняя перестрелка…
– Где ты был всё это время? – прошептала Таня, глядя на меня, свет из окон хорошо освещал спальню.
– Я расскажу тебе… всё расскажу и подробно. Мне очень не хватало твоих советов. Все вокруг меня рассуждают совсем не так как ты, это мешало мне. Так мешало… приходилось вариться самом в себе. Но… всё после…
Я потянулся снова к ней, а она тихо и нежно засмеялась.
– Ты член стёр, болеть будет…
– Да хрен с ним… Остановиться предлагаешь? Я не могу. Или… ты не хочешь?
– Какой же ты красивый, Марик… – смеялась она.
– Ну я старался… стоял в очереди за красотой, пока другим выдавали доброту и… что там ещё… какую-нибудь мудрость.
Таня, смеясь, привстала, обняла меня.
– Это тот же номер, да? – прошептала она мне на ухо.
Я посмотрел ей в лицо, я не хотел, чтобы она сейчас вспоминала Книжника, потому что тогда же происходила и их тут встреча…
– Ты не хотела меня тогда. Ненавидела, наверное.
Таня покачала головой.
– Нет, Марк, я никогда не ненавидела тебя. А не хотела… ну… всё меняется в мире. Теперь хочу.
Я притянул её за шею ближе.
– Скажи ещё.
– Хочу тебя.
– Скажи ещё!
– Хочу тебя!
– Ещё! Ещё раз скажи!.. Всё время говори мне это! И хоти меня, слышишь? Ты слышишь?.. Господи, ну пожалуйста!..
Её тело изменилось теперь, линия груди стала иной, и, признаться, мне нравилось так больше, соски стали острее, и, кажется, чувствительнее, и даже слаще, чуть позднее я понял, что это вкус молока… на животе появился тонкий темно-красный шрам. Но вся она стала тоньше, белая кожа светилась, но я видел проступающие рёбра, ключицы, конечно, будь она пухленькой, может быть, я и не влюбился бы в неё, я не знаю, но эта её новая ломкость, которая сочеталась вот с этим горением, которое открылось в ней для меня, совсем заворожила меня. Раньше, обнажённая, она была совершенной, а теперь исхудавшая, ещё острее притягивала меня, сам не знаю почему. Жаль, что я не видел её беременной… и… где её сын?
Но все расспросы, все нескончаемые разговоры – завтра. Я тоже не ответил на вопросы о рубцах на моей спине… Не теперь. После…
Я пришёл в «Англетер» примерно в полдень. Лётчик категорически отказался пойти со мной.
– Ты всерьёз хочешь, чтобы я пошёл?! – разозлился он. – Во-первых: ты его шурин и вы не виделись почти год, наверное, вам захочется поболтать, особенно, учитывая обстоятельства, а тут я, здрасьте, доктор Вьюгин. А во-вторых: вдруг Таня уже с ним, я что, должен это видеть?
– Ну как знаешь.
– Насчёт Марата поговори с ним, – сказал Лётчик.
Я надел куртку, и наматывал шарф.
– Что ты так вписываешься за Бадмаева? Может, пусть бы сидел?
– Не говори ерунды-то сейчас, Платон. За что он должен сидеть?
Я повернулся к нему, натягивая кепку, здесь, конечно, слишком холодно для такого головного убора, но да тут недалеко идти, надо же, в соседних отелях поселились, жаль, что не в одном.
– За что сидеть? Ну хотя бы за то, что ты мне прочитал в прошлый раз, – я посмотрел на него. – За Таню, за то, что с ней было из-за него тогда. С ней, с девочкой…
– А себе в связи с этим ничего предъявить слабо? Как ты устроил охоту на неё, чтобы выкидыш был? Самого себя в суд отвести не хочешь? То, что не удалось, так это случайность. А потом, я вот думаю все эти годы, неужели ты думал, что те подонки остановились бы на том, чтобы просто напугать её? Поражаюсь, конечно, какой ты эгоист… – прищурив светлые глаза, проговорил Лётчик и покачал головой.
– Ну ладно, чё ты… – пробормотал я. – Вспомнил тоже…
– Я просто не забыл – строго сказал Лётчик. – Адвокат твой направил апелляцию?
– Сегодня я поеду в «Кресты», что дальше? Репортажи выходят, тоже резонанс, моим начальникам уже звонили чины, пугали, что я подрываю их работу. Так что всё в движении.
– Готов? – Лётчик посмотрел на меня. – Пошли.
– И куда ты сейчас пойдёшь?
– Куда… в Столовую номер один пойду. Есть хочу, – сказал он, натягивая шапку. – Ну и звонка твоего буду ждать. Может, напьюсь тогда.
Я засмеялся, когда-то толстый подросток Летчик когда-то всё время хотел есть…
В номере «Англетера», куда меня привели, когда я назвался на ресепшене, было очень душно, пахло духами. Я вошёл, и, не видя хозяина, прошёл прямо, в гостиную. Тут… валялся пиджак от смокинга, дальше я увидел рубашку и брюки, пояс, ботинки с носками вообще… отшвырнул от двери в спальню, похоже… дверь туда была закрыта. Зато на полу валялось чёрное платье… ну что… имеет право, конечно, Таня-то… кто знает, где Таня сейчас. Да и… Таня без него за Лётчика вышла.
Но тут Марк собственной персоной вышел ко мне, из душа в белом махровом халате. Какой-то другой. Тот же, но как будто моложе, и в то же время старше, увидев меня, он счастливо улыбнулся во все зубы, и, шагнув ко мне, обнял, хлопая по плечам.
– Платон! Чёрт, как же я рад…
Ну, я тоже обнял его, вчерашнего покойника, горячего и жилистого сквозь халат, нагрелся под горячей водой. Меня немного смущало то, что он голый там, под халатом, то есть я в непосредственной близости с его гениталиями, а учитывая, что когда-то он слыл вдохновенным геем, я поспешил отстраниться. Хотя я рад его видеть, может, и больше, чем он меня.
– Как я-то рад! – сказал я. – Но я, похоже, не вовремя. У тебя дама там?
Сказал, а сам со страхом подумал, а вдруг мужик в том платье был, ну а что, таких петухов сейчас полно развелось, никто не смущается уже. Господи…
Марк счастливо улыбнулся и кивнул:
– Таня там спит.
– Что?! Уже?
Он радостно закивал.
– Ты прости, я надену что-нибудь на себя, а то, по-моему, тебя смущает мой вид. Погоди, минутку.
И вышел куда-то.
Постучали, я крикнул, спросить, открывать или нет.
– Это завтрак, – ответил Марк, выходя в брюках, футболку он держал в руках, а ноги дор сих пор были босые. Я увидел рубцы у него на теле. Свежие красные и очень страшные… Марк поспешил надеть футболку и открыл дверь. Действительно, привезли столик с завтраком на две персоны. Позвякивали серебристые приборы, Марк кивнул, чтобы оставили посередине, и улыбнулся мне. – Позавтракай со мной, тут на двоих, а Таня спит.
Я не стал отказываться, хотя я и завтракал, но это было уже часа четыре назад. Красивая и вкусная яичница, хотя, немного пережаренная снизу на мой вкус, пончики, тосты, булочки, икра и красная и чёрная, в кофейнике ароматный кофе.
– У тебя вкуснее здесь, чем в «Астории», – сказал я.
Марк усмехнулся, кивая:
– Это потому что я особый клиент, Платон. Ты кто? Богач. Журналист известный. А я тот, кого почти никто не знает, но кто может всё. Ну, или почти всё…
Я хлебнул кофе.
– Так расскажи, что было-то?
– Ну что… Иногда надо отступить, чтобы подготовиться и пойти в наступление. Пришлось… впрочем, имитировать смерть я не собирался. Мы бы просто уехали. Я и Таня, не вместе, чтобы не наводить на след. А то, что Вито именно в эту ночь устроил свои покушения, ну это… не знаю, какой-то перст судьбы. Я знал, что что-то готовиться, поэтому поспешил, оказалось, не успел… случайность, что я жив, на Таню покушения не должно было быть, что машина заминирована мы знали, но что кто-то подорвётся… Я несколько недель не знал, не попала ли она в ту машину. А вот про свою я не знал, они сделали это за какой-то час, пока я был дома, а машина оставалась на улице. Глеб погиб… – Марк с аппетитом проглотил яичницу, прихлёбывая кофе и закусывая пончиком, испачкавшим глазурью его идеально красивые губы.
– Проголодался ты, я смотрю, – усмехнулся я. – А я вхожу, романтический беспорядок, думаю… гуляет мой зять. Напугался, что мужик у тебя там.
Марк поднял глаза на меня, неожиданно жестчея лицом.
– Платон… я понимаю, конечно, ты слышал когда-то… Но, я вот, что тебе скажу: у всех есть прошлое, и оно ужасно тем, что изменить его нельзя. Да, когда-то я валялся в самом гнилом и смрадном говне из всех, но с тех пор прошло уже полжизни, и мне странно, что ты напомнил мне об этом. Ничего забавного в моём прошлом нет, поверь. А насчёт половых развлечений, я тебе скажу, я этим не занимаюсь. Для меня есть один человек во вселенной, кто вызывает во мне тягу жить вообще, в том числе сексуальной жизнью, и это твоя сестра. А просто так тащить что-то к себе в постель, всё равно, что совать член в дыры в заборе, то же удовольствие и та же опасность. Можешь не считать меня мужиком, от меня не убудет. Но геем я не родился и давно перестал им быть, так что прошу не напоминать мне больше. Мне это больно.
Я смотрел на него, побледневшего даже губами, хотя они сейчас раздутые у него, нацелованные.
– Так любишь её? – тихо спросил я.
Марк посмотрел на меня молча.
– Знаешь, Марк… ты для меня настоящий мужик. И ты прости, что я… это я… меня тут контузило в Чечне летом, вот я и… поглупел как-то, – я провёл рукой по лицу. – Ох, нет, просто я дурак. Растерялся, наверное. Ты пойми меня, я тебя похоронил. Я её похоронил… Ты представить не можешь, что это… и сейчас я… растерялся. Прихожу, тут вон… раскидано всё. А потом ты из душа… Я и подумал, мало ли… целый год прошёл…
– А ты не думай больше. У меня такого быть не может. Я видимо родился только для неё… – он улыбнулся вдруг, становясь прекрасным как весеннее утро, и прислушался. – Встала, слышишь? Воду в душе включает, подождём…
Я ничего не слышал, вообще не понимаю, что можно слышать, с улицы шум, да и двери закрыты.
Марк встал и позвонил, чтобы и для Тани принесли завтрак.
– Что принесли? А… да-да, пусть поднимаются, – он положил трубку и, посмотрев на меня сказал: – Танины вещи привезли.
– Откуда? – удивился я.
– Из «Вавельберга», – ответил Марк. – Ну там…
– Это там её… держали? Фешенебельный отель, – я качнул головой.
– Зиндан, Платон, это не всегда дыра в земле с окошком в небо, – серьёзно сказал Марк, открывая двери, потому что снова постучали.
Внесли много пакетов, отдельно Марку в руки отдали пакет с ювелирными футлярами и паспорт.
– Других документов не было? Свидетельства о рождении ребёнка? – спросил он.
Посыльный покачай головой:
– Это всё, Марк Борисович. Одежда, украшения, а из документов только паспорт.
– Спасибо, – кивнул Марк.
– Так ты знаешь о ребёнке? – удивился я.
– Я и о Марате Бадмаеве знаю, – сказал Марк, посмотрев на меня.
– Что ты о нём знаешь?
– Что они были вместе эти месяцы. Можно понять, красивый мужик… У тебя сигареты есть?
– Да нет, – отмахнулся я. Ничего он толком о них с Таней не знает. – Бросаю я.
– Ох… – Марк провёл ладонями по волосам. – Ещё и сигарет нет… я тоже бросаю.
– Слушай, Марк… я всё думаю, ты готов терпеть измены, всех этих Боги, Вальдауфов, потому что у тебя стоит только на неё? – я задал вопрос, который всегда волновал меня. – Или… почему?
Марк открыл Танин паспорт, удивлённо пролистал. И сказал довольно холодно, не глядя на меня:
– Вставать, Платон Андреич, может на кого и даже на что угодно, у людей от хорошей музыки и то встаёт. Нет, дело не в физиологии. Дело… совсем в другом… А потом, Таня никогда не изменяла мне. Что моё, то моё, этого никто у меня не возьмёт… Вопрос, что я могу дать ей, чего не может больше никто. Что я могу сделать, чтобы она не оставила меня… почти ничего… Странно, паспорт новый, – он посмотрел на меня.
– Ну, рожать надо было, а как без паспорта?
– У неё был паспорт… Впрочем, Борис говорил что-то… там пожар в её доме был в Шьотярве… И всё же, Платон, где ребёнок? – он снова посмотрел в паспорт. – Владимир, 31.08. 2000 года рождения?.. Ты его видел?
– Видел.
– Похож на Книжника?
Я пожал плечами:
– Марк, он новорожденный был тогда, как тут понять… светлый мальчик – да. Не в Марата. Это всё, что я могу сказать. Может, твой?
Он закатил глаза со вздохом:
– Господи… если б мой… нет. Я не спал с ней с того октября. Так что мой сын родился бы где-нибудь в июне, ну, в июле. А тут… тридцать первое августа.
Марк нахмурился.
– А почему ты сказал… почему он должен быть похожим на Бадмаева?
Ох, не мой сегодня день, что не скажу, всё невпопад, в отчаянии подумал я. Но делать нечего, как говорится, пришлось объясняться.
– Ну… – мне так хотелось уклониться, не отвечать, но Марк смотрел какими-то тёмно-серыми глазами, и пришлось срезаться. – Таня была когда-то беременна от него.
Марк смотрел долго, будто вспоминал. Значит, Таня рассказывала ему о Марате. Потом кивнул, отворачиваясь.
– Вот как… вот это, кто такой, значит?.. Всплывают старые скелеты… первая любовь из юности. А я думал, только Книжник был её любовью… – и снова посмотрел на меня. – И что, она его любит до сих пор?
– Кого?
– Кого… Бадмаева, ясно.
– Господи, да нет. И тогда не любила. Нет.
– Ну да… не любила, а дети получаются.
– Уж это я знаю, можешь мне поверить. Не любила и тогда, произошло всё случайно, подстава, а теперь… Он только друг для неё. Такой… верный друг
Марк вздохнул. Вот конечно, «я не ревную, мне всё равно, не важно…», а чуть немного засквозило, ты почувствовал, хмуришься. Каждый, кто любит, ревнует.
– «Друг»… ты что, веришь в дружбу между мужчинами и женщинами?
– Ну что мне верить, в воскресной школе, что ли? – усмехнулся я. – Я просто знаю.
Марк взглянул на меня, будто хотел убедиться, что я не лгу.