Read the book: «Дела судебные. Комплект из 2 книг»

Name: Дела судебные. Комплект из 2 книг
ISBN: 978-5-04-232497-0

Tatyana Ustinova, Pavel Astakhov, Maria Voronova

Font::

Мария Воронова
Дорога, которой нет

Издание осуществлено при содействии Натана Яковлевича Заблоцкиса

* * *

– Нет, нет и нет! – произнесла Ирина. Получилось очень внушительно, жаль только, никто не услышал. Женечка спал после кормления, а больше никого не было дома. – Нет, – повторила Ирина и, радуясь, что это так хорошо у нее выходит, поправила одеяльце своему третьему сыну и отправилась в кухню варить борщ.

Шинкуя овощи, Ирина репетировала свою вечернюю речь с отказом, и чем больше она находила веских аргументов, тем яростнее стучал нож по разделочной доске.

– Приглашать в дом бывшего зэка, Кирилл, – это очень и очень плохая идея. Мало ли чего он там на зоне подцепил, а у нас дети! Что? Ты говоришь, он прошел полный медосмотр и настолько здоров, что его взяли работать на скорую помощь? Ну пусть так, ладно, хотя ты не хуже меня знаешь, насколько можно доверять нашим медосмотрам.

Сгрузив нарезанные овощи на сковородку, она помешала их лопаточкой и выскочила посмотреть на сына. Тот безмятежно спал. Ирина завела руки за спину, чтобы Женя не почувствовал запах лука, и, нагнувшись, как журавль, поцеловала круглую щечку.

– Скоро гулять пойдем, – шепнула она и помчалась в кухню, к заправке, уже начавшей угрожающе потрескивать на сковороде. – Ладно, пусть он здоров физически и не опасен нашим детям, пусть. Но что у него в голове творится? Зона – это тебе не санаторий и не какая-нибудь духовная семинария, уж поверь. После пяти лет колонии он не мог выйти оттуда таким же хорошим парнем, каким сел, пусть даже сел и ни за что. Особенно если сел ни за что. – Тут Ирина многозначительно подняла красный от свеклы палец, ведь и правда мало что ломает человека так, как несправедливое наказание.

Сгрузив овощи в бульон, Ирина попробовала суп, подсолила, бросила пару лавровых листочков и горошинок перца, но тут же спохватилась, схватила ложку и принялась вылавливать перчинки, которые чувствовали себя в кипящем вареве как рыбы в воде и ни за что не хотели спасаться.

– Давайте, давайте, – с азартом приговаривала Ирина.

Недавно Володя перешел на взрослую еду, и все было отлично, пока бедный ребенок не разгрыз случайно попавшую ему в тарелку горошинку перца. У Ирины тогда чуть молоко не пропало от страха за сына и чувства вины, и с тех пор она приправляла еду очень сдержанно, и только молотым. А сегодня вот забылась, готовя программную речь.

– Ну не выливать же из-за тебя одной весь суп, – строго цыкнула она на последнюю строптивую перчинку, и та наконец сдалась.

Ирина с лязгом бросила ложку в раковину и воскликнула:

– Вот видишь, Кирилл, он уже мешает нам спокойно жить! Я нервничаю и забываю самые элементарные вещи!

Что ж, если добавить в голос чуть-чуть слезы и немножко визгу, этим аргументом она с легкостью парирует «Ну Ирочка, мы в городе, Тим на даче, он совершенно нам не помешает!».

– Не помешает он, как же. – Включив краны на самую слабую мощность и положив на дно раковины тряпочку, чтобы шум воды не разбудил сына, она взяла железную мочалку, с силой провела ею по куску хозяйственного мыла и принялась надраивать сковородку. – На даче он поживет, а как начнется сезон, так сразу съедет. Ну да, ну да… Ты, Кирюша, еще молодой и не знаешь, что не пригласить и выгнать – это две совершенно разные по сложности задачи. Ой, скажет твой Тим, куда же мне идти? А я ведь такой скромный, занимаю так мало места, которого у вас, извините за выражение, хренова гора. Неужели вам жаль крохотного уголка для безвинной жертвы проклятого режима? Или молча пойдет собирать свои пожитки с таким несчастным видом, что нам с тобой, Кирилл, станет стыдно, и мы первые начнем хватать его за фалды, умоляя остаться с нами навсегда. И что, прикажешь мне с тремя детьми жить в одном доме с уголовником? Да, Кирюша, он уголовник, раз осужден и отсидел. Чему он научит Егора? Уж явно не тому, что ему пригодится в той жизни, какой мы для него хотим. Ты клянешься, что он съедет прежде, чем наши ноги переступят порог дачи? Но, Кирюша, сейчас март, а в апреле мы уже выезжаем на субботу-воскресенье, куда твоего товарища девать? Зачем ему такая короткая передышка, пусть сразу ищет себе нормальное жилье. Это же логично? – спросила себя Ирина и сама себе ответила, что более чем. – И это, Кирилл, я тебе обрисовала еще самый идеальный вариант, а в реальности он напьется до беспамятства и спалит нам дом, вот и все. Или не спалит, но приведет в такое состояние, что нам самим захочется его сжечь. У нас великий народ, все ему по плечу, любые горы может свернуть, любую блоху подковать, единственное, чего он не умеет, – это отличать свое от чужого. Так что, Кирилл, нет. Так всем будет лучше, в том числе и ему. И ты сам прекрасно это понимаешь.

Тут Ирина вздрогнула, уловив в своих словах типичную мамину риторику. Ну а что, она взрослеет, стареет, напитывается жизненным опытом и здравым смыслом. Имеет право.

В самом деле, что может противопоставить защита ее безупречной системе аргументов? Что «Тим – братишка»? Простите, товарищ адвокат, но вы тоже не молодеете, юность ваша давно позади, вы солидный семейный мужчина, вам сейчас следует думать не о братишках, а о детишках, коих у вас трое. Пусть ваш Тим обращается к другим своим друзьям, которые все еще держат себя за молодых и рьяных. Таких у него наверняка полно. Должно быть. Он же за правду пострадал, боролся с ненавистным режимом, к нему сейчас со всех сторон должны протянуться руки таких же бунтарей.

– Вот именно, – буркнула Ирина вслух, осторожно, чтобы не загреметь, убирая сковородку в духовой шкаф, – бунтарей, а не скучных обывателей вроде нас.

Женечка все еще спал, борщ уютно и тихо побулькивал на плите, наполняя воздух приятным ароматом домашней еды, в любимой кружке дымился чай с молоком для улучшения лактации… Не идиллия, но радостная, безмятежная жизнь, в которой Ирина чувствовала себя очень хорошо и абсолютно не скучала по риску, тревогам и тяжелой обязанности принимать решения.

– Ну его к черту, этого Тима! Устроится он прекрасно и без нас!

Сказав это, Ирина поморщилась, потому что знала, что лукавит. Не устроится этот Тим. За пять лет не один только Кирилл обзавелся семьей и сделал карьеру. Большинство их друзей остепенились, им есть что терять, а те, кто до сих пор протестует, нахлебничают у родителей, которым последнее, что нужно в этой жизни, – это посадить себе на шею бывшего зэка в дополнение к балбесу-сыну. Так что придется бедняге пробиваться самостоятельно. Как это в свое время сделал Кирилл, и ей самой тоже никто не помогал… Правда, их с мужем не сажали в тюрьму по идиотскому обвинению на самом пике молодости…

Ирина тряхнула головой. Ну и что, не она же выносила приговор, так и не обязана исправлять чужие ошибки. Вот пусть тот судья берет Тима к себе пожить, вот это будет справедливо, а она ни при чем!

Ни при чем! Правда, если уж речь зашла о справедливости, то стоит заметить, что дача принадлежит Кириллу. Досталась ему в наследство от родителей, его собственность, на которой он может творить все, что только пожелает. Интересно, было бы наоборот, стала бы она спрашивать мужа, кого из подруг ей приглашать на дачу? Ага, сейчас! Послушалась бы его запрета… Нет, послушалась бы, но злобу затаила, это точно. Да что моделировать гипотетические ситуации, когда вот она, реальность: Гортензия Андреевна давно стала членом семьи, но даже в самом начале их дружбы Ирина ни разу, ни единого разочка не спросила мужа, можно ли ей пригласить старушку на дачу. Просто звала, и все, а воспитанная Гортензия Андреевна наверняка считала, что разрешение получено. Да и мама приезжает, когда хочет, и живет, сколько заблагорассудится. И Кирилл ни разу не возмутился, ни разу не дал понять, что самоуправство жены ему неприятно.

М-да, Ирина Андреевна! Грешите на соотечественников, а, пожалуй, у вас самой чувство собственности тоже в первобытном состоянии.

И если уж на то пошло, то детей, интересы которых она защищает, трое только у нее. Егор от первого брака, но Кирилл его усыновил, заботится о нем как о своем и вообще ведет себя так, что мальчик давно забыл, что он неродной. А ничто, между прочим, не мешало мужу в начале их знакомства сесть и подумать точно так же, как она сейчас. Тоже взвесить все «за» и «против» разведенки с прицепом, и тут же все бы и закончилось, ибо против женитьбы на бабе с ребенком все, а за – только если бы вдруг она оказалась последней женщиной на земле.

Так что надо отдавать себе отчет – она сейчас благополучна и счастлива только потому, что муж в свое время не испугался трудностей и обязательств.

– Только все равно пускать в дом зэка – настоящее безумие, – прошипела Ирина, – все равно я права. Пусть не так сильно права, как думала с утра, пусть не в белом пальто, но все равно права. Скажу Кириллу, что я все понимаю, что мне очень жаль, но дети важнее всего, даже нашей чистой совести. Даже разрешу ему на меня сердиться. Признаю вину, и, когда с Тимом со своим будет разговаривать, пусть все валит на меня. Скажет, жена, стерва такая… Только мужикам от всех этих страстей ни холодно ни жарко, им важен результат. Я постучал в твою дверь, ты не пустил, а что да почему, вопрос десятый.

Тяжело вздохнув, Ирина уставилась в окно. Там подрагивала одинокая слабая веточка – это дотянулась до подоконника верхушка большого куста сирени, росшего возле их парадной. Чуть изогнутая, с едва проклюнувшейся почкой, она вдруг показалась Ирине похожей на перископ. Наверное, он выглядит таким же хрупким и беззащитным, когда его поднимают над поверхностью океана.

Просто веточка, едва заметная среди хмурой серой воды, но от нее зависит сотня жизней, сто сердец бьются в холодной глубине…

Наверное, это очень крепкие узы. Когда вы действуете как единый организм, а слова «один за всех, и все за одного» не заезженный лозунг, а суровая реальность, то после этого вы никогда не становитесь друг другу чужими.

– Да пусть делают что хотят! – воскликнув так, Ирина неожиданно для себя самой засмеялась. – Пусть хоть сожгут, хоть разломают, в конце концов, это дача Кирилла и друг Кирилла, вот пусть у него голова и болит. Если дом каким-то чудом достоит до лета, я поеду с инспекцией и, будьте уверены, заставлю Кирюшу все языком вылизать перед заселением детей.

Ирина снова засмеялась, теперь уже злорадно.

– Обычно я сама дачу готовлю к сезону, а в этот раз буду только ходить и пальцем тыкать. И платочком беленьким палубу протирать, как царский офицер. И не дай бог, вот просто не дай бог… А если этот Тим ничего себе не найдет до мая… Хотя почему «если»? Когда он себе ничего не найдет, пусть летом в бане перекантуется. А там, глядишь, устроится. Дом он, как собирается, конечно, не отстроит, но вдруг общагу получит или женится. При нынешнем дефиците мужиков даже сиделому нетрудно покорить сердце дамы с жилплощадью. Ну а нет, так, с другой стороны, и неплохо, когда дом жилой круглый год. Кирилл собирается машину покупать, так будем зимой на выходные ездить, воздухом дышать да на лыжах кататься. Все к лучшему обернется в конце концов.

Да, пожалуй, теперь, с высоты прожитых лет, она уже имеет право на такой вывод. Вспомнить страшно, сколько было пролито слез после развода, в какое дикое отчаяние она тогда впадала, убежденная, что жизнь кончена. А когда пыталась увести из семьи женатого начальника, вообще жила так, будто у нее вместо нервов колючая проволока. Только прошло время, и жестокие удары судьбы оказались пинками, подталкивающими ее к настоящему счастью. Господи, как же хорошо, что бог не слышал тогда ее молитв и не дал того кошмара, который она так страстно для себя просила.

Религия, конечно, опиум для народа, никто не спорит, и смирение – не то качество, которым должен обладать настоящий советский человек, но жизнь показывает, что именно оно приносит счастье и спокойствие. Именно когда перестаешь требовать у судьбы того, чего ты, по собственному мнению, достоин, а принимаешь то, что у тебя есть, и начинаешь думать, что с этим делать и как жить, в душе воцаряется мир и дела идут на лад.

Взять хоть имя для сына. Еще до родов договорились, что дочка будет Машей в честь Ирининой матери, а сын либо Вениамин, либо Андрей, в честь отцов Кирилла и Ирины с Гортензией Андреевной соответственно.

Когда родился сын, финальный выбор оказался невероятно труден. Кирилл говорил, что папа, все золотые годы детства проведший под псевдонимом Витамин, не особенно любил свое имя и уж точно не хотел бы подобной участи для внука. Мама, с одной стороны, была рада увековечить память папы, а с другой – хотела, чтобы покойный муж отдельно, а любимый внук – отдельно. Прикидка отчества тоже аргументов не добавляла, Андрей Кириллович и Вениамин Кириллович звучали одинаково мелодично. Гортензии Андреевне с Ириной нравились оба имени, они просто вглядывались в личико младенца, пытаясь понять, кто перед ними: Веня или Андрюша. И не находили ответа.

Наконец Витя Зейда на правах крестного отца предложил довериться судьбе, орудием которой была назначена Гортензия Андреевна. Зейда выпросил у Егора тетрадный листок и удалился в кухню, где в условиях строжайшей секретности изготовил два конверта и на тарелочке преподнес их старушке.

Гортензия Андреевна, закатив глаза, поводила над тарелочкой ладонью, наконец с криком «ах, была – не была» схватила левый конверт, распечатала и в изумлении прочитала:

– Женя!

Зейда отчаянно клялся, что первая буква В, а не Ж, и надо понимать, в конце концов, врачебный почерк, а Ирина с Кириллом посмотрели на сына и вдруг поняли, что он Женя, и никто другой. И даже странно думать, что можно назвать его как-то иначе. Так что из двух возможных вариантов в реальности обычно происходит третий, когда к добру, когда к худу, такова уж жизнь.

Сделав этот шокирующий своей новизной вывод, Ирина выключила суп. Не хотелось тормошить так крепко спящего Женю, но пора было в садик за Володей. Конечно, его мог бы забрать Егор по дороге из музыкальной школы, но Ирина подозревала, что не высидит все три года по уходу за ребенком – сердце, а главное, председатель суда Павел Михайлович позовет ее на работу гораздо раньше, – и хотела дать старшему сыну хотя бы год, полностью свободный от обязанностей няньки.

* * *

Как только Кира вошла, шоферы замолчали. Кира знала, что они не плетут заговор против нее, просто без мата им тяжело формулировать свои мысли, а выражаться в присутствии женщины нельзя. В закутке за шкафом она быстро переоделась в рабочее и пошла к диспетчеру узнать, с кем сегодня ее поставили в смену.

Узнав, что с Шереметьевой и Косых, Кира приободрилась. Хорошая бригада, грамотный врач, умелый фельдшер, а главное, они не закатывают глаза к небу в немой мольбе избавить их от такой страшной напасти, как водитель-женщина. Хотя бы в ее присутствии так не делают, а там кто знает…

Кира вернулась в комнату водителей, и разговор снова, как по волшебству, смолк. Ей стало жалко мужиков из-за того, что она не дает им спокойно обсудить какую-то животрепещущую тему, поэтому не стала заново кипятить чайник, залила растворимый кофе тем, что было, и вышла в коридор, яростно растирая ложкой набухшие коричневые комки.

Можно было бы устроиться в сестринской, с девушками, но там Киру тоже не ждали. Там свои темы, свои интересы, свои интриги.

«Везде я лишняя, шоферам чужая, потому что женщина, а женщинам – потому что шофер», – вздохнула Кира, вспрыгнув со своей кружкой на широкий подоконник в коридоре и усердно делая вид, будто любуется открывшимся перед ней пейзажем.

Пейзаж был так себе: трамвайная линия, уходящая ввысь, на виадук, и длинный ряд помпезных сталинских домов в ноздреватом мартовском снегу.

Дребезжа и вздыхая тормозами, подходил трамвай, неожиданно нарядный на унылом сером фоне. «Красный, как снегирь», – улыбнулась Кира и пригляделась к лобовому стеклу, точнее, к цветным квадратным фонарям сверху, по бокам от номера. Она только недавно узнала, что у каждого трамвайного маршрута свой цвет фонарей – чтобы люди издалека могли узнать номер.

Получается, каждый трамвай ходит под своим флагом… Кира усмехнулась. В прежней жизни она наверняка почуяла бы скрытый смысл в этой простенькой метафоре и записала бы ее в блокнотик, чтобы потом предложить своему любимому писателю. Как название бы подошло для подростковой повести. «Под флагом трамвая»… Загадочно, хоть и слегка пошловато. Ну да что теперь об этом думать, та жизнь кончилась, и ничего не осталось. Ни смыслов, ни блокнотика, ни любимого писателя.

Кира хотела загрустить, но диспетчер окликнула ее. Пора было на вызов.

Медики, сев в машину, вежливо улыбнулись. Конечно, расстроились, что именно им выпало отпахать смену с неполноценным шофером, но виду не показали. Женщина за рулем, – страшное дело. Пусть она водит аккуратно и безаварийно, но в сложной ситуации обязательно растеряется, никаких сомнений. И от хулиганов не защитит, и тяжелого больного на своем горбу с пятого этажа хрущевки не стащит. Правда, Кира всегда помогает с носилками, и баллоны и чемоданы с растворами в случае чего поднимает, а, например, водитель Степанов принципиально отказывается выполнять санитарские обязанности. Ни за что не выйдет из кабины, хоть полгорода умри. Но зато он в теории может унести на себе мужика средних размеров. Хотя бы в теории. А она, Кира, нет.

Устроившись в кабине, Шереметьева, миловидная белокурая женщина средних лет, завела с Кирой нудный разговор про спецодежду. Что должны выдавать и деньги на это выделяются, но вот куда-то пропадают, профсоюзу плевать с высокой колокольни, а коллектив молчит, боится остаться без путевок и очереди на жилье…

Кира говорила «да-да-да» в нужные моменты, но на душе стало немножко обидно. Шереметьева вовсе не такая мелочная, просто считает Киру тупой, вот из вежливости и опускается до уровня собеседницы.

Сзади со скрипом отодвинулось стекло в окошечке между кабиной и салоном.

– На что хоть едем? – спросила Валя Косых.

– Птичка-перепил, – усмехнулась Шереметьева, – хотя двадцать один год, наверное, еще острая лучевая болезнь.

Кира улыбнулась. Это была старая байка, как студент на военной кафедре слушал лекцию про лучевое поражение, вечером напился, а на следующее утро обнаружил у себя тошноту, резь в глазах, головную боль и жажду, то есть все симптомы острой лучевой болезни, о которых накануне говорил лектор, и с готовым диагнозом позвонил в скорую.

– А что мужикам не дали?

– Наша очередь.

– Могли бы и пропустить, – вздохнула Косых, – знают же, что у нас сегодня стопроцентно женская бригада, в случае чего не отобьемся.

– Я с вами поднимусь, – сказала Кира, осторожно заезжая в узкие ворота с подернутыми ржавчиной чугунными завитками. Она знала этот дом, бывала тут в прошлой жизни и догадывалась, в какую квартиру они идут, хоть Шереметьева и не называла ей номер.

– Да ладно, Кир, сиди. Что ты сделаешь?

– Ну мало ли.

– Будь осторожна, гляди по сторонам. И ты, Валя, смотри в оба, – напутствовала Шереметьева.

Вызовы к алкоголикам и наркоманам считались самыми опасными. Вообще нельзя угадать, что ждет за дверью чужой квартиры, но у этой категории граждан точно ничего хорошего. Грязные иглы, неадекватные и агрессивные друзья, способные убить доктора за жалкие две ампулы промедола в кармане, густой слой нечистот – вот далеко не полный перечень опасностей.

Кира выскочила из машины, сжимая в кармане перцовый баллончик, хотя и догадывалась, что он не произведет сильного впечатления на человека в белой горячке. Но другого оружия у нее все равно не было. Разве что старая дружба, но она давно выдохлась и забылась…

Забылась, забылась! Поднимаясь по знакомым ступеням, Кира ничего не чувствовала. Никакая ностальгия по прежним временам не терзала ее сердце. Не екнуло оно, даже когда дверь открыл старый знакомый Славик Кунгуров. Она потупилась, скрывая лицо, но у приятеля сейчас были дела поважнее, чем разглядывать девушек.

– Скорее, скорее, – суетился он, подталкивая Шереметьеву в комнату.

Кира нахмурилась, припоминая. В далекие дни их дружбы Славик вроде бы активно потчевал свою поэтическую музу банальной русской водкой, но не злоупотреблял, до зеленых чертей никогда не допивался и вообще вел относительно спартанский для рок-музыканта образ жизни, но приятелям позволял делать все, что они хотят.

Кира огляделась. Принципиально ничего не изменилось, все то же удручающее сочетание богатства и распущенности. Просторные комнаты с высокими потолками, старинная мебель, ковры, люстры, словом, роскошная обстановка, в которой резали глаз неубранные постели, разбросанные вещи, пустые бутылки под столом, пусть даже из-под дорогого коньяка, ощетинившиеся окурками пепельницы и тяжелый табачный дух. Все это в совокупности называлось творческим беспорядком, и в прошлой жизни Кира переносила его спокойнее, а сейчас содрогалась от отвращения. Наверное, потому, что после многих вызовов к опустившимся алкашам понимала перспективу, видела конечную точку, во что превращаются жилища непризнанных гениев после пары лет интенсивного творческого процесса.

Нет, никакой ностальгии, все стало чужим и чуждым, даже на диване, где она когда-то впервые целовалась с любовью всей своей жизни, теперь среди засаленных простыней лежало бездыханное тело.

Бледный до голубизны, в испарине, с заострившимся носом, бедняга был очень похож на труп, и на секунду Кире показалось, что он им и является, но тут мощные рвотные позывы развеяли ее страхи.

– У-у, – сказала Шереметьева с веселым интересом, – тут другую бригаду надо бы вызывать, ну да ладно, парень молодой, давай покапаем. Физраствор, Валя!

Команду пришлось повторить, потому что молоденькая Косых глаз не сводила со Славика.

На всякий случай Кира встала в дверях. Она не думала, что в квартире еще кто-то есть, кто может наброситься на бригаду с целью завладения чемоданом с лекарствами, но подстраховаться никогда не лишнее.

– Давай, Валюша, а то человек мучается, – поторопила Шереметьева.

Кира прислонилась к косяку.

Валя поставила капельницу, ввела лекарства, и через несколько минут бедный парнишка перестал стучать зубами, повиснув над тазиком, откинулся в подушки и расслабился, и тут Кира его узнала. Имени не вспомнила, парнишка в ее время был совсем молодой, кажется еще школьник, только-только входил в тусовку, но уже имел среди своих репутацию невероятного таланта. И вот куда это его привело.

Кире стало грустно, но она не знала, что сказать этому парню. Дай бог, если он так набрался первый раз и теперь, испытав все радости жесточайшего похмелья, поймет, что пьянство, по большому счету, не самое приятное занятие, но надежд на это, откровенно говоря, мало.

Пока пациент возвращался в унылую реальность, Славик очень мягко взял Шереметьеву под локоток и отвел к окну. Вторая рука его еще более вкрадчиво потянулась к карману врачебного халата, но была перехвачена.

Шереметьева никогда не брала денег, но в то же время она была еще и добрая женщина, поэтому делала для пациентов многие вещи, которые не входили в ее прямые обязанности.

– Спасибо, спасибо, доктор, – с чувством повторял Славик.

Отмахиваясь, Шереметьева вернулась к больному и накачала манжету тонометра.

– Сто десять на восемьдесят, – процедила она, – ну что, в больницу поедем?

– В психиатрическую?

– Угадали, молодой человек.

– А можно дома?

– Можно. Отказ подписывайте, и все можно.

Славик стремительно схватил ручку в страхе, как бы доктор не передумал. Бедняга не знал, что алкаша нигде не ждут с распростертыми объятиями, просто Шереметьева любит брать отказы, чтобы не тащить на себе груз лишней ответственности.

Валя Косых медленно, будто под водой, собирала чемодан. Слава Кунгуров действовал на нее завораживающе.

– Ну все, мы пошли, – Шереметьева сняла манжету с руки парня, – если хотите жить, больше сегодня ничего не принимайте, пейте побольше жидкости и соблюдайте покой. Ну и пересмотрите планы на жизнь, само собой.

– Спасибо, доктор, я прослежу. – Славик цыкнул на своего подопечного: – Понял, ты?

Парень молча повернулся к стене.

– Не мое дело, но вы бы обыскали квартиру на предмет заначек, – буркнула Шереметьева, – заодно и прибрались.

Забыв про осторожность, Кира засмеялась, и тут Славик наконец ее узнал.

– Кирка, ты? Здесь? Откуда? Ну и чудеса!

– Привет, Славик! – Кире очень понравилось, как равнодушно звучит ее голос. Будто ничего не было, а расстались они вчера. – Как видишь, я на работе.

– Ты врач?

Кира хотела сострить что-нибудь насчет дедукции и отсутствия на ней белого халата, но просто сказала, что работает на скорой водителем. Славик писал отличные песни и неплохо их исполнял, но в обычной жизни был туповат.

– Ну удивила!

– Прости, Кунгур, долг зовет.

Одарив Славика улыбкой, которая в прежней жизни была бы снисходительной, Кира побежала по лестнице вслед за Шереметьевой в машину, но та, как назло, выйдя из парадной, устроилась покурить на лавочке, куда местные пенсионерки предусмотрительно положили сухую картонку.

Славик тоже спустился прямо в тапках и, остановившись на мокром бетонном крыльце, достал сигареты. Предложил девушкам, Кира покачала головой, а Валя взяла, хотя и не курила. Обмирая от восторга, она склонилась к сложенным лодочкой рукам Славика, в которых мерцал огонек спички, прикурила и неумело затянулась, точно так же, как делала Кира в прежней жизни.

– Надо же, какая встреча! – не унимался Славик. – А я слышал, ты умерла или спилась, а ты вон где! Никогда бы не подумал, что ты на скорой, где угодно, но не тут.

Кира пожала плечами:

– Да почему? В детстве я всегда мечтала водить большой белый автомобиль. И, как ты видишь, в принципе сбылось.

Славик засмеялся:

– Так рад тебя видеть! Хотя повод, конечно…

– Вы, товарищ, найдите все-таки хорошего врача для своего обормота, – сказала Шереметьева, – молодой, жалко.

– Да сам знаю.

– Это еще вам повезло, что Елена Алексеевна приехала, – вступила Валя, откашлявшись, – а кое-кто другой бы капать не стал. Церукал бы сделал, и до свидания, пусть дальше мучается.

– Валентина! – одернула Шереметьева. – Молчи. Но в принципе ты права. Не думайте, что каждый раз к вам будут приезжать добрые Айболиты с волшебным чемоданчиком.

– Я понял. Но вы лучше меня знаете, что никак человек не бросит, если сам не хочет.

– Значит, надо, чтобы захотел. Ладно, Валя, пойдем. Пусть старые друзья пообщаются.

Тяжело поднявшись со скамейки, Шереметьева потащила упирающуюся Валю к машине.

– Кира, ты не думай, я на тебя зла не держу. – Славик хотел взять ее за руку, но Кира отступила.

– А я и не думаю. Вообще, знаешь, не до вас как-то было.

– Да понятно, – вздохнул Кунгуров, – и нам не до тебя. Забылось все, Кира. Так что приходи, если хочешь.

Она покачала головой.

– Подумай, Кир! Сама знаешь, сейчас на волне перестройки в такую классную тему можно вписаться… А у тебя всегда голова варила.

– Ты мне льстишь.

– Рок выходит из подполья, а это значит что?

– Что?

– Бабки реальные, вот что. Думаешь, чего я тут с придурками вожусь? Оно мне надо, старому человеку?

– А, понятно.

– Иди к нам администратором, Кира!

– Зачем?

– Господи, ну ради чистого искусства, зачем еще, – расхохотался Славик.

– В смысле – я тебе зачем?

– Ты умная, а главное, у тебя ведь остались старые подвязки?

Кира нахмурилась:

– Чулки, что ли?

– Связи, дорогая моя, связи!

Кира покрутила пальцем у виска:

– Ты видишь меня шофером скорой и задаешь такой вопрос? После того дела всех как гильотиной отрубило, и наших, и ваших.

– Время изменилось, ты что, не видишь? И в том числе благодаря тебе!

– Да?

– Конечно! Ты не родину предавала, а приближала перестройку. Ты вообще народной героиней можешь стать, если грамотно себя подашь. Да все твои старые друзья и родственники за честь почтут возобновить с тобой знакомство.

Славик выскочил на улицу в одной футболке, и на промозглом мартовском ветру плечи его покрылись гусиной кожей. Кира улыбнулась:

– Ладно, Слава, мне пора. И ты иди, а то замерзнешь. Рада была с тобой повидаться.

Славик хотел записать ей номер своего телефона на пачке сигарет, но ручки не нашлось, тогда он сказал его вслух, зная, что она запомнит. У Киры действительно была отменная память на цифры, но звонить она не собиралась.

Поэтому не записала номер и даже не сказала его Вале, которая всю дорогу до станции выспрашивала Киру, откуда она знает самого Кунгура, бессменного лидера группы «Красная тьма», красу и гордость Ленинградского рок-клуба.

– Так, друзья детства, – сказала Кира уклончиво, – такие давние, что я думала, он меня и не вспомнит. Мы давно не общались и дальше не будем.

Не признаваться же Вале, что когда-то у нее была совсем другая жизнь. Настолько другая, что слово «спецодежда» имело в ней такое же отношение к реальности, как и слово «звездолет».

– Ну познакомь меня, пожалуйста, – ныла Валя, – а потом не общайся сколько хочешь…

Наконец Шереметьевой это надоело, и она категорически велела Вале заткнуться, а Кире – ни при каких обстоятельствах не водить Валю в эту помойку. «А то оглянуться не успеем, как ты туда начнешь с работы наркотики таскать!» – заключила Шереметьева.

«Точный прогноз, – вздохнула Кира, выруливая на проспект Стачек, – и я ведь была такая же, мне тоже они казались не торчками и алкашами, а буквально богами, несущими в мир свет истинной правды и настоящей любви. Правда, мне никогда не надо было добиваться их внимания, они сами из кожи вон лезли… Ну да дело прошлое, даже не верится, что то была та же самая я, что и сейчас…»

– Там, Валечка, гений на гении сидит и гением погоняет, – усмехнулась Кира, – обычным людям, как мы, с такими очень быстро делается скучно. Поверь, оно того не стоит.

Но Валя все равно смотрела такими умоляющими глазами, что Кира поняла – грядут перемены. Теперь она сделается в сестринской самой желанной гостьей. В конце концов, среди девчонок не одна только Валя фанатеет от Ленинградского рок-клуба.

* * *

Мачеха назначила встречу в аэропорту, и Тимур, зная ее пунктуальность, приехал с большим запасом и целых полчаса расхаживал вдоль стеклянной стены и разглядывал самолеты. Хлопья снега, медленно кружась в густом от непогоды воздухе, опускались на лайнеры с голубой полосой, на автобусы с пассажирами и вереницы багажных тележек. Вдалеке темнел лес, как кружевной траурный шарф. По краю летного поля, подняв воротники, шагал экипаж. Снег оседал на фуражках и плечах пилотов. Проехал низкий, похожий на сома буксировщик и потерялся вдалеке… Женский голос читал какие-то объявления, в которых что-то понять можно было, только если точно знаешь, о чем речь.

Тимур улыбнулся. Всю эту суету он помнил с детства и вырос в сознании, что она должна стать его жизнью. На вопрос «кем ты хочешь стать?» он с садика привык, не задумываясь, отвечать: «Летчиком, как папа». А когда задумался, все оказалось не так просто.

– Здравствуй, Тимур!

Он обернулся:

– Антонина Матвеевна!

За прошедшие годы мачеха совсем не изменилась. Все та же идеальная фигура в идеально сидящем костюме бортпроводницы, гладкая прическа с тяжелым узлом на затылке и форменный головной убор, держащийся на голове вопреки всем законам физики…

Тимур с удовольствием поцеловал ей руку и сказал, что она выглядит еще моложе, чем когда они виделись в последний раз.

– У меня ровно двадцать минут, Тимур, – процедила она, отнимая руку, – так что хватит любезностей.

– Как скажете. Только это не любезность, а констатация факта.

Они поднялись на второй этаж, в кафе, где, по счастью, почти никого не было. Антонина Матвеевна устроилась за столиком у окна, а Тимур взял кофе в крохотных пижонских чашках и для мачехи бутерброд с икрой.

– Шикуешь? – спросила она без особой злости.

– Да нет, просто помню, что вы любите.

– Подлизываешься?

Тимур пожал плечами:

– Можно и так сказать.

– А ничего у тебя не выйдет, не старайся. Ты давным-давно исчерпал все лимиты, хотя я, честно говоря, думала, что у твоего отца они безграничны.

– Да?

– Да господи, он же тебя обожал! – воскликнула Антонина Матвеевна. – Только и слышно от него было: «Мой сын, мой сын»! Все тебе, все к твоим ногам, а нам уж что останется. Тьфу, как вспомню…

Лицо мачехи исказилось в такой гримасе, что Тимур вздрогнул.

– А вы меня сильно ненавидите? – осторожно спросил он, когда она немного перевела дух.

– А ты как думал, если я из-за тебя десять лет в любовницах проходила? Детей не родила, потому что ах, как же, Тимочка такой ранимый… Еще от потери матери не оттаял, а я новую женщину в дом приведу. Ах, он мне не простит, ах, я сына потеряю, давай потерпим. Ну терпели.

– Антонина Матвеевна, я же не знал.

– Пока был несмышленый, ладно, а потом мог бы уже сообразить, что человек не должен быть один. Что папа твой – молодой мужчина… – Мачеха махнула рукой. – Да какое там, ты только о себе думал, а отец у тебя был на положении раба. Все твои прихоти выполнял, все в тебя вкидывал, время, деньги, и ладно бы хоть что-то путное выросло, так нет. Все как в черную дыру.

Тимур вздохнул, не зная, что ответить на этот упрек.

– Меня бы в детстве пороли за такие фортели, как ты выкидывал, а ты все у отца был самый лучший. Все были виноваты, кроме тебя. Хулиган – энергичный, тупой – учителя плохо объясняют, ну и так далее. Он тебя безумно любил, Тимур! Поверь, он бы все тебе простил, даже убийство. Даже изнасилование бы простил, наверное. Но ты старался как мог и нащупал-таки слабое место в его обороне. Путем долгих проб и ошибок нашел то, что он не смог в тебе принять.

Тимур нахмурился:

– Да я понимаю, Антонина Матвеевна.

– Если бы понимал, мы бы сейчас с тобой не разговаривали. Тима, отец и так всю душу в тебя вложил, для себя ничего не оставил. Ладно, время, деньги, этого для родного ребенка не жалко, но ему слишком на многое приходилось закрывать глаза, слишком многое в себе ломать, чтобы гордиться сыном. Одно только и осталось, самое для него главное, вера в коммунизм. Не заставляй его и это ломать.

– И не собирался даже, – улыбнулся Тимур, – времена такие пошли, что без меня ломают.

– Именно поэтому он и считает своим долгом твердо держаться.

Сказав это, Антонина Матвеевна хмыкнула так неопределенно, что Тимур не понял, уважает она или презирает подобную стойкость духа.

– Сам подумай, о чем вы с ним будете говорить, когда ты предал все, что для него важно? Когда он знает, что ты тоже приложил руку к тому, что гибнет все, чему он всю жизнь верно и преданно служил?

По гладкости фраз Тимур понял, что мачеха сейчас повторяет слова отца, поэтому промолчал. Действительно, о чем говорить? Поблагодарить разве что за посылки, которые папа регулярно собирал ему на зону, хотя за все годы прислал только одно письмо? Рассказать, как сиделось, как работалось? Что вообще может утешить и примирить с действительностью человека, у которого вместо сына-летчика вдруг вырос сын-уголовник? А теперь еще выясняется, что по вине этого неудалого сына не случилось других, более качественных детей…

– Мне очень жаль, что у вас с отцом так из-за меня вышло, – сказал Тимур, – простить такое, наверное, нельзя, поэтому и не прошу.

– Слушай, Тима, я тебя, конечно, за это ненавижу, но понимаю, что конкретно в этом ты не виноват. Это твоего отца было такое решение.

«Господи, такая красавица, – вдруг пришло ему в голову, – помню, как я впечатлился, когда папа ее знакомиться привел, да и сейчас, в полтинник, еще глаз не оторвать. А в двадцать это, наверное, было вообще нечто, Софи Лорен отдыхает. Неужели она так любила папу, что столько лет его ждала? И как я мог этого не замечать, не видеть великой любви буквально у себя под носом?»

Ему срочно захотелось сделать мачехе что-нибудь хорошее, только он не знал что.

– Может, еще бутербродик вам взять?

Она покачала головой:

– Времени нет. В общем, Тима, не заставляй меня быть посредницей между вами. Не буду я за тебя просить.

– Я и не собирался.

– Зачем же тогда… – не договорив, она сделала глоток кофе. Крохотная чашка подчеркивала изящество тонких пальцев с идеальным маникюром. Только обручальное кольцо было слишком толстое, слишком вульгарное, украшенное полоской бриллиантов, оно будто кричало, что досталось своей владелице после многих страданий и напряженных трудов.

– Во-первых, хотел узнать, все ли в порядке у вас, здоровы ли, не нужна ли помощь.

– За это не переживай, – отрезала она, – а во-вторых?

– И в главных, – вздохнул Тимур, – хотел узнать про Лелю.

Мачеха поставила чашку, и лицо ее смягчилось.

– Так а что узнать, Тимочка? Отец все тебе написал.

– Да, в единственном письме.

– Поверь, он очень тебе сочувствовал.

Тимур кивнул:

– Я понял. Вы ему, если не трудно, передайте, пожалуйста, что его письмо меня очень сильно поддержало тогда. По-настоящему мне стало легче.

– Он сам пережил такое, наверное, знал, какие слова могут помочь.

– Не в словах дело.

– И то правда, – вздохнула Антонина Матвеевна, – но, поверь, папа написал тебе все как было, ничего не утаил.

– Я знаю, знаю. Просто мне до сих пор не верится. Так хочется думать, что она жива, просто придумала про смерть, чтобы я не расстраивался, что она от меня ушла.

– Уж кто-кто, а Леля бы тебя не бросила и уж точно бы не стала так чудовищно лгать.

– Знаю, – повторил Тимур, – но лучше бы так.

– Я была на похоронах, Тима.

Он кивнул и сжал кулаки. Сам он тогда сидел в СИЗО, в Крестах, следователь сообщил ему о смерти жены, но не отпустил на похороны. Тимур готов был признать вину, лишь бы только ему дали попрощаться, но следователь только ухмыльнулся и заметил, что с такой доказухой в суде и без его признания прекрасно обойдутся.

Из-за того, что не проводил Лелю, Тимур долго не мог поверить в ее смерть. Умом понимал, что правда, а сердце надеялось на чудо. Что-то перепутали, обознались, или вдруг Леля специально подстроила, чтобы скрыться от мужа-уголовника? Он не видел ее мертвой, не целовал холодный лоб, а сухие, но сочувственные строки отцовского письма не убеждали в утрате самого родного человека.

– Пока сидел, вроде бы привык, что ее больше нет, – сказал он, – а сейчас вернулся, так будто рана заново открылась. Будто только что узнал.

Вдруг он почувствовал, как на его руку легла сухая и теплая рука.

– Смирись, Тима, – почти шепотом произнесла Антонина Матвеевна, – смирись, больше все равно ничего не остается человеку.

* * *

– Ирина Андреевна, здравствуйте, дорогая, здравствуйте, моя спасительница, – приговаривал Макаров, в старомодном поклоне целуя ей руку, – а где же ваш индивидуально-трудовой супруг?

– Теперь уже кооперативный, – засмеялся Кирилл, выходя в прихожую с Женей на руках.

– О, а с этим молодым человеком я еще не знаком, – Федор Константинович протянул Жене палец, но тот смутился и спрятал личико на груди у отца. Зато Егор с Володей вышли к гостю, чинно поздоровались и удалились обратно в детскую немедленно после ответного приветствия. Ирина гордо улыбнулась: школа этикета Гортензии Андреевны, высокий класс.

Лицо Макарова, обычно суровое, вдруг смягчилось:

– Да, товарищи, все течет, все меняется… Как же дети быстро растут, особенно у таких престарелых родителей, как я. Старшая, Ленка, помню, я все жил и жил, а она все маленькая и маленькая, а сейчас… Моргнул, и в садик пошли. Завтра проснусь, а они уже в институте. Время летит стрелой. Ну да вы еще молодые, вам до этого еще далеко, слава богу. Наслаждайтесь моментом.

– Да и вы не старый, Федор Константинович, – заметил Кирилл, провожая его в комнату.

Ирина предложила чай-кофе, но Макаров сказал, что не будет злоупотреблять гостеприимством, а быстренько обсудит с Кириллом забор и поедет. Осенью Макаровы купили дом неподалеку от их дачи. Федор Константинович служил теперь в Москве на высокой должности, пользовался всеми прилагающимися к ней номенклатурными благами, в том числе дачей, и был вполне доволен жизнью, но тут грянула перестройка. Проведя нехитрые исторические аналогии, Макаров рассудил: первое, что делает долгожданный ветер перемен, это выдувает денежки из карманов граждан, а потом и мозги из их черепных коробок. Вспомнил щуку из «Понедельник начинается в субботу», как она сокрушалась, что хозяйка печку топила керенками, быстренько собрал все накопления и приобрел дачу. Она располагалась на той же железнодорожной станции, что и дом Кирилла, но в поселке архитекторов. Эта условность со временем, когда первые и даже вторые владельцы дач умирали, а их наследники овладевали совсем другими профессиями, все больше теряла смысл, но отлично прижилась в качестве топонима. Ирина с семьей жила в поселке физиков, на границе с писательским поселком, дальше располагалась обитель медиков, в которой то ли действительно не осталось ни одного врача, то ли они отчаянно шифровались, чтобы не превращать законный отдых в амбулаторный прием, а через дорогу, ближе всего к озеру, уже находились архитекторы.

Казалось бы, кругом интеллигентные люди, но Федор Константинович, не собираясь пока часто живать в своем новом поместье, решил на всякий случай обнести его крепким и надежным забором, в чем Кирилл с удовольствием готов был ему помочь.

– Я все-таки поставлю чайник, – Ирина пошла в кухню, но вдруг остановилась на пороге комнаты, как громом пораженная чувством счастья.

Внезапно она остро, вплоть до мельчайших деталей, увидела Кирилла, в одной руке младший сын, в другой карандаш, которым он что-то чертит на листке в клеточку, увидела, как в детской старшие расположились на ковре. Егор в какой-то немыслимой позе йога читает, а Володя со свирепым выражением лица раскрашивает альбом. Она вдруг каждой клеткой тела поняла, что это ее гнездо, ее мир, ее счастье, которое пусть длится всего миг, но останется с нею навсегда.

И Макаров, гость редкий и человек не близкий, всего лишь будущий сосед, тоже попал в орбиту этого мгновения.

И только Ирина успела почувствовать, как спокойно настоящее счастье, как легко дается третье материнство, предыдущим опытом очищенное от многих напрасных тревог и страхов, и что ничегошеньки-то ей в жизни и не надо, кроме домашнего уюта, как зазвонил телефон.

«Ну вот и все, – сердце Ирины сжалось от нехорошего предчувствия, – порадовалась. Железный закон, стоит только подумать, как хорошо тебе живется, тут же выходит плохо. Сейчас что-то произойдет».

Она не ошиблась.

– О боже мой, Ирочка, – раздался в трубке голос Натальи Борисовны, соседки по даче.

«Помяни черта!» – обреченно вздохнула Ирина, опускаясь на табуретку. В арсенале Натальи Борисовны были два вида приветствия: «О боже мой, Ирочка» и «Ирочка, я сейчас умру». Первое было предпочтительнее, поскольку подразумевало, что на соседку просто обрушился очередной несправедливый удар судьбы, а в случае второго варианта Ирине следовало немедленно куда-то бежать и что-то делать, чтобы спасти жизнь несчастной женщине. Например, непонятная квитанция за электричество – это было «Ирочка, я сейчас умру», и приходилось срочно с карандашом в руках доказывать, что лишние четыре копейки – это не зловещие интриги электриков против лично Натальи Борисовны, а вполне законные их требования, а потом нести на почту ее квитанцию вместе со своей. А недолив молока в бидон проходил под рубрикой «Боже мой, Ирочка», потому что, какой бы отзывчивой женщиной Ирина ни была, призвать хамку-молочницу к порядку было не в ее силах.

Ирина догадывалась, чем вызван звонок, и обрадовалась, что Наталья Борисовна не начала его с «Ирочка, я сейчас умру», значит, есть шанс, что от нее не потребуют активных действий, но предчувствовала, что это «Боже мой, Ирочка» затмит все предыдущие «Ирочки».

– От кого-кого, а от вас я не ожидала такой беспечности, – надрывалась соседка. – Ирочка, вы же такая разумная, такая ответственная женщина…

«Может, свалить все на Кирилла?» – мелькнула у ответственной женщины трусливая мыслишка, а Наталья Борисовна продолжала так, будто обладала даром телепатии:

– И я знаю, вы имеете большое влияние на мужа, он бы не посмел ослушаться вас, если бы вы категорически запретили…

«Ослушаться, слово-то какое. Будто я директор царской гимназии и над ним с плеткой стою», – мысленно усмехнулась Ирина, поудобнее устраиваясь на табуретке. От соблазна бросить трубку ее удерживало смутное предчувствие, переходящее в твердую уверенность, что тогда Наталья Борисовна превратит ее дачную жизнь в ад.

– Ирочка, дорогая, простите, что я вас беспокою, но вы тоже поймите мое состояние… Приезжаю на дачу спокойно поработать, подышать свежим воздухом, и здрасте-пожалуйста! Этот уголовник. Я глазам своим не поверила! Первая мысль была, что он самовольно к вам забрался, я хотела даже вызвать милицию, но нет, оказалось все официально! С вашего разрешения!

– Ну да. Служебное жилье когда ему еще дадут, не в канаве же человеку ночевать.

– Ирочка, я всецело за гуманизм и милосердие, но при чем тут вы?

– Мне казалось, что мы с мужем имеем право приглашать к себе гостей, если они не нарушают общественного порядка. Он же, надеюсь, не нарушает?

В трубке выдержали многозначительную паузу:

– Пока нет. Пока, – веско заметила Наталья Борисовна, – но это вопрос ближайшего времени. Он и в юности-то был хулиган, а зона, она, знаете ли, если меняет людей, то далеко не в лучшую сторону.

Ирина потерла лоб:

– Подождите? Вы его разве знаете?

– Ну разумеется, Ирочка! Он ведь жил у вашего мужа, пока не сел.

– Да? Не знала…

– Ах, дорогая моя, у Кирилла вечно паслось целое стадо всякой подозрительной молодежи. Еще даже при жизни матери, а потом-то уж вообще… – вздохнула соседка. – Патлатые, все в черном, в цепях каких-то, девки будто прямиком неудобно сказать откуда. Честно скажу, все эти годы между возвращением вашего супруга из армии и женитьбой я провела как на иголках. Каждый день ждала, что они или поубивают там все друг друга, или дом сожгут, или что еще похуже.

– Например, вызовут Сатану.

– Что, простите?

– Ничего, Наталья Борисовна, так…

– Вам все шуточки, а мы всей улицей жили как на пороховой бочке.

– Но, насколько я знаю, ничего страшного не произошло.

– Чудом, Ирочка, чудом! Вы просто не можете себе представить, как я обрадовалась вашему появлению! Молилась бы за вас каждый день, если бы в бога верила!

– Почему? – оторопела Ирина.

– Ну как же, я была уверена, что он женится на какой-нибудь лахудре и вся эта карусель только хуже закрутится, а тут вы, такая приличная, уравновешенная женщина, просто манна небесная. Казалось, все, Кирилл повзрослел, остепенился, наконец-то вместо притона под боком появился солидный семейный дом! Я нарадоваться не могла, глядя на ваше семейство! Успокоилась на ваш счет совершенно, и вдруг такой поворот!

– Наталья Борисовна, я вас уверяю, что мы разрешили Тарнавскому жить у нас только при условии соблюдения всех правил общежития, – отчеканила Ирина, – как только он нарушит ваш покой, я лично выставлю его вон.

– Дай бог, если так, Ирочка, дай бог, если так. Только вы не учли один деликатный момент… Вы не подумали, как присутствие Тимура отразится на душевном спокойствии Степана Андреевича?

Ирина растерялась:

– Честно говоря, нет. А что, должно как-то отразиться? Он ведь на другом конце улицы живет.

В трубке горько засмеялись:

– Ах, Ирочка, вы, наверное, не следили за процессом?

Ирина нехотя призналась, что нет. Хотя как специалист должна была интересоваться, может быть, даже сходить на заседание, как сделали многие другие ее коллеги. Все-таки дело было необычное, можно сказать, экзотическое, на грани законности и произвола, а фактически за гранью. Но она тогда все силы, что у нее были, подчинила одной цели – увести из семьи любовника и женить его на себе. Профессиональные вопросы вообще находились вне поля ее зрения.

– Так вот Степан Андреевич во многом инспирировал этот процесс, – сказала Наталья Борисовна с тяжелым вздохом, – он в Союзе писателей создал инициативную группу, опубликовал большую статью в «Литературке», потом на суде выступал общественным обвинителем… Поверьте, у него не было никаких личных мотивов, наоборот, он глубоко сочувствовал Тимуру как человеку, но считал это своим гражданским долгом, предполагая, что пример Тарнавского убережет других молодых людей от опрометчивых шагов… Кто же знал, что начнется перестройка и все перевернется с ног на голову!

Ирине хотелось сказать, что на такой случай надо иметь совесть и поступать сообразно с ней, тогда резкие смены политического курса не застанут тебя врасплох, но она и тут промолчала.

– Степан Андреевич совершенно справедливо опасается, что Тарнавский захочет ему мстить, да и вообще…

– Конечно, присутствие человека, которому ты разрушил жизнь, не может не раздражать, – усмехнулась Ирина, – ну пусть тогда Степан Андреевич даст Тимуру денег на кооператив. И совесть успокоится, и опасный человек уберется из поля зрения.

– Ирочка! Да как вам не стыдно! – от напора праведного гнева Натальи Борисовны Ирина чуть с табуретки не свалилась. – Степану Андреевичу не в чем себя винить, он поступил совершенно правильно, в интересах нашей страны и в назидание всяким патлатым дружкам, которые за джинсы готовы родину продать. Это Тимуру должно быть стыдно показываться ему на глаза. И вам, – добавила Наталья Борисовна после некоторого раздумья, – что пускаете к себе в дом таких ненадежных людей.

– Что делать, узы старой дружбы ко многому обязывают, – Ирина зачем-то взяла оправдывающийся тон, злилась на себя за это, но не могла с него слезть, – бывают ситуации, когда просто невозможно отказать, и у нас именно такой случай. Наталья Борисовна, Кирилл ручается за своего товарища, он уверен, что Тимур будет вести себя прилично, но если только он злоупотребит нашим гостеприимством…

– Не если, а когда, – перебила соседка с сухим смешком.

– В таком случае мы немедленно примем меры.

– Уж будьте любезны, моя дорогая! Ах, Ирочка, я на вас надеюсь…

В личном разговоре на этом моменте Наталья Борисовна обязательно поднесла бы к глазам изящный платочек, который всегда держала за обшлагом рукава, а сейчас, наверное, не стала.

С жаром заверив соседку, что за всем проследит, Ирина вернулась в комнату, совершенно забыв, что собиралась ставить чайник, и вообще чувствуя себя как выжатый лимон.

– Ирина Андреевна, простите, невольно подслушал ваш разговор, – вдруг заговорил Макаров, – я правильно понял, что у вас на даче живет Тимур Тарнавский?

«Господи, ты еще!» – с этой мыслью Ирина упала в кресло и пробормотала, что да, есть такое дело.

Федор Константинович улыбнулся:

– Что ж, рад слышать, что он жив и, надеюсь, относительно здоров?

– Вашими молитвами, – процедил Кирилл.

Макаров вздохнул:

– Слушайте, ребята, не хочу оправдываться перед вами, но, честное слово, я до последнего сопротивлялся открытию этого так называемого уголовного дела.

– Да?

– Да, Кирилл. Совесть у меня такая гибкая, что можно считать, что ее практически и нет, и бывали случаи, что я обходил закон, но никогда не прогибал его под себя. В деле же этого несчастного парня не было состава преступления, поскольку нет такой статьи в Уголовном кодексе, которая бы запрещала публиковать за рубежом свои литературные труды, и первый раз мне удалось закрыть дело за отсутствием состава.

– Почему же он все-таки сел? – спросил Кирилл, хмурясь.

– Потому что вылез гений чугуна и чернозема Никитин с очередным «Доколе?», – поморщился Макаров, – такой раздул стратостат, что только держись. А я как раз в отпуск ушел, возвращаюсь, а следствие уже в полном разгаре. Уже пельмени обратно не разлепишь. Что-то я дернулся раз, дернулся два, но, когда парня потихоньку начали под госизмену подводить, понял, что лучше быстренько в суд передать как есть, не усугубляя, и надеяться на здравый смысл и порядочность судьи.

– А госизмену-то с чего? – удивился Кирилл.

– У него там среди прочего было несколько рассказиков, как он служил на подводной лодке. И вот якобы под соусом невинного юмора он выдал стратегические секреты нашему вероятному противнику.

– Господи, какая чушь! Он же фельдшером служил, никаких секретов не знал, а узнал бы, так ничего не понял, – засмеялся Кирилл, – и вообще, если вспомнить, сколько военных писали воспоминания о службе, так что они, все теперь изменники?

– Они на родине печатались, а не за рубежом.

– Какая разница, все равно любой шпион мог почитать.

– У нас они цензуру проходили, в том числе военную, – заметила Ирина, – и специалисты убирали все подозрительные куски, а за рубежом напечатали как есть.

Федор Константинович снова поморщился:

– Да не было там ничего секретного, даже, строго говоря, антисоветчины особой не просматривалось, только такое возникло чувство, что беднягу хотят посадить любой ценой, не за одно, так за другое. Вот я и разрешил передать дело в суд, пока в ход не пошли расстрельные статьи. А то бы еще сообразили, что за публикацию полагается гонорар, да и пришили парню валютные махинации, а это вплоть до высшей меры.

Несмотря на оживленный разговор, Женя заснул у Кирилла на руках, и муж поднялся, чтобы отнести его в кроватку.

– Федор Константинович, я сейчас уложу сына, – сказал он, – поставлю чайник, и вы нам все подробно расскажете. Времена изменились, вдруг получится на реабилитацию подать?

Когда Кирилл вышел, Федор Константинович по-совиному склонил голову набок и уставился на Ирину с загадочной улыбкой:

– Забавное совпадение… – протянул он после долгой паузы, – напомните мне, как у нас зовется муза литературы?

Ирина приосанилась, радуясь случаю блеснуть своей эрудицией:

– Отдельной нет, но там целый департамент, муза трагедии, муза комедии, муза эпической поэзии…

– Что ж, Ирина Андреевна, по всему выходит, что вы займете в этом департаменте достойное место музы запрещенной литературы, – хмыкнул Макаров, – одного опального писателя пригрели, другого покрываете…

Сердце Ирины екнуло.

– Прямо не знаю, дорогая Ирина Андреевна, что теперь про вас и думать, – продолжал Макаров, смеясь, – кем считать, то ли агентом ЦРУ, то ли прорабом перестройки.

Она сглотнула:

– Вы знаете про Чернова, Федор Константинович? И знаете, что я знаю?

– Ну а как же! Иначе плохой бы я был прокурор. И весь город, кстати, знал бы, если бы я не распорядился оставить человека в покое, потому что вывести этих престарелых аферистов на чистую воду задача была, прямо скажем, не со звездочкой. Правда, коллеги убеждены, что я таким образом из номенклатурной солидарности покрываю убийцу, а не наоборот, ну да ничего. Многое моя репутация выдерживала, выдержала и это.

– Но как вы догадались?

– Как говорил Шерлок Холмс, дело на одну трубку. Я ведь тоже когда-то заканчивал университет, и мне стало интересно, что такое стала наша альма-матер, ведущий вуз страны или замок Синей бороды?

– И как вы поняли, что не второй вариант?

– Как только узнал о странном переезде Чернова. Вам, молодым, еще не понять, насколько с годами привязываешься к своему жилищу, даже не из сентиментальных соображений, а на чисто физиологическом уровне. Тело помнит, где ступенька, где выключатель, где самое удобное место на диване, где тебе свет падает, чтобы лучше побриться… Стариковские такие штучки, вроде мелочи, но с годами они становятся очень важны. По себе знаю.

– Не выдумывайте, Федор Константинович, вы совсем не старик, – поспешно перебила Ирина.

– И тем не менее ощутил это во всей красе, когда в Москву переезжал. Первую пару месяцев в служебной квартире будто в чужих ботинках ходил. Короче, чтобы пожилой человек вдруг без всякой необходимости переехал, да не просто так, а в жилище других людей, где все чужое… В общем, явно это «ж-ж-ж», как говорил Винни Пух, было неспроста. Вызвал я его к себе под предлогом узнать, не обидели ли его наши доблестные органы, да и расколол. Крепкий он, конечно, орешек оказался, но и я не лыком шит.

– И не выдали?

– А зачем? Авантюра у них была, конечно, идиотская, но на тот момент я как раз пребывал под впечатлением суда над Тарнавским и другого способа избежать колонии для них не видел. Там ведь была не просто статья в эмигрантской стенгазете на общественных началах, как у Тимура, а полноценный бизнес с огромными тиражами и международным признанием. Боюсь, если бы все тогда вскрылось, Союз писателей бедняжку на части бы разорвал еще до того, как мы дело завели.

Ирина засмеялась.

– Кстати, – сказал Макаров с тонкой улыбкой, – вы произвели на Черновых очень хорошее впечатление и, кажется, стали прообразом героини очередного увлекательного романа.

– Жаль только, что не получится про себя почитать…

– О, не волнуйтесь об этом. Времена изменились, и я думаю, что очень скоро весь самиздат и тамиздат будет спокойно печататься у нас на родине. Ну а если вдруг нет, то на правах старого приятеля возьму для вас рукопись на пару деньков.

Она пожала плечами:

– Думаете, будет? Как-то не верится, после стольких лет сплошной цензуры…

– Будет, будет, – засмеялся Макаров, – так что передайте вашему Тарнавскому, если он грамотно разыграет карты, есть реальный шанс слегка компенсировать себе пять лет зоны, войдя в литературу звездой и победителем.

– Федор Константинович, вы действительно думаете, что режим победили такие, как он? – спросил Кирилл, входя в комнату и втаскивая за собой сервировочный столик.

Столик дрожал на тонких алюминиевых ногах, как новорожденный олененок, и посуда на нем тревожно позвякивала.

– О, спасибо, такой сервис… – улыбнулся Макаров.

– Как в лучших домах Лондона и Жмеринки, – сказал Кирилл заезженную шутку и налил гостю темной терпкой заварки, – другого не предлагаю, раз вы за рулем.

Ирине почему-то не сделалось стыдно, что чайные столики по дому катает Кирилл, а не она. Она даже не вскочила нарезать какого-нибудь дополнительного сыра, чтобы показать свое радушие, а самым наглым образом стала есть печенье курабье, запивая чаем с молоком.

– Тимур победитель в том смысле, что достойно перенес выпавшие на его долю испытания, – пояснил Макаров, насладившись ароматом чая, – но думать, что он своими рассказиками пошатнул режим, это слишком много ему чести. Страну погубили не инакомыслящие, а инакомыслие. Не люди, а явление как таковое. Как ни крути, а невозможно вечно жить мимо реальности.

– Почему погубили-то? – вскинулась Ирина. – Наоборот. Сейчас, мне кажется, такой расцвет начнется… Экономика встает на рыночные рельсы, в культуре – гласность, международная обстановка улучшается с каждым днем. В прошлом году такую страшную катастрофу пережили, и ничего, справились.

Мужчины переглянулись и посмотрели на нее почему-то с жалостью, как на дурочку.

– Ваши бы слова, да богу в уши, дорогая Ирина Андреевна, – произнес Макаров с тихой печалью.

Женя мирно посапывал в своей кроватке, Володя тоже угомонился, Егор читал в кровати, но тут уж ничего нельзя было поделать. Ирина помнила себя в его возрасте, тоже дочитывалась до упора, пока глаза не закрывались, а книга не выпадала из рук. Кирилл уселся за вычисления – ему нужно было рассчитать размеры и составить смету макаровского забора. Тихие, спокойные минуты, во время которых Ирине, как кормящей матери, следовало срочно прыгнуть в койку и отключиться.

Вообще Ирине грех было жаловаться на своих детей, она почти не знала, что такое бессонные ночи. Все трое сыновей, тьфу-тьфу, с аппетитом ели и крепко спали. Как было у Егора, она уже плохо помнила, а Володя с большим достоинством перенес прорезывание зубов, и сейчас, когда внимание матери оказалось отвлечено на младшего брата, не капризничал и не плакал, отчего Ирине порой становилось так тоскливо, что она забирала его из садика сразу после обеда до дневного сна.

Все, и родственницы, и мамаши во дворе, и даже книги, говорили о том, что у детей возникает конкуренция за мамино внимание, ревность и даже ненависть друг к другу.

Ирина была готова к этому, но, как ни старалась, не видела никаких признаков раздора. Егор спокойно нянчился с младшими братьями, с азартом крутил ручку валиков в стиральной машине «Тула 6», отжимая пеленки и распашонки, а порой и гладил их перед телевизором, если показывали что-нибудь интересное. Володя вроде бы оставался таким же жизнерадостным сангвиником, как и до появления Жени.

Иногда Ирина радовалась царящей в семье идиллии, а иногда сердце тревожно сжималось: вдруг она просто не хочет видеть, как страдают ее дети? Вдруг боится заглянуть внутрь пряничного домика, построенного ими для нее?

Она заглянула в комнату к Егору, поцеловала, пожелала спокойной ночи, потом вошла в бывший кабинет Кирилла, где теперь властвовал Володя. Подоткнула одеяло и прилегла на краешек узкой маленькой тахты, чтобы сын, если проснется, почувствовал маму рядом.

Вспомнив, что, если хочешь уснуть, надо подстроиться под дыхание спящего человека, Ирина задышала в такт Володиному посапыванию и в приятной полудреме принялась размышлять о своем новом постояльце Тимуре Тарнавском, победителе и потенциальной звезде, соединяя в единую историю то, что рассказали Кирилл и Макаров.

Кирилл с Тимуром подружились во время службы на подводной лодке. Муж был простой матрос, а Тарнавский – целый фельдшер, но разница в общественном положении компенсировалась тем, что они были, во-первых, земляки, а во-вторых – одаренные музыканты. Ну и возраст сыграл свою роль. Кирилл несколько лет имел отсрочку, как единственный кормилец, и оказался прилично старше других матросов, а с фельдшером они были одногодки.

Впрочем, Тарнавский дружил со всеми: и с матросами, и с офицерами, был, что называется, душа компании. Природная открытость отшлифовалась медицинским образованием, с его уникальным сочетанием цинизма и милосердия, так что фельдшера на лодке любили все.

Оба хорошо играли на гитаре, но если Кирилл пел просто неплохо, то Тимур обладал великолепным баритоном такой силы, что командир называл его подарком для вражеских акустиков.

Восхищенные слушатели говорили, что Тимуру надо в консерваторию, или на радио, или прямо на сцену Большого театра, но все эти достойные учреждения прекрасно обходились без фельдшера-самородка.

К сожалению, Тимур заранее не знал, что половое созревание сделает с его голосовыми связками, поэтому не учился в музыкальной школе, а без нее поступить в музыкальное училище, и тем более консерваторию, очень сложно. Покорять же подмостки не только без связей, но и без диплома – дело практически безнадежное. Тимур и не пытался, честно служил, с удовольствием пел на сцене Дома офицеров, а со временем, глядя на Кирилла, приобщился к писательскому труду.

Кирилл писал стихи, а Тимур сочинял рассказы и мечтал когда-нибудь создать большой авантюрный роман типа «Трех мушкетеров».

На заре своего творческого пути Тимур был вполне лоялен к советской власти, описывал героический труд моряков-подводников без всякой иронии и тем более издевки, но все редакции, куда он отсылал рукописи, или возвращали их обратно, или присылали короткое письмо с отказом и советом автору меньше подражать Станюковичу и Леониду Соболеву, а чаще всего хранили гордое молчание.

Тимур внимал советам специалистов, расширял горизонты своего творчества вплоть до научной фантастики (условно научной, потому что в физике и математике он был полный ноль), усиливал любовную тему, но ничего не помогало. Даже такие мощные козыри, как отсутствие высшего образования и достойная боевая биография, в его случае почему-то не сыграли. Впрочем, Тимур не унывал или просто хорошо владел собой, во всяком случае, никто не заподозрил бы в этом жизнерадостном мужике непризнанного гения, снедаемого завистью и обидой на весь белый свет.

Тимур собирался служить на флоте до предельного возраста, но однажды на учениях сломал ногу, долго лежал в больнице, и хоть кости в итоге срослись, для строевой службы он больше не годился.

Тарнавский вернулся в Ленинград через полгода после демобилизации Кирилла. Тот с радостью взял приятеля под свое крыло и ввел его в рок-тусовку, где Тимур очень быстро освоился. Его тут же подхватил творческий коллектив с многообещающим названием «Сны Сатаны», у которого для сумасшедшего успеха было все, кроме вокалиста. Правда, в итоге группа не добилась своей амбициозной цели, несмотря на то что новый вокалист не только великолепно пел, но был еще и адски сексапилен, сводя девушек с ума одним своим появлением на сцене. Только в его сильном голосе явственно слышалось эхо комсомольских строек и покорения космоса, что мешало впадать в экстаз всем остальным. Чего-то не хватало: хрипотцы порока, визга протеста, баса обреченности…

Да, он добросовестно пропевал депрессивные тексты сатанистов, но как-то сразу становилось ясно, что песню о Родине Тим исполнит с не меньшим чувством.

«Сны Сатаны» тем временем чувствовали себя примерно как тот мелкий чиновник, что выиграл в лотерею лошадь. Своим жизнеутверждающим вокалом Тим сводил на нет весь инфернальный шик их песен, но просто так отказаться от столь мощного солиста они тоже не могли. Тем более он был не абы кто, а протеже самого Кирилла Мостового, на тот момент очень значительной фигуры в рок-клубе.

Как известно, одно из значений слова «рок» – судьба. Так вот сразу становилось понятно, что для Тима рок – это не судьба. Он не горел этой культурой, не был готов месяц голодать, чтобы купить пластинку «AC/DC», а потом еще три километра убегать с нею от ментов. Для сцены он без проблем рядился в рваные тряпки, но в жизни ходил как типичный отставной прапорщик, скромный, аккуратный и скучный. Безусловно, талантливый прозаик, он был до странности равнодушен к поэзии и не был готов проводить сутки напролет в страстных спорах из-за текстов песен. В общем, чуждый элемент, но из-за легкого характера его любили даже самые безумные адепты тяжелого рока.

У Тима сохранилась ленинградская прописка, только жить в полуторакомнатной хрущевке вместе с отцом и его новой женой взрослому мужику было неудобно, поэтому Кирилл пригласил его временно остановиться у себя на даче, где в ту пору держал доморощенную студию звукозаписи. Это было удобно и Тарнавскому, и Кириллу – таким образом дом, который часто посещают не самые ответственные люди, не остается без присмотра.

Не успев распаковать рюкзак, Тимур выяснил, что в местной ЦРБ, расположенной за десять километров от дачного поселка, адский дефицит медработников, отправился туда и через два дня вышел на смену в качестве фельдшера скорой помощи.

…Поцеловав крепко спящего Володю, Ирина осторожно и бесшумно поднялась с тахты, с неудовольствием отметив, что теперь это упражнение дается ей не так легко, как в двадцать лет, и вернулась в большую комнату, где на столе еще лежали старые фотографии, которые Кирилл показывал Макарову.

Ирина снова перебрала их. Вот муж с Тимуром топят печку, веселые, взлохмаченные, в растянутых свитерах, вот где-то за столом, бутылки вина, как частокол, у Кирилла в руках гитара. А вот очень интересный снимок, на фоне чьих-то чужих обоев Кирилл и Тимур, а посередине редкостно красивая девушка, будущая подельница Тимура Кира Сухарева. Высокие скулы, точеный носик, пышная прическа маллет, которая в те годы еще даже не входила в моду, а только робко переминалась на ее пороге. Одета красавица в простенькие брючки и водолазку, но даже на черно-белой фотографии чувствуется лоск, которым может обладать только иностранка или девушка из очень непростой семьи. Ирина задержала взгляд на снимке, запечатлевшем мгновение из той жизни Кирилла, которая была до нее. Хотелось углубиться в тему Киры: почему смотрит в объектив так спокойно и что выражает улыбка Кирилла? Действительно ли из его глаз струится свет любви или это галлюцинация ревнивой жены?

– Это просто фотография, – пробормотала Ирина себе под нос, – просто свет и тень, и очень легко в этих тенях насмотреть всякое. Пасть жертвой скиалогического шантажа, как говорит фтизиатр Лида. Что было, то прошло, нечего гадать.

Она решительно переместила снимок в самый низ стопки. Вгляделась в следующий, на котором Тим был запечатлен возле машины скорой помощи.

Картинка вышла удивительно добрая, наполненная молодостью и радостью. Над машиной нависал огромный куст сирени, и фотографу удалось уловить кружевную тень от его веток на капоте и белом халате Тима и передать ощущение напоенного солнцем погожего дня, и нельзя было понять, смеется Тарнавский или просто щурится от яркого света, но чувствовалось, что в эту секунду он в полном ладу с миром и собой.

Снова разложив на столе снимки, кроме того, что с девушкой, Ирина внимательно вгляделась в них. Приятно и немножко грустно было смотреть на молодого Кирилла, растрепанного, беззаботного и радостного, хоть жизнь всегда была к нему строга. Жаль, что она не знала своего мужа в те времена, что прекрасное время ранней юности с ее жадными страстями и великими надеждами они провели врозь, но жизнь продолжается, впереди много чего еще ждет, и они вместе увидят, как их сыновья переживают эту счастливую пору.

«Ах, юность…» – вздохнула Ирина и тут же рассмеялась от своего стариковского кряхтенья. Если уж грустить по прошлому, то честно, и признать, что если бы она провела зарю жизни не за учебниками и в мечтах о замужестве, а среди неформалов, то влюбилась бы скорее в Тарнавского, чем в Кирилла.

Кирилл видный мужчина, и юношей был очень привлекательным, сам по себе великолепный экземпляр, но Тимур его затмевал, это видно даже на фото.

Даже на противном снимке с девушкой понятно, почему она смотрит на Тимура.

Хотя он не косая сажень в плечах, как Кирилл, и черты лица самые обычные, никакой тебе особой гармонии или прихотливого рисунка рта. Не Пол Ньюман, короче говоря, но даже через фотографию чувствуется в нем мощнейший заряд положительной энергии, та самая мужская самоуверенность, в основе которой не заботливо взлелеянное бабушками сознание собственного величия, а спокойное убеждение, что даже если весь мир против меня, я сам себя не подведу. Ну и что там лукавить, горит в глазах тот самый «пламень томный, наслаждений знак нескромный». В таких мужчин влюбляются весело, радостно и мимолетно.

Итак, после демобилизации Тимур не пошел по кривой дорожке, как можно было ожидать, учитывая тяжелую травму, творческие наклонности и дружбу с таким видным неформалом, как Кирилл.

Он не курил, мало пил и тем более сторонился наркотиков, которые в их среде в те годы были еще редкостью, но уже не экзотикой, добросовестно трудился на скорой, так же добросовестно пел с группой, а в свободное время продолжал сочинять рассказы.

«Сны Сатаны» ожесточенно трясли всеми связями в надежде запустить своего фронтмена на орбиту официальной эстрады, чтобы открыть в группе вакансию солиста. Несмотря на зловещий посыл своих песен, ребята они были добрые и стеснительные и не могли в лицо сказать Тиму, что он им не подходит.

Тарнавский с удовольствием ходил на прослушивания, но везде ему отказывали. Один старенький консерваторский профессор попытался принять участие в судьбе талантливого юноши, но не успел начать заниматься с Тимуром, как его настиг маразм, и добрые родственники быстро сдали деда в интернат, откуда ему было невозможно пропихнуть своего протеже в консерваторию.

Другие специалисты сразу находили в Тимуре какой-нибудь неустранимый изъян. Видимо, никому не хотелось создавать себе столь мощного конкурента.

Примерно так же дело обстояло и с литературными опытами молодого человека. Над рассказами о буднях скорой помощи хохотала вся больница, а это, между прочим, нелегко – рассмешить профессионала байками про его профессию, но издательства и редакции журналов оставались к приключениям медиков так же равнодушны, как прежде к приключениям моряков.

Тарнавский совершенно точно не был тщеславным человеком, например, певческая карьера в подпольной рок-группе вполне его устраивала, несмотря на то что такой голос заслуживал много большего, чем квартирники, кустарные магнитофонные записи и грампластинки из старых рентгеновских снимков. Ему нравилось петь – он пел, а уж слышат его пять человек или миллионы – дело десятое. Только, наверное, это совсем разные вещи – петь для друзей и писать в стол. Добиваться публикации своих текстов заставляют писателя не жажда денег и славы, а какие-то более глубокие чувства, неведомые обывателю. Пусть под псевдонимом, пусть бесплатно, лишь бы только рукопись стала книгой.

Такая жажда обуяла в конце концов и Тимура. Он стал искать протекции среди молодых журналистов, заглядывавших к рокерам на огонек бунтарства, но ребята сами сражались за каждую строчку в газете и ничем не могли ему помочь.

Оставалось только горестно вздыхать, по дороге на работу проезжая на велике мимо писательского поселка с его большими участками и шикарными домами.

На ближнем к даче Кирилла краю литературной территории располагался дворец наиболее именитого автора, лауреата Государственной и даже (только тссс!) Сталинской премии Никитина. Этот певец великих свершений коммунизма очень грамотно замешивал поднятую целину и Днепрогэс на самой дешевой мелодраме, был любим народом, да и сама Ирина другой раз не без удовольствия его почитывала. Каждой своей строкой Никитин изо всех сил приближал коммунизм, но, пока тот не наступил, жил в свое удовольствие и, проповедуя всеобщее равенство, не якшался с обычными дачниками. Его немаленький участок был со всех сторон обнесен высоким глухим забором, за который удавалось проникнуть только Ирининой соседке Наталье Борисовне, и то потому, что она много лет была бессменным редактором Никитина. Как участок ее находился на границе между писателями и физиками, так и сама Наталья Борисовна занимала некое промежуточное положение между писателями и обычными людьми. Сияла, так сказать, отраженным светом, но не зазнавалась, была женщиной общительной и приветливой, на взгляд Ирины, так даже слишком.

К прочим достоинствам Наталья Борисовна была женщина практичная, поэтому не скандалила с Кириллом из-за странных гостей, а оттачивала на них свое фирменное «боже мой» и «я сейчас умру». Пока жил у Кирилла, Тимур таскал соседке воду, копал грядки и оказывал множество других мелких услуг, в точности как свой книжный тезка, только без команды, а в благодарность умирающая женщина согласилась показать его рассказы Никитину.

Корифей соцреализма не снизошел до личного общения, вернул рукопись через Наталью Борисовну, а на словах просил передать, что слог у автора легкий, но рассказы поверхностные и пустые и художественной ценности не представляют.

В это время Тимуру дали комнату в общежитии, он съехал с дачи Кирилла, и, как часто бывает, дружба сохранилась, а общение сошло на нет. «Сны Сатаны» наконец набрались мужества и изгнали Тарнавского из своих адских рядов, зато в ЦРБ из-за дефицита кадров его сунули работать по совместительству фельдшером в доврачебный кабинет поликлиники, так что у бедняги, пашущего практически на две ставки, уже не оставалось сил мотаться в город.

В результате о том, что Тимур передал свои рассказы для публикации в США, Кирилл узнал уже от следователя, куда его вызвали в качестве свидетеля. Правосудие желало знать, почему он предоставил стол и кров ярому клеветнику на советскую власть.

В те дни Кирилл впервые столкнулся с тем удивительным явлением, что в полной мере прочувствовал на собственной шкуре позже, когда сам попал под каток социалистической законности.

В кухнях, среди своих, проверенных людей, все страстно обличали советскую власть абстрактно, в целом, но, как только требовалась конкретная практическая помощь, сразу становились до боли законопослушными. Молодой журналист, вчера с пеной у рта призывавший к свержению проклятого режима, сегодня не хотел даже подумать, а так ли уж виноват непризнанный гений, в поисках славы напечатавший несколько совершенно беззубых рассказов в эмигрантской помойке тиражом сто экземпляров. Тем более что эта публикация не произвела эффекта разорвавшейся бомбы, а, точнее говоря, осталась незамеченной.

Пассионарные товарищи Кирилла внезапно повели себя совершенно по-обывательски, мол, знал, на что шел, а мы все равно ничего не сможем сделать, нечего и пытаться, только лишнее внимание властей привлекать. Рок-клуб только создан, а уже на ладан дышит, на сопле висит, одно неловкое движение – и разгонят всю малину, что окажется невосполнимой потерей для всей мировой культуры. Нет уж, Тим сам вляпался, сам пусть и выгребает.

По-товарищески проявили себя только «Сны Сатаны», они вместе с Кириллом скинулись на адвоката, а больше и вправду ничего нельзя было сделать. Сочинили коллективное письмо в защиту Тарнавского, но никто из известных людей его не подписал, поэтому ни в одной редакции не приняли сей документ всерьез.

Зато коммюнике ленинградских писателей, сурово осуждающих наглого выскочку и особо подчеркивающих, что он никогда не состоял в их славных рядах, поместили в «Ленинградской правде» на самом видном месте. Особенно усердствовал Никитин, в обличительном порыве выпустивший еще пару статей и давший интервью по радио. Наверное, испугался, что всплывет факт его знакомства с Тимуром, пусть и шапочного, поэтому добросовестно отрабатывал про бездуховность советской молодежи и низкопоклонство перед западом, доходящее до предательства Родины. Призывал к ответу он и подельницу Тарнавского Киру Сухареву, ту самую девушку с фотографии.

Кира была дочерью высокопоставленного дипломата, золотой молодежью, по классике жанра болтающейся с богемой от пресыщенности. Она сама не пела и не сочиняла песен, но любила потусоваться среди неформальных кумиров. Тем более что эти кумиры сами преклонялись перед нею. Надеялись, что близость с номенклатурной дочкой поможет им добиться всенародного признания, а самые хитрые метили в мировые звезды и просили Киру доставить их кассеты в США, когда она снова поедет к родителям. Кирилл подозревал, что кассеты вместо Америки отправляются на ближайшую помойку, поэтому ни о чем таком Киру не просил, и вообще она не очень нравилась ему. («Поверим», – усмехнулась Ирина.)

Вторым человеком, который не пресмыкался перед Кирой, был беспечный соловей Тимур. И тут, видимо, снова по классике жанра, сработало «чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей».

Кирилл, естественно, не знал, что творилось в душе у девушки, и что к ней чувствовал Тимур, тоже было ему неизвестно, но в итоге Кира отвезла в Нью-Йорк рукопись Тимура и пристроила в эмигрантский журнал.

Два номера вышли с его рассказами, прежде чем спохватился КГБ. И заметался в ужасе, потому что публиковать свои произведения за рубежом официально законом не запрещено, но непорядок. Непорядок!

Ирина вздохнула. Человеческая память короткая, особенно в хорошие времена. Сейчас, в наступившую эпоху гласности, уже и не сразу понимаешь, какой великий подвиг совершил Макаров, когда распорядился закрыть дело за отсутствием состава преступления. Кресло под ним тогда, наверное, прогнулось так глубоко, что он задницей почувствовал жар от ядра Земли.

Но куда прокурору против напора лауреата Сталинской (только тссс!) премии, инженера человеческих душ… При чем тут закон, когда непорядок! Нет статьи – откройте Уголовный кодекс и найдите, нечего тут всякую антисоветскую шушеру покрывать!

А с другой стороны, покрыл одну малюсенькую антисоветскую шушерку, зато сколько сберег государственных денег и рабочих часов! Следствие, суд, все это не с неба падает, а оплачивается из народного кармана. Те же народные заседатели получают зарплату, а ничего не производят, пока сидят в процессе. Но кто те деньги считает, когда нужно искоренить и изжить! Надо всем миром накинуться на гнусного диссидента, потому что так здорово быть смелым борцом, когда у тебя в противниках жалкий одиночка, а в союзниках весь репрессивный аппарат государства.

Нет, прав Макаров, не инакомыслящие погубили страну, а инакомыслие. Очень трудно жить, когда простое высказывание своих мыслей становится подвигом или преступлением, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть. Когда человек – это только то, что хотят в нем видеть, а все остальное безжалостно отсекается, травмы могут оказаться несовместимы с жизнью.

Ирина поморщилась, чувствуя, как в душе поднимается изжога застарелой обиды. Сколько раз она уже прощала маму за детство, проведенное в образе хорошей девочки, как в железной деве, а все равно нет-нет да и накатит…

Ладно, сейчас не об этом.

Видно, такова была сила негодования Никитина, что дочку дипломата тоже прихватили, не стали выгораживать.

На суде Тимур сначала отрицал все, кроме авторства своих рассказов, но под конец процесса, когда Кира заявила, что вина целиком лежит на ней – это она увезла рукопись втайне от Тарнавского, потому что считала его тексты достойными мирового признания, он изменил свои показания и заявил, что все наоборот, это он попросил Киру передать запечатанный конверт редактору эмигрантского журнала, не уточняя, с какой целью и что внутри. Девушка просто оказала ему любезность, вот и все. Да, не проявила должной бдительности, но она, так уж получилось, считала его порядочным человеком. Доверчивость – это не преступление, и слава богу!

По-хорошему, при таких разных показаниях судья должен был для уточнения меры вины подсудимых вернуть дело на доследование. Как минимум вызвать в качестве свидетеля редактора этого несчастного журнала, чтобы тот показал, что и как кто ему передавал. Только редактор этот – эмигрант, мерзкий предатель родины, и не исключено даже, что жидомасон, но все же не полный идиот и в СССР добровольно не поедет ни при каких обстоятельствах, а принудить его невозможно. Впрочем, судья выбрался из этого процессуального тупика довольно изящно. Перед нами антисоветчина? – Антисоветчина! Русским по белому? – Русским по белому! Человек думал гнусные мысли и не сохранил их внутри своей головы, а перенес ручкой на бумажку, вот вам и пожалуйста ст. 70 УК РСФСР, антисоветская агитация и пропаганда. Чего тут дальше-то мучиться? Отправлял ты свои пасквили за рубеж, не отправлял – какая разница, если их прочитало не сто американцев, а один русский, антисоветской агитацией и пропагандой они от этого быть не перестают. Как говорил султан в фильме про волшебную лампу Аладдина, залез он или не залез, нас это уже не интересует. Так что держите, граждане, в обе руки. Пять лет общего режима молодому человеку, и девушке два года условно. Два года – потому что нечего возить диппочтой всякую гадость, а условно, потому что дочка дипломата.

На суде Кириллу не удалось поговорить с товарищем, и после им свидания, естественно, не дали, но все эти годы друзья переписывались. Сначала открыто, а когда Кирилл женился, то посчитал, что его теплые отношения с заключенным, осужденным по такой страшной статье, могут бросить тень на репутацию супруги-судьи, и переписка продолжалась через ударника «Снов Сатаны», работавшего истопником и не боявшегося за свою карьеру.

Ирина была до слез тронута такой деликатностью мужа, но не в этом суть. Главное, что друзьям тогда не удалось поговорить по душам, а сейчас Тарнавский не хотел возвращаться к этой теме. Было и было. Таким образом, Кирилл знал о деле больше из сплетен, чем из первых рук.

Естественно, посадка Тимура надолго стала предметом для обсуждения, особенно когда он уже уехал в колонию, тут-то волна народного гнева и поднялась. Зазвучали на кухнях страстные речи, филиппики и иеремиады, в которых все было правильно и хорошо, кроме одного – они немного запоздали.

Оставшаяся на свободе Кира исчезла из поля зрения, после суда она ни разу не появлялась на тусовках, и след ее вскоре потерялся. О ее роли в этой истории ходили разные версии. Одни говорили, что она просто выполнила просьбу Тимура, другие склонялись к мнению, что Тарнавский действительно ничего не знал, а Кира отвезла рукопись в Америку по собственной инициативе. Те, кто сходился в этом мнении, спорили насчет мотива девушки. Некоторые творческие натуры с особо развитой фантазией считали, что это КГБ внедрил своего агента Киру, чтобы очернить неформальное движение, поставить знак равенства между понятиями «рок-музыкант» и «предатель Родины». В других версиях девушке тоже отводилась незавидная роль. Все знали, что Кира влюблена в Тимура, а он не то чтобы совсем не отвечает ей взаимностью, но и жгучей страстью не пылает. Большинство считало, что она сделала этот шаг, чтобы покрепче привязать к себе Тимура, стать его единственной ниточкой к мировой славе, но находились и такие, что видели в ее поступке акт женской мести. Якобы Тимур бросил ее ради другой девушки, вот она и затеяла эту комбинацию, специально чтобы посадить его в тюрьму. В эту последнюю версию мало кто верил, ведь в итоге Кира разрушила жизнь не только Тимура, но и собственную, но Ирина знала силу женской ярости. Когда тебя бросают ради другой, на все пойдешь, а что себе навредишь, так тебе и так хуже некуда. Ты осталась одна, с разбитым сердцем, куда дальше-то? Потом, Кира, наверное, рассчитывала, что высокопоставленный родитель ее прикроет. Но ошиблась, не учла запас прочности родителя, а он сильно истощился, пока доченька хороводилась со всякими маргиналами, несмотря на все запреты. Вот папа и решил: пусть ребенок узнает наконец вкус ответственности за свои поступки. А заодно и он себя покажет стойким коммунистом, который ради советской власти родную дочь не пожалеет.

Вполне вероятная комбинация, но реальность обычно куда проще. Жизнерадостные юноша и девушка решили покорять мир, потому что он казался им прекрасным местом, в котором с ними ничего плохого не произойдет, ведь они сами тоже не делали ничего плохого. Просто отдали рукопись очередным рецензентам, вот и все.

На суде вели себя благородно, выгораживали друг друга, а не топили. Порядочные и сильные духом люди, Тимур – талант, Кира – красавица. Конечно, надо их сломать, пригнуть, чтобы не выделялись, чтобы жили серо и уныло, как все, и не мечтали о том, что им не положено.

Когда человек начинает свободно говорить о том, что он думает и чувствует, мало просто его не услышать. Нет, надо срочно его заткнуть, причем так, чтобы другим неповадно было. А что уж он там хотел сказать, может, важное что и полезное, да какая разница, ведь Ленин уже сказал все, что нужно человечеству, ни добавить, ни убавить.

– Ты что не спишь? – За раздумьями Ирина не заметила, как Кирилл вошел в комнату.

– Так, фотографии смотрю.

Кирилл взял снимок Тимура под сиренью и поднес к глазам:

– Да… – вздохнул он, – перепахала жизнь.

* * *

Дома играли по радио позывные «Маяка» и пахло кофе.

– Сырнички будешь? – прокричала мама из кухни.

Кира в ответ прокричала, что да, и прямиком направилась в ванную, мыться и переодеваться после смены. Строго говоря, в крохотной квартирке орать было необязательно, но приятно.

Когда она вышла после душа с влажной головой и в халате, ее уже дожидалась тарелка с сырниками, на которых с помощью клубничного варенья были нарисованы улыбающиеся рожицы.

– Сметанки? – Мама стояла возле холодильника, высокая и худая, как спица.

– Спасибо, мамуль.

– Кофе будешь или сразу спать?

Кира задумалась.

– Сделаю, – мама насыпала зерна в кофеварку, – в случае чего сама выпью. Как смена у тебя прошла?

– Как обычно. Бабки – алкаши, алкаши – бабки. Перепой совсем молодого парнишки еще один для разнообразия.

– Что-то их все больше становится, – нахмурилась мама, – если дальше такими темпами пойдет, то скоро и наркоманы под каждым кустом будут валяться. Тлетворное влияние Запада, куда ты денешься.

Последние слова Кира скорее угадала за визгом кофемолки.

– Какой аромат, – сказала она, когда мама хищно нависла над туркой, ловя тот единственный бульк, после которого надо немедленно выключить огонь, – лучше не спать, чем твой кофе не попить.

Мама засмеялась:

– Да, тяжелый выбор. Ты знаешь что, если сразу не уснешь, пробегись на лыжах.

Кира взглянула в окно, будто только что и не пришла с улицы и снег всю ночь не летел ей на лобовое стекло. Умытый снегом и морозом город проснулся бодро, как ребенок, румяный от утренней зари. И правда жаль в такую погоду сидеть дома.

– Мам, столько намело…

– А я специально утром пробежалась, так что лыжня есть, – мама резко подняла турку с огня и выключила газ, – зачем еще родители нужны, в конце-то концов, как не проложить путь? Давай, Кика, не ленись, обидно будет, если пропадет такой денек.

В детстве Кира страшно злилась, когда ее звали Кикой, кричала, что она не утка из Айболита, а теперь это было приятно.

– Еще пару недель, и все растает, и тогда до ноября уже, – мама аккуратно, чтобы не попала гуща, налила кофе в чашку, добавила молока и поставила перед Кирой.

– Я схожу, схожу. Доем только.

– Не торопись. Весь день впереди.

– Слушай, мам, – вдруг решилась Кира, – а знаешь, к кому был вызов?

– К кому?

– К Славе Кунгурову! Помнишь?

– Хотела бы забыть, – усмехнулась мама. – Неужели спился? Да, что с нами делает время…

Мама сокрушенно покачала головой, но так, чтобы Кира поняла – ей нисколько не жаль.

– Не он сам, друг его какой-то.

– Понятно. Спаивает, скотина двуличная. Ну да, так проще и надежнее, чем просто мозги дурить. Ну и что, он тебя снова проклял?

Кира засмеялась:

– Ты знаешь, нет, а совсем даже наоборот. Звал к себе работать.

– Да? Кем?

– Я сама толком не поняла, что-то вроде администратора. Похоже, он думает, что я все еще могу устроить ему мировое признание. Сейчас-то за это точно уже не посадят.

Мама улыбнулась:

– Ну да, он же не знает…

– Похоже, что нет.

– Но ты все равно не ведись на его провокации, да и вообще держись от него подальше.

– Ну, теперь-то что, теперь мне уже нечего терять.

Мама фыркнула:

– А ты с ним свяжись, и быстро поймешь, что было что, но будет уже поздно. Славик твой как петля кишки при ущемленной грыже. Пролезет, куда не звали, ущемится, а потом нырнет в живот, и хрен его найдешь.

– Но все же тогда он поступил со мной как порядочный человек. Это я, получается, его подвела.

– Ну а ему все нипочем, быть стукачом так стукачом, – пропела мама.

– Честным стукачом.

– Да-да. Сонечка Мармеладова в чистом виде. Если хочешь знать мое мнение, это он вас тогда и сдал со всеми потрохами.

Зная, что по этому вопросу спорь не спорь, а каждый останется при своем, Кира поднесла к губам чашку, медленно вдохнула кофейный аромат и сделала крошечный глоток. Кофе мама варила лучше всех на свете.

Будучи дочерью дипломата в ранге чрезвычайного и полномочного посла, Кира с детства знала, что за ней наблюдают соответствующие службы, и относилась к этому спокойно, скорее как к лишнему поводу держать себя в руках, чем как к обременительному ограничению свободы. В их кругу естественно было быть «на виду», и Кира рано поняла, как радостно жить, когда тебе нечего стыдиться, пусть эта радость и достигается некоторыми самоограничениями.

Она не пила, не курила, не ложилась в любезно распахнутые для нее постели, не воровала, не лгала, не ругала советскую власть, так что прятаться? Пусть смотрят, ради бога.

Когда Кира на подаренном родителями японском магнитофоне стала слушать рок, ей в голову не пришло, что она делает что-то нехорошее. В берущих за душу балладах «Красной тьмы» она не увидела ничего антисоветского, ребята пели о любви, об одиночестве, об ужасах войны. Да, в названии группы присутствовали определенные коннотации, но их нужно было еще уловить и осмыслить. На официальные площадки с таким репертуаром вход заказан, но это из-за неординарных художественных решений, а идеология тут как будто ни при чем. Понятно, когда ты полвека заведовал культурой и все эти годы тебе ласкали слух разные «Полюшки-поля» и «Калинки-малинки», то, услышав впервые тяжелый рок, ты решишь, что это все твои соседи одновременно меняют батареи, и от ужаса не станешь вникать, о чем там вообще речь. Чисто рефлекторно заслонишь нежные детские уши от этого кошмара. Обычный конфликт поколений, старикам всегда хочется, чтобы молодые не придумывали свое, а несли их наследие в даль веков. Вот и все, а антисоветчиной тут и не пахнет. Поэтому, когда через однокурсника, сына таких родителей, что он мог совершенно свободно выбирать себе друзей, появилась возможность войти в эту среду, Кира с радостью согласилась, не видя в этом никакого вреда для своей репутации правоверной папиной дочки. Почему бы не пообщаться с ребятами из художественной самодеятельности, которая у нас вообще-то приветствуется.

Сначала ей просто хотелось поразвлечься, впрочем, любой наркоман или алкоголик скажет абсолютно то же самое.

Новая среда понравилась творческим духом, непринужденными отношениями, которые чопорной Кире были в новинку, ну и небольшая доза подхалимства со стороны новых знакомых оказалась весьма приятной. Любое блюдо вкуснее с этой приправой…

Она тогда училась в МГИМО на международной журналистике, но почти каждые выходные каталась в Ленинград, иногда на сейшены, иногда просто посидеть в «Сайгоне». Благо, в Ленинграде жила бабушка и можно было легко объяснить свои поездки тем, что Кира скучает по ней.

Она была на волоске от того, чтобы потерять девственность со Славиком, удержало только сознание, что связь кумира и поклонницы – это поˊшло, а Кира всегда сторонилась пошлости. После довольно бурной, но не напористой попытки Кунгуров предложил ей свою вечную платоническую дружбу, а вскоре признался, что КГБ заставляет его следить за Кирой. Он вынужден был согласиться, с одной стороны, чтобы не ссориться с могущественными людьми, а с другой – в интересах Киры. Это же гораздо лучше, когда ты в сговоре с осведомителем и он докладывает своим хозяевам только то, что ты считаешь нужным, чем когда за тобой следит настоящий враг?

Кира согласилась. Действительно, отказ был бы весьма благородным жестом, но разрушил бы его жизнь и навредил Кире, а так все остались в плюсе. Заодно эта ситуация приятно будоражила кровь, заставляла ребят чувствовать себя настоящими Штирлицами, с легкостью обхитрившими папашу Мюллера. Обвели вокруг пальца целый КГБ, это вам не фунт изюму! Правда, в отличие от Штирлица, они никаких радисток Кэт не выручали. До того момента, как ее арестовали, Кира вообще не просила Кунгурова утаивать что-то от своих кураторов, да и вся тусовка в целом не слишком-то шатала режим. В самом деле, не может же великая и могучая советская власть, такая народная, такая справедливая, поскользнуться на чьем-то сальном ирокезе и оглохнуть от гитарного запила?

Родители требовали, чтобы дочь немедленно прекратила якшаться со всяким сбродом, иначе не видать ей достойной работы и счастливого замужества, но из-за океана их угрозы долетали до нее в сильно облегченном виде.

Она была юна, душа требовала любви и свободы, а этого добра в тусовке было не то чтобы прямо много, но сильно больше, чем в любом другом месте. По крайней мере, тут не нужно было, прежде чем что-то сказать, мысленно прикидывать тысячу вариантов истолкования своих слов, при этом зная, что слушателя вдохновит на донос тысяча первый.

С этими патлатыми ребятами в «Сайгоне» и в огромных ленинградских коммуналках она могла говорить свободно и вообще быть самой собой, и если ради этого нужно было пожертвовать блестящей карьерой, что ж, оно того стоило. Так она думала, пока не загремела под суд. Кира знала правила игры и не удивилась, что от нее немедленно и безоговорочно отвернулось все высшее общество. Позорное исключение из института тоже не стало сюрпризом, хотя условный срок не запрещал получать высшее образование.

А вот что оказалось полнейшей неожиданностью, так это холодный прием в тусовке. Кира была уверена, что теперь, как настоящая борцунья с советской властью, сделается в компании не просто царицей, а богиней, но вышло ровно наоборот.

Кира не оправдывалась в суде, и перед Славиком тем более не стала, а он представил ее какой-то провокаторшей и предательницей, якобы она специально внедрилась к ним по заданию КГБ и провернула всю комбинацию, чтобы опорочить все рок-движение в глазах советских людей, а условный срок – это для отвода глаз.

На какой-то затхлой помойке своей памяти Кунгуров откопал древнее слово «поделом» и бросил ей в лицо, как заплесневелую тряпку. Кира обиделась, но, поразмыслив немного, сообразила, что Славик считает, будто она подставила его. Наверняка куратор хорошенько его взгрел, что не доложил о курьерской деятельности своей подопечной, а главная, не высказанная, обида состояла в том, что Кунгуров тысячу раз просил ее провезти его магнитофонные записи и пристроить какому-нибудь ушлому продюсеру. Кира всегда отказывала. Она не знала продюсеров и не хотела нарушать советские законы, в том числе неписаные, даже ради мировой славы Кунгурова. А ради Тимура, значит, захотела… И неважно, чем это закончилось. Ради мировой славы Слава был готов рискнуть и был уверен, что с пленками бы не поймали. Он утверждал, что кагэбэшники еще не врубились, что музыка имеет на молодежь гораздо большее влияние, чем литература, и за этой отраслью культуры следят вполглаза. Кира тогда ответила: «Что ж, тебе виднее, это же ты сотрудничаешь с КГБ, а не я», – чем окончательно сожгла все мосты.

Тогда Кира осталась совсем одна, наедине со своей бедой. Родители были в США, друзья отвернулись, а бабушка была уже старенькая, поэтому ей ничего не рассказывали, чтобы не волновать. Трудное то было времечко…

– Ты расстроилась, Кикуля? – спросила мама.

– Как тебе сказать… Сама не пойму. Помнишь, в детстве я лежала в больнице Раухфуса?

– Конечно. Тебе гланды тогда удаляли. Ты уж прости, что меня не было рядом.

– Я не сержусь, мам, и речь вообще не об этом, – отмахнулась Кира, – хочу сказать, тогда она казалась мне огромным и таинственным дворцом… А недавно я работала с педиатрической бригадой, пациента привезла, смотрю, господи, больница как больница, ничего особенного. Красивая, добротная, но не тот гигантский замок людоеда, как я думала о ней всю жизнь. Пока маленький, вещи кажутся тебе огромными, а когда становишься подростком, то же самое происходит с чувствами: все у тебя великое, – любовь, мечты, разочарование. А когда повзрослеешь, обернешься назад – так все как у всех.

– Знаешь, Кирочка, если твоя любовь казалась тебе великой, то пусть такой будет и дальше, – мама потрепала ее по макушке, – не разрушай свою память рефлексией, в конце концов, что у нас остается, кроме воспоминаний…

Кира перехватила ее руку и прижала к щеке. На глаза навернулись едкие тяжелые слезы бесплодных сожалений.

– Ах, мама, ради чего я все разрушила… – прошептала она, – ради мечты о том, чего не бывает…

– Оно того стоило.

– Ты меня должна ненавидеть.

Мама быстро и коротко обняла ее за плечи:

– Да ну что ты, прекрати, глупости какие! Ты знаешь, Кирочка, вся эта пурга поначалу меня, конечно, расплющила, но зато заставила понять одну очень важную вещь. Если человек поступает не так, как тебе нравится, не так, как ты считаешь правильным, вовсе не обязательно, что он злобный идиот и порождение ада. Нет, скорее всего, он такой же человек, как и ты, просто жизнь давила на него иначе, чем на тебя. Ты ослеплен одним, он другим, у тебя жажда власти, у него инстинкт продолжения рода… Дело житейское, короче говоря. Ты имела право влюбляться и делать глупости, а что у нас за это так жестоко наказывают, так не ты в этом виновата.

– И про папу ты так же думаешь? – спросила Кира тихо, так чтобы мама могла ее не услышать.

– Про папу? – мама пожала плечами. – За одно, во всяком случае, я ему благодарна – за то, что он оставил мне время для выбора. Да – за это ему огромное спасибо. Иначе, признаюсь тебе честно, я не знаю, как бы поступила. Очень может быть, что не сидели бы мы с тобой сейчас здесь…

– А ты не жалеешь? Не скучаешь по нему?

Легко заведя руки за спину, мама развязала тесемки фартука, сняла его и аккуратно повесила на крючок.

– Скучаю ли? Как сказать… А ты, Кикуля?

Кира пожала плечами:

– Я не знаю. Иногда мне кажется, что я его не помню. Какой-то человек, рядом с которым надо было очень хорошо себя вести… – Она задумалась. – Один раз только я отвезла его в ГУМ, и он похвалил, как хорошо я вожу машину, а больше мне о нем рассказать нечего. Если посчитать, сколько времени мы провели вместе, так, наверное, и года не наберется.

Тщательно вытерев руки об уголок фартука, мама взъерошила Кире волосы и засмеялась:

– Та же самая ситуация, хоть я и прожила с ним бок о бок двадцать лет. Кто он, какой он, я об этом понятия не имела, – мама задумчиво улыбнулась. – По сути, я не была его женой, а работала супругой чрезвычайного и полномочного посла, и это, Кирочка, большая разница. Ладно, побегу. Хочу до приема еще долги по ВТЭК отписать. А ты все-таки пройдись на лыжах, проветри голову.

* * *

– Так, Ирочка, я сейчас умру, – заявила Гортензия Андреевна.

– Господи, и вы туда же, – простонала Ирина.

– Все там будем, моя дорогая. – Стоя на пороге, старушка энергично притопывала сапожками, сбивая с них комья снега. – И после трехчасового разговора с нашей дражайшей Натальей Борисовной я действительно чуть туда не воспарила. Кстати, я теперь единственный разумный человек во всем нашем большом семействе. Раньше вы тоже могли претендовать на этот статус, но больше нет. Забудьте.

Старушка наконец вошла в квартиру. Ирина закрыла дверь и аккуратно повесила ее пальто на плечики, чтобы просохло.

– Разве что Мария Васильевна еще более разумный человек, способный остановить апокалипсис, пока безмозглая дочь со своей престарелой подружкой напихали полную дачу диссидентов-уголовников, – засмеялась Гортензия Андреевна.

Ирина покачала головой:

– Мама пока не знает.

– Узнает, не беспокойтесь. И лучше будет, если вы ей сами скажете.

Ирина обещала вечером позвонить.

– Простите, что мы вам сразу не сказали, – спохватилась она, – но Тимур вроде как обещал съехать до начала сезона, и в любом случае он вас никак не стеснит, Гортензия Андреевна. Ваша комната останется за вами, Кирилл запретил Тимуру туда ходить.

Старушка фыркнула:

– Да делайте что хотите, это ж ваша дача, у меня ровно столько же прав там находиться, сколько у него.

– Нет, не столько, а гораздо больше.

– Ирочка, я просто пользуюсь вашим гостеприимством и ничего не решаю. Но как вы думаете, это соображение остановило Наталью Борисовну?

– Думаю, нет.

– Вот именно, мадам три часа заставляла меня призвать вас к ответу. Все повторяет и повторяет, одно и то же да одно и то же, а я трубку бросить боюсь.

– Вы? Боитесь? Ни за что не поверю!

– Ирочка, это в городе каждый сам по себе, а в сельской местности главный принцип – никогда не ссорься с соседями. Слушайте, а зачем я разделась, если мы собирались с Женечкой гулять? И вы меня не остановили.

– Я думала, мы чаю попьем.

– Если вы не хотите, Ирочка, то я тоже не хочу. И вы, пожалуйста, меньше думайте над моими странными поступками, потому что на меня надвигается маразм, а он, как известно, не поддается логике. Если видите, что я творю какую-то дичь, сразу останавливайте меня. Не ищите скрытых смыслов.

Прежде чем Ирина успела придумать подходящий к случаю комплимент, Гортензия Андреевна быстро оделась и выкатила коляску, а Ирина перепеленала Женю, оделась сама, в самую последнюю очередь завернула сына в тяжелое ватное одеяло, проверила, что ключи лежат в кармане пальто, и вышла на улицу.

Гонять вверх-вниз по лестнице было тяжеловато. Ирина свято соблюдала правило, что в лифт нельзя закатывать коляску с ребенком, поэтому делала две ходки, для коляски и для сына. Внизу, под лестницей, пропадала прекрасная ниша, но оставлять там экипаж, даже пристегнутым к батарее железной цепью с замком, было бы безумием. Если бы не украли целиком, так скрутили бы колеса, или в крайнем случае соседи совершили бы какой-нибудь легкий акт вандализма, возмущенные тем, что она нагло занимает общее пространство. И неважно, что это мертвая зона, главное, с какой стати у судьихи условия лучше, чем у других?

Приходилось держать коляску в прихожей и радоваться, когда у Гортензии Андреевны находилось время помочь с прогулкой.

Уложив Женю поудобнее, Ирина с Гортензией Андреевной не спеша покатили к молочному магазину.

Выпавший ночью снег приятно, совсем по-зимнему похрустывал под ногами, но на проезжей части вдоль поребриков уже начала собираться ледяная каша, которая, весело искрясь в свете фар, летела из-под колес автомобилей на неосторожных пешеходов.

Скоро такая каша ляжет повсеместно, и без резиновых сапог на улице будет нечего делать. Ирина вспомнила, что детская обувка стоит в шкафчике в полной боевой готовности, а вот где находятся ее прекрасные резиновые сапоги? Вопрос вопросов… Кажется, остались на даче. Да, точно, они не помещались в рюкзак, а до весны было еще так далеко, куча времени, за которое сапоги каким-нибудь волшебным образом обязательно перенесутся в городскую квартиру. Ну вот не перенеслись, и что теперь делать? Можно, конечно, дойти до ближайшего обувного и купить новые, но это будет продукция «Красного треугольника», в которой только на рыбалку ходить, и то потому, что стоишь в воде и ног не видно.

А у нее японские сапожки, загляденье, красные, на рифленой почти прозрачной подошве, с маленькими ушками и цветочком на голенище. Наденешь, и сразу настроение хорошее, сразу чувствуешь, что ты счастливая молодая мать.

Такие не достанешь, хоть весь Ленинград обегай. Кирилл их где-то у спекулянтов отхватил. Ирина предпочитала не вникать, как и где, потому что просыпалось советское правосознание и свистящим шепотом заявляло, что спекуляция – это противозаконно, но сапожки были так хороши, что оно тут же засыпало снова.

Оставив коляску под присмотром Гортензии Андреевны, Ирина зашла в молочный магазин. Прилавки-холодильники были заполнены рядами бутылок. Серебристые крышечки на молоке составляли приятную цветовую гамму с зелеными на кефире, но синих, под которыми скрывался нежно любимый Ириной ацидофилин, видно не было, равно как и малиновых, с ряженкой. С краю притулилось несколько молочных пакетов, аккуратные брусочки с белым формализованным колоском на голубом фоне. Мамочки хвалили, а Ирина пока не привыкла к этому новому изобретению. К тому же в семье за сдачу бутылок отвечал Егор, и перейти на пакеты означало подорвать ребенку бизнес.

Вообще вроде бы все как всегда, но в воздухе явственно витал дух оскудения. На прилавке, где раньше громоздились серовато-желтые жернова сыров, теперь лежал поднос с несколькими жалкими кусочками, масло осталось только в пачках, из ряда ценников исчезли всякие упоминания о твороге, будто такого продукта вовсе не существует в природе.

«О глазированных сырках я вообще молчу, – вздохнула Ирина, – они всегда были дефицитом, а теперь днем с огнем не найдешь. Я уже вкус стала забывать, помню только, что это самая прекрасная еда в мире».

Чем больше изобилия обещали с экранов, тем скуднее становилось в реальности. Наверное, так всегда во время перемен, надо взять разбег, откатиться к точке старта. Беспощадный закон маятника. Только маятник, похоже, со смещенным центром тяжести, вперед движется все меньше, а назад откатывается все дальше.

Ирина посмотрела на улицу. Гортензия Андреевна стоит возле коляски, словно часовой. При взгляде сквозь витрину пальто ее кажется шинелью, а сумочка – офицерским планшетом. Сколько всего пришлось пережить этой суровой женщине, страшно подумать, а родители ее наверняка считали, что она будет счастлива при коммунизме. А старушка думала так про своих учеников. А Иринины родители про них с сестрой, как она сама сейчас про своих сыновей. «Не мы, так наши дети» – вечное утешение человечества с древнейших времен…

«Да нет, и при нас все будет хорошо, – улыбнулась Ирина, протягивая продавщице зеленую трешку, – заживем нормально, что бы там ни каркали пессимисты вроде Макарова. На него вообще не угодишь. Он-то как раз отлично устроился, вот и бесится, что приходят новые люди, новые порядки. Что отстаивание своего мнения теперь не запредельный героизм, а в порядке вещей. Людям позволили зарабатывать, но, что еще главнее, позволили видеть мир таким, какой он есть, и не получать за это по башке, и это очень здорово! Немножко хаоса нас, конечно, ждет, но в нем родится правильное, удобное для всех устройство. Как нам классная руководительница рассказывала про Курчатова, что он строителям запретил дорожки между корпусами делать сразу, подождал, пока сотрудники протопчут удобные для себя тропинки, и тогда уж заасфальтировал. Сказка, наверное. Как это практически осуществили? Но как аллегория годится».

– Вот и я. – Ирина положила молоко в специальное отделение коляски. – Не замерзли, Гортензия Андреевна? Вы уж простите, что я так нещадно вас эксплуатирую…

– Ира, мне наши прогулки доставляют такое удовольствие, что фактически это я эксплуатирую вас.

Они зашагали в сторону скверика.

– Еще раз простите, что не сказали вам про Тимура.

– Вы и не должны были, – отрезала старушка.

– Нет, должны были как минимум спросить у вас, согласны ли вы делить кров с официальным антисоветчиком.

Гортензия Андреевна поджала губы:

– Ирочка, какой бы правоверной коммунисткой я вам ни казалась, но я способна понять, что, когда человек искупил свою вину, с него взятки гладки.

Ирина рассмеялась:

– Да, бороду, допустим, сбрил, но умище-то куда денет? Сильно сомневаюсь, что он в колонии раскаялся, узрел свет истины и уверовал в победу коммунизма.

– На его мировоззрение наплевать сто раз. Меня другое интересует – почему его жена умерла через неделю после того, как его арестовали?

Ирина остановилась как громом пораженная:

– Что??? Он был женат?

– А вы не знали?

– Нет, откуда… По рассказам Кирилла у меня создалось об этом Тимуре впечатление, что это такой, знаете, гений секса и монстр любви. Ну, до колонии был, во всяком случае.

– Одно другому не мешает, – старушка взяла ее за локоть и повлекла дальше по дорожке, – впрочем, вполне допускаю, что Кирилл мог сам не знать об этой весьма подозрительной истории. Брак был заключен без всякой помпы за несколько дней до того, как парня посадили, а через неделю он уже овдовел. Вы не находите это странным, Ирочка?

– Нахожу. Это вообще как-то не вяжется… Может, сплетни, вранье? Информация от Натальи Борисовны не всегда бывает достоверна, нам ли с вами этого не знать?

– От нее – да, но у меня другие источники.

От удивления Ирина даже споткнулась:

– В смысле?

– Ира, вы же знаете, как наша дорогая соседка умеет накрутить!

– Да, этого не отнимешь.

– И я, старая дура, вместо того, чтобы повесить трубку и забыть, начала метаться из стороны в сторону. Тут уголовник, тут дети, Егор уже взрослый, и чему его этот фрукт научит, бог знает. Туберкулез, чифирь, да что я вам рассказываю, вы наверняка сами все это у себя в голове прокрутили миллион раз, как на центрифуге.

Пришлось сознаться, что да, есть такое дело, и соблазн не пустить на свой порог антисоветскую заразу был очень велик.

– Какая вы все-таки мудрая женщина, Ира, – вздохнула старушка, – именно по-женски мудрая.

– Вы мне льстите.

– Ничуть. Мало у какой жены достанет чуткости уважать друзей мужа как своих собственных. Ну да не об этом речь. Старею я все-таки, Ирочка, старею… – Горестно вздохнув, Гортензия Андреевна прибавила шагу, так что Ирина еле поспевала за нею. – Раньше меня невозможно было поднять на баррикады, если я сама этого не хотела, а сейчас вот повелась на зажигательные речи. Что дальше-то будет?

– Так а что? – засмеялась Ирина. – Сделаете выводы и будете жить дальше, как вы сами всегда советуете.

– Надеюсь, что так. Ладно, хватит сокрушаться, перейдем к сути. Положила трубку я в полной решимости спасти вас от жуткого уголовника, набрала уже ваш номер, но, к счастью, никто не ответил, и я слегка поостыла. Вспомнила золотое правило, что прежде, чем принимать решение, надо составить себе объективную картину мира, а не окунаться в иллюзии Натальи Борисовны. И чем интенсивнее она ими окутывает, тем меньше надо окунаться.

Ирина вздохнула. Это золотое правило добавило ей немало седых волос. Сколько было дел, в которых только подумаешь, что составила себе объективную картину, как всплывает деталь, которая туда никак не вписывается. А бывало и такое, что эту якобы объективную картину навязывали изо всех сил, буквально заталкивали несчастную судью в воздушный замок.

– Я вспомнила, – продолжала старушка, – что, когда судили Тарнавского, я так и не смогла определиться.

– А вы следили за его процессом?

– Конечно! В учительской мы только о нем и говорили! Большинство считало это позорным судилищем, только директор и военрук радовались, что злобный клеветник и развратник получил по заслугам.

– А развратник-то при чем?

– Ну как же? Все одно к одному. Не уважаешь родину, не уважаешь мать, значит, не уважаешь женщину.

– В принципе логично.

– Без иронии.

– А я, Ирочка, редкий случай, сохранила нейтралитет. Если бы нам еще дали почитать искомые тексты, но нет. Предлагали принять на веру, что там очернительство и антисоветчина. С другой стороны, директор вполне разумно замечал, что если бы там было что-то хорошее про нашу советскую родину, то опубликовали бы у нас, а за границей, наоборот, не напечатали.

– Но даже если не хорошее, может, это не клевета была, а правда?

– Может, и правда, но все равно с легким душком предательства.

Ирина взглянула на часы. Можно идти в садик за Володей, тихий час кончился. Сегодня вторник, на полдник его любимая булочка с молоком, поест и сразу окажется в объятиях Гортензии Андреевны, которую обожает пуще родной матери. Старушка давно полноправный член семьи, зачем спорить с нею и доказывать, что Тарнавский герой, пламенный борец с проклятым режимом и настоящий в итоге патриот. Гораздо больший, чем тот же Никитин, продающий гражданам коммунизм с двойным сиропом. Лакировка действительности такая же ложь, в конце концов, как и злобная клевета, и не суть, что там под этим лаком скрывается, кровь или просто пустота. Ложь есть ложь. Тимур с Кириллом служили на лодке, так пусть скажут Гортензии Андреевне, что опаснее, когда командир честно рапортует о недостатках на весь мир или когда убеждает собственный экипаж, что все в порядке, все системы в идеальном состоянии, отправляется в поход и бодро тонет вместе с командой. Казалось бы, ответ очевиден, но все равно, все равно что-то не объяснимое разумом, какое-то даже, может быть, и не совсем достойное и полезное чувство не позволяет искренне восхищаться поступком Тарнавского.

– Я бы лучше повесилась, чем села в этот процесс, – призналась Ирина.

– Ну вот именно! Хотя суд и пять лет в любом случае были явным перебором. Некоторые вещи нельзя из плоскости морали переносить в плоскость закона. От этого страдает общественная нравственность, как бы жалко это словосочетание ни звучало в наше время. У всех нормальных людей этот суровый приговор пробудил жалость к незадачливому писателю, которая полностью заслонила неблаговидность его деяния. И внезапно лить воду на мельницу врагов, оказывается, не так уж плохо, ибо если друзья дают тебе пять лет за глупые рассказики, то не такие уж они, наверное, и друзья. В общем, этически очень сложная проблема, как и Нобелевская премия Пастернака. Вроде бы злобный пасквиль, а с другой стороны, живы еще люди, которые помнят те времена и знают, что ничего он там особенно не исказил. Вроде бы правильное негодование советских писателей, и, может, им казался свой голос полным праведного гнева, но когда ты рвешься к корыту, ты всегда визжишь, как свинья.

Ирина засмеялась.

– На мой взгляд, писатели вообще должны были молчать в тряпочку, как люди заинтересованные. Пусть бы врачи там осуждали или рабочий класс, то есть потребители, а не производители продукта, а то в итоге получилась очень некрасивая чисто капиталистическая история, как коррумпированные вместе с государством фирмы убирают независимого и успешного конкурента. Ну да ладно, бог с ним. Что там с женой Тимура произошло?

– Все по порядку, – приосанилась старушка, – я решила навести справки о личности молодого человека, и, поскольку Наталья Борисовна обмолвилась, что до ареста он работал в нашей ЦРБ, я поехала за справками туда.

– Господи, Гортензия Андреевна!

– Ирочка, дорогая, не могу же я каждые выходные с утра до вечера торчать у вас, а дома мне скучно, вот и придумываю себе разные развлечения.

– Можете, очень даже можете.

– Настоящая леди всегда уходит из гостей за секунду до того, как об этом подумают хозяева.

– До этой секунды еще очень-очень далеко. Я была бы рада, если бы вы вообще к нам переехали.

– Возможно, потом, Ира, ближе к концу, мы с вами обменяем вашу квартиру и мою комнату на жилье побольше. Я бы просто прописала к себе кого-то из детей, но так не получится, потому что у нас нет родственных связей и я не инвалид, за которым нужен постоянный уход. Жаль будет, если комната пропадет. Впрочем, сейчас не об этом, – решительно продолжала старушка, жестом пресекая все попытки Ирины высказать подобающие случаю банальности, – сосредоточимся на главном. Итак, я поехала в ЦРБ с легендой, что мой внук учится в мединституте и я заранее подыскиваю ему местечко. Легенда была подкреплена придурковатым видом и вафельным тортиком, а поток больных в субботу, по счастью, оказался небольшим, так что сестры из приемного отделения с удовольствием напоили меня чаем и разболтали все секреты. В частности, историю с Тимуром и его женой. Не волнуйтесь, я действовала очень аккуратно, дамы не поняли, что я наводила справки именно о нем, но такие яркие истории запоминаются надолго, и ими хочется поделиться. Тарнавский был на очень хорошем счету…

– Это и так понятно, раз его снова взяли на работу, несмотря на уголовное прошлое, – перебила Ирина.

– И как самец тоже очень высоко котировался, – продолжала Гортензия Андреевна, – многие девочки на него заглядывались, со многими он флиртовал, но в результате сделал очень неожиданный выбор, женившись на хирурге Лапшиной, женщине суровой и даже злобной. Впрочем, к ней в коллективе тоже относились хорошо и искренне радовались за молодых, только не успел истечь медовый месяц, как мужа арестовали, а жена умерла при довольно подозрительных обстоятельствах.

– В смысле – была убита? – Ирина замедлила шаг. Они уже свернули в проулок, ведущий к Володиному садику, а ей хотелось поскорее узнать подробности.

Гортензия Андреевна многозначительно поджала губы:

– В том-то и дело, Ирочка, что нет. Но когда молодая женщина, здоровая, энергичная, прошедшая медкомиссию буквально за месяц до этого, вдруг умирает от внезапной остановки сердца, это наводит на разные нехорошие мысли.

– На какие?

– На разные, Ира, на разные. У молодых мужчин иногда случается внезапная смерть на фоне полного здоровья, но у женщин – практически никогда.

– Гортензия Андреевна, наверняка было вскрытие…

– Да было, Ирочка, конечно! Но вы поставьте себя на место патологоанатома. Еще вчера вы яростно спорили с коллегой о причине смерти пациента, а сегодня этот коллега сам лежит перед вами на прозекторском столе.

– Ну да, тяжело…

– В такой ситуации даже самый профессиональный профессионал постарается быстрее завершить тягостную процедуру и не станет придираться к мелочам. Тем более что Лапшина, точнее, фактически уже Тарнавская, умерла на рабочем месте, на глазах у коллег. Решили, что смерть наступила из-за сильного токсикоза.

– Она была беременна?

– Да, ранний срок. Медсестры меня, кстати, предупредили, что, если мой воображаемый внук устроится в эту больницу, пусть будет готов работать на износ. Кадров не хватает, поэтому тем, кто есть, фактически приходится пахать на две ставки. Так много лет трудилась Лапшина, чем истощила свой организм, а наступившая беременность довершила дело.

Ирину вдруг пробрало холодом. Она ведь тоже могла умереть, и едва это не сделала, рожая Володю, но давно забыла об этом. Как ни ругай советскую власть, а одного не отнимешь – защита материнства и детства поставлена на самый высокий уровень. Если ты не конченая алкоголичка и не религиозная фанатичка, то шанс умереть во время беременности у тебя ничтожно мал. Настолько мал, что женщины не принимают его всерьез. Но кому-то не везет, так бывает. Кто-то вытягивает этот единственный шанс из миллиона.

– Редчайший случай, – вздохнула Ирина, – редчайший, но не невозможный.

Гортензия Андреевна промолчала, но, когда они подошли уже к воротам садика, остановилась, взяла Ирину за локоть и внимательно посмотрела ей в глаза.

– Ира, я, конечно, не медик, и подступающий ко мне маразм мог хитро замаскироваться под паранойю, но, ей-богу, мне кажется очень странной вся эта история.

– Почему?

– Потому что два редчайших случая в одной семье! – отрезала старушка. – Два! Вы много человек можете перечислить, кого посадили за иностранную публикацию? Хватит пальцев одной руки и еще останется. А смертей от токсикоза много вы знаете?

– Так я не акушер… И формально Тарнавский отбывал за антисоветскую агитацию и пропаганду, а пять лет назад за нее сажали прилично. Не так, чтобы всех подряд, как в тридцать седьмом, но пальцев вам бы точно не хватило.

– Хорошо, хорошо, Ирочка. Как говорится, есть ложь, есть наглая ложь и есть статистика. Отвергнем официальные данные, которых мы все равно не знаем, и опустимся на бытовой уровень и личный опыт. Были у вас в течение жизни знакомые, или знакомые знакомых, или даже знакомые знакомых знакомых, которые бы умерли во время беременности или были посажены за антисоветскую агитацию? Из самого-самого вашего дальнего круга можете назвать хоть один случай? Естественно, кроме Тарнавских.

Ирина задумалась:

– А вы знаете, Гортензия Андреевна, пожалуй, что и нет. Но это если не учитывать сталинское время, потому что такие знакомые у меня как раз есть.

– У всех есть. Но в семидесятые массовые репрессии давно прекратились, откуда вдруг всплеск?

«Оттуда, что людей стали распихивать по психушкам, а не по лагерям», – мысленно огрызнулась Ирина, а вслух ограничилась свежим наблюдением, что в жизни чего только не бывает.

– Согласна с вами, Ирочка. Как говорится в поговорке, и жук свистит, и бык летает. Взятая каждая по отдельности, судьба этих молодых людей вызывает только сочувствие пополам с удивлением, но когда знаешь, что они муж и жена, на душе явственно начинают скрести кошки.

С этими словами Гортензия Андреевна вошла в ворота садика.

* * *

За пять лет его отсутствия в больнице почти ничего не изменилось, и очень быстро Тимуру стало казаться, что он никогда и не покидал рабочего места. Отбытый срок превратился в какую-то петлю времени, будто он на сверхсветовой скорости облетел галактику и вернулся к исходной точке, а годы, проведенные в колонии, то ли приснились, то ли случились с кем-то другим.

На прежнем месте он находил прежнего себя, и мысли о Леле, в колонии потускневшие, истончившиеся, вновь обрели плоть. Тимур не знал родной больницы без Лели, точнее, без Ольги Григорьевны. Жена умерла раньше, чем он привык называть ее Лелей. Всегда она была здесь, в этих коридорах, деятельная, быстрая. Такая худая, что порой казалось, что навстречу несется пустая хирургическая роба, подхваченная ураганом.

Пришлось привыкать, что, когда он привезет больного с аппендицитом, она не сбежит вниз по лестнице ему навстречу, не заставит снимать ЭКГ и не наорет, что с пострадавшего при тяжелом ДТП не срезали одежду, и теперь придется тратить на это драгоценные секунды перед операционной.

За пять лет он так и не понял, что больше ему не к кому возвращаться…

Знакомство их сразу не задалось. Первые дни Тимура ставили на простые случаи, и он возил в основном бабушек с давлением к терапевту. Замечал в приемнике суровую девушку с орлиным профилем, мимоходом думал, какая страшненькая, и отправлялся в путь за следующей бабкой.

Среди коллег Ольга Григорьевна считалась настолько некрасивой, что о ней даже не сплетничали. С таким рубильником о замужестве нечего было даже и мечтать, поэтому ей прощали то, что ни за что не простили бы более привлекательной женщине – истовую любовь к работе, трудовое рвение, умение отстоять свою точку зрения и грубоватый сарказм. Словом, то, что в совокупности называется призванием.

Вместе с коллективом Тимур стал весело бояться Ольгу Григорьевну, привозя в приемник хирургическую патологию, дежурно спрашивал у сестер «как сама?» и радовался, если слышал «сегодня добрая». В то же время, если сестры, радостно потирая руки, предрекали: «Сейчас узнаешь, как в три часа ночи аппендициты возить», – не слишком огорчался. Если ошибался с диагнозом, Ольга Григорьевна могла припомнить ему военное прошлое и знаменитую таблетку, разломать которую пополам считается вершиной военной медицинской науки, но она никогда не жаловалась начальству и не раздувала конфликты на пустом месте.

Как-то Тимур после особенно сурового разноса за то, что привез бабку с холециститом без кардиограммы («ЖКБ – ЭКГ, – чеканила Ольга Григорьевна, для наглядности оттеняя каждую букву стуком ручки по столу, – запомните, как “Отче наш”»), заметил ей, что она напоминает ему командира лодки – такая же быстрая и волевая. Ольга Григорьевна проворчала: «Всю жизнь мечтала о таких комплиментах», – но видно было, что ей приятно.

Однажды он привез ребенка с болями в животе. Семья эта была известна всем медикам городка. Глухонемая мама боялась, что не поймет маленькую дочку, поэтому просила вызвать ей скорую помощь при малейшем подозрении на нездоровье. В этот раз девочка жаловалась на боли в животе, Тимур посмотрел, не нашел ничего особенно серьезного, но на всякий случай решил отвезти в приемник, рассудив, что лучше пусть Ольга Григорьевна наорет, чем он пропустит детский аппендицит.

В приемнике ему сказали, что хирург на операции, ждать долго, поэтому Тимур отпустил водителя поспать на станцию, которая располагалась в пятидесяти метрах, а сам остался с пациентами, благо новых вызовов не было.

Шустрый ребенок, знавший приемный покой как собственную квартиру, немножко побегал по коридору, поиграл со штатной кошкой Мусей да и лег спать на кушетку вместе с мамой. Тимур тоже почесал кошку за ушком, разомлел от ее громкого мурчания, заполнил сопроводительные листы, заскучал и тоже растянулся в смотровой на соседней кушетке.

Хотел просто полежать, насладиться редкой пустотой приемника в три ночи, но только вспомнил, что это время называется час между волком и собакой и ничего хорошего медикам не сулит, как незаметно для себя уснул.

Проснулся от тяжелых шагов. Вечно быстрая, легкая Ольга Григорьевна сейчас еле передвигала ноги. Серое от усталости лицо в мерцании ламп дневного света казалось призрачным.

Тимур подсунул ей сопроводительный лист, склонившись в почтительном поклоне.

– А, Мухины, давненько что-то их не было. – Ольга Григорьевна встряхнулась, как собака, прогоняя усталость, и осторожно тронула за плечо спящую маму. Когда та открыла глаза, приложила палец к губам. Мама сползла с кушетки так осторожно, будто разминировала снаряд.

Ольга Григорьевна так же вкрадчиво стала осматривать спящую девочку. Та пробормотала что-то и засмеялась во сне, отчего в смотровой сделалось тепло и уютно.

– Живот как пух, – прошептала Ольга Григорьевна.

Таким же шепотом Тимур принялся оправдываться, но она прервала его:

– Привезли и привезли! С детьми лучше перестраховаться.

Тимур решил, что, наверное, Ольга Григорьевна просто слишком устала для полноценного разноса.

Ольга Григорьевна обернулась к матери. Она явно не знала азбуки глухонемых, но, видно, за многократное общение какой-то у них выработался общий язык.

– Нет, не вижу показаний к госпитализации, – сказала Ольга Григорьевна, выйдя в коридор, – живот спокойный, лейкоциты нормальные, температуры нет. На завтра актив передам, точнее, на сегодня, да и все. Ну что, товарищ фельдшер, подкинете пациентов домой или им до утра в приемнике сидеть, отдуваться за вашу нерешительность?

«Все-таки не может без оскорблений», – от этой мысли Тимуру почему-то стало весело.

– Сейчас, за водителем сбегаю.

Она поморщилась:

– Он, наверное, у вас там дрыхнет без задних ног. Жаль дергать человека…

– Ладно, все равно на вызов поднимут, – Тимур поднялся, – пошел. Минут через семь пусть на крыльцо выходят.

Вдруг смутившись, Ольга Григорьевна попросила сигаретку. Тимур зачем-то похлопал себя по карманам и сказал, что не курит.

– Я тоже, но, боюсь, иначе до утра не продержаться.

Тимур стрельнул для нее сигаретку у недовольного водителя, которого выдернули из самой серединки сладкого сна, и повез мать и дочь домой, а Ольга Григорьевна осталась стоять на крыльце. В накинутом на плечи общественном ватнике она неумело втягивала дым и кашляла.

Что-то изменилось после этой ночи, только Тимур не понимал, конкретно что. Просто просыпался утром с чувством, будто случилось хорошее и мир, и так прекрасный, еще больше к нему подобрел. «Отчего это, откуда?» – спрашивал он себя в радостном недоумении, и раз за разом приходило воспоминание о той ночи. Она сблизила их с Ольгой Григорьевной, и почему-то это оказалось очень важно и хорошо. Внешне их отношения никак не изменились, Ольга Григорьевна все так же чихвостила его за промахи, но Тимур чувствовал, что между ними, как бы банально это ни звучало, натянулась тонкая, но очень прочная нить. Поначалу он принял это за чувство товарищества, ту самую тайную теплоту и доверие друг к другу, которое возникает у людей после выполнения трудной и опасной задачи.

Вскоре пришло ему время отправляться в Ленинград на курсы повышения квалификации, где, по мнению Ольги Григорьевны, его целый месяц будут учить фразе «собирайтесь, поедем в больницу, доктор посмотрит». Тимур с удовольствием поехал, благо Кирилл распахнул перед ним двери своего городского жилища. Он ходил, конечно, на занятия, но больше тусовался с друзьями и записал альбом со своей группой, которая разве что ногами его не била, пытаясь получить нужную тональность.

Все было хорошо и радостно, но вдруг в вихре удовольствий Тимур сообразил, что скучает по Ольге Григорьевне. Это показалось странным. С самыми близкими товарищами по службе он всегда был рад повидаться, и встречались так, будто вчера расстались, но никогда он не грустил, что их нет рядом. А по Ольге Григорьевне почему-то грустил.

Хотелось знать, как она там, поднести уставшей женщине сигаретку, или заварить чайку, или просто сделать что-нибудь, о чем она попросит. И все же он не считал еще это любовью.

В те времена у него были девушки, с кем-то он спал к обоюдному удовольствию, кто-то просто нравился ему, кому-то нравился он, и Тимур знал, что настанет время, когда придется сделать выбор и жениться на ком-то из них. Выбор нелегкий, потому что все они были ему симпатичны, даже сумасшедшие поэтессы с длинными волосами, расчесанными на прямой пробор и в засаленных джинсах. Они, конечно, не сильно годились на роль матери семейства, но, в конце концов, почему нет, он не жлоб в поисках борща и тапок и сделает свой выбор сердцем, а не рассудком. Просто надо немножко подождать, когда придет время. Икс или Че, главное, он повзрослеет и какую-то из своих подружек полюбит больше других.

Вернувшись на дачу Кирилла с дипломом о повышении квалификации, Тимур сразу сел на велосипед и поехал в больницу.

По дороге сердце как-то подозрительно сжималось, и вовсе не от интенсивной физической нагрузки, а от предстоящей встречи с Ольгой Григорьевной. Или, наоборот, не встречи, если она сегодня не дежурит.

Тимур увидел ее издалека. Стоя на крыльце, Ольга разговаривала с травматологом, и только Тимур стал прикидывать, как бы так появиться, чтобы она не поняла, что он приехал к ней, но в то же время завладеть ее вниманием, как подлетела скорая, и сразу следом еще одна. На шоссе перевернулся автобус.

Тимур тут же бросил велик и включился в работу. Таскал носилки, интубировал, накладывал гипс, обрабатывал раны. Некогда было дух перевести, но все же, глядя, как Ольга Григорьевна на соседнем перевязочном столе дренирует плевральную полость, он вдруг понял, что время пришло и выбор сделан. Нравится ему это или нет, а он нашел свою половинку.

* * *

Солнце потеплело, но на дорогах лежал еще голубой мартовский снег, выкатывать велик было рано, и Тимур катался на работу в автобусе. Иногда ему попадалась на глаза шикарная «Волга» Никитина, и Тимур начинал мечтать, что если бы он снискал славу не за рубежом, а на родине, как собирался, то сейчас гонял бы в больничку как минимум на «Жигулях». Хотя ему тогда, наверное, и работать не надо было бы, но он бы вряд ли бросил. Медицина – дело такое, больше призвание, чем средство заработка.

Выйдя из автобуса, Тимур весело зашагал по дороге. Кое-где, на самых открытых участках, снег сошел, черная земля парила, с крыш летела капель, будто азбукой Морзе выстукивая в сугробах сообщение о скором приходе весны, а там, глядишь, и белые ночи.

У них с Лелей не было белых ночей. Не успели. Когда в тот год на Неве разводили мосты, ее уже не было в живых. Ни одного лета не было им суждено провести вместе. Они не ездили на велосипедах к озеру, не целовались в лесу синими от черники губами, не плавали на мелководье Финского залива, убеждая себя, что они «на море». Все это они только собирались сделать, но не успели. Может быть, все это будет у них потом, в вечной жизни, если она существует.

– Ну тогда, Лель, ты, наверное, там уже работаешь в каком-нибудь небесном приемнике, – сказал он вслух, – ждешь, когда я привезу тебе пациента.

Тимур снял перчатку и пальцами вытер глаза. И увидел отцовский автомобиль рядом с дачей Кирилла. Он ускорил шаг.

Отец, заметив его, вышел из машины и с силой захлопнул дверцу.

– Папа?

– Добрый день, Тимур, – процедил отец, – я приехал к тебе не как отец к сыну, а как мужчина к мужчине.

– А, ну хорошо, что бы это ни значило. Проходи в дом, – Тимур открыл дверь. Оттуда потянуло холодом. Предложив отцу свои тапки, Тимур пошел в сарай за дровами.

Вернувшись, он застал отца так и стоящим на пороге.

– Ты, наверное, замерз, пока меня ждал.

Отец пожал плечами и ничего не ответил. Тимур открыл печку, сложил дрова шалашиком, подсунул старую газету и чиркнул спичкой.

– Сейчас быстро раскочегарится, пап. Чаю пока сделаю?

– Не беспокойся.

Из печки на секунду пахнуло дымком, но тут же она загудела, зашумела, дым затянуло в трубу вместе с сыростью комнаты.

– Из рук предателя родины, все такое? – уточнил Тимур, прикидывая, хватит ли ему дров или принести еще, пока не переобулся. Решил, что хватит, разделся и сел, выдвинув отцу соседний стул.

– Такое, – кивнул папа, усаживаясь, – а ты сам ешь, не обращай на меня внимания. Ты, наверное, голодный после дежурства?

Тимур покачал головой и сказал, что позавтракал на работе.

– Ты вообще как питаешься? Небось сухомятка одна?

Тимур засмеялся:

– Не волнуйся, на зоне я привык к режиму питания и сбалансированной диете. Борщ себе варю, каши, все по классике.

– Ты молодой, тебе мясо надо есть.

– Ем.

Отец откашлялся:

– Как ты вообще это пережил?

Тимур пожал плечами:

– Да как? Нормально. Работал в санчасти, пел в самодеятельности, с туберкулезом боролся.

Лицо папы вдруг побелело и словно бы обрушилось.

– Не со своим, – поспешно уточнил Тимур, – у меня обошлось. В целом, можно сказать, жил не зря. Приносил пользу людям.

– А мог бы со своим голосом в Кировском театре петь.

– Мог бы. Но не звали.

– А в тюремный хор звали.

– А в тюремный звали. И довольно настойчиво.

Тимур засмеялся, и папино лицо тронула улыбка, так хорошо знакомая. Отец улыбался так, когда ему было смешно, но он хотел сохранить серьезность из педагогических соображений.

– Я рад, что после всех испытаний ты не потерял присутствие духа, – сказал папа строго, – в первую очередь я хочу обсудить с тобой жилищный вопрос. Как бы мы ни относились друг к другу, ты имеешь право жить у себя дома. Приходи в любую минуту, мы с Антониной потеснимся. Если тебе неудобно в проходной комнате, поставим перегородку и сделаем изолированные.

Тимур покачал головой.

– Можем подумать о размене, – продолжал отец.

– На что? – хмыкнул Тимур. – На кладовку и собачью будку?

– Естественно, придется доплатить.

– А, кстати, у меня как раз есть! При освобождении дали, я пока на книжку положил. Спасибо, что напомнил.

– Вот видишь. Я продам машину, у Антонины тоже есть какие-то накопления, сможем очень прилично разменяться. Ты уже взрослый мужчина, пора обзаводиться собственным домом, не все же у этого обормота нахлебничать.

– Этот обормот теперь многодетный отец и добропорядочный бюргер, – улыбнулся Тимур.

– Вот они все такие! – неожиданно разозлился отец. – Сбивают хороших ребят с панталыку, вовлекают в свои дурацкие игры, а потом чик-чирик, я в домике. А доверчивые дурачки радостно идут ко дну.

– Это я дурачок?

– Ну а кто? Кирилл этот твой задурил тебе голову, довел до греха, а сам чистенький! И добренький вон, пригрел старого друга, как последнего бомжа.

– Да почему как бомжа-то? Удобно просто здесь. До работы близко. В Ленинграде не устроиться, а здесь меня ценят, между прочим.

– Ах, сын! Такой ты был способный, такие перспективы открывались, а ты все просрал! – отец с досадой махнул рукой. – Все пути были перед тобой открыты, а привели тебя бомжевать на чужую дачу! Ну да что теперь говорить…

– Нечего говорить, – кивнул Тимур, – может, все-таки выпьешь чаю?

– Нет, Тимур, я не мириться с тобой приехал.

– Да? А зачем тогда?

– Антонина сказала, ты спрашивал ее про Лелю.

Тимур кивнул.

– Тут я тебя очень хорошо понимаю, сын. Это долго будет, и до конца так никогда и не поверишь.

– Ты маму сам хоронил, а я Лелю мертвой не видел.

Папа отвел взгляд.

– Это не важно, – сказал он глухо, – сам или не сам, а все равно не верится. Снится. Утром есть одна секунда, когда не помнишь, что ее больше нет. Это очень тяжело, сын, только когда пытаешься не горевать, еще тяжелее.

– Это я уже понял.

– Недели через три немного подсохнет, позвонишь, я тебя на могилку отведу. Посмотришь, какой я памятник поставил, цветы отнесешь… Глупый ритуал, а на душе легче становится.

– Спасибо, папа.

– А больше тут и не поможешь ничем… Терпи, но жить не забывай.

Тимур кивнул.

– Вот так, а дальше все по-прежнему. Ты знаешь, что я тебя люблю, и никогда не перестану, и на материальную помощь ты всегда можешь рассчитывать, но смириться с тем, что мой сын – предатель родины, я не могу. В хорошие времена еще подумал бы, а теперь, когда все шатается, нет. Я должен сохранить в себе то, чему верил всю жизнь и что пытаются теперь отнять такие, как ты.

– Ну да, тогда, наверное, давай оставим как есть, пап. Не будем лицемерить. Только я никогда не предавал родину, вот в чем дело. Я посылал свои рукописи только в наши издательства и журналы, больше никуда.

– Ну девка твоя вывезла, какая разница.

– Она, во-первых, не девка, во-вторых, не моя, и, в-третьих, не вывезла.

– Да-да, это ЦРУ прокралось и умыкнуло твои писульки. Джеймса Бонда специально присылали.

– Может, и так. Я до сих пор удивляюсь, как это случилось.

– А не писал бы всякую антисоветскую дичь, так и удивляться бы не пришлось.

– Так я и не писал.

– А кто? Пушкин?

Тимур засмеялся:

– Было бы неплохо. Я имею в виду, что писал, но не антисоветскую. Там ничего такого, просто жизнь как она есть.

– Враги, знаешь ли, каждое лыко ставят в строку, поэтому, если выходишь на международный уровень, надо очень внимательно думать, о чем можно писать, а о чем нельзя.

– Никуда я не выходил, – буркнул Тимур себе под нос.

– Где же я упустил, что ты не понимаешь очевидных вещей? – вздохнул отец. – Кажется, правильно тебя воспитывал, и вроде бы дело нашей партии было для тебя не пустым звуком… Ты же верил, Тимур! Помню, как ты гордился, когда тебя выбрали флаг на линейке поднимать, это же искренне было, сын!

Тимур кивнул.

– Когда все покатилось по наклонной?

– Не знаю, пап.

– А сейчас во что ты веришь? О чем думаешь? Радуешься, что все летит к чертям? Потирая руки, сядешь сейчас какой-нибудь пасквиль строчить типа «Детей Арбата» этих поганых?

– Ну что ты, пап. Отличная книга. А если ты спрашиваешь серьезно, то я не коммунист, но и не антисоветчик.

– А кто ты?

– Человек. Понимаешь, пап, когда ты пьяный, то ты пьяный, и не важно, чем ты накидался, сладким вином или горькой водкой. Алкоголь все равно искажает представление человека о мире и себе самом, в какой бы форме ты его ни употреблял. И мне кажется, что главный долг писателя – оставаться трезвым, – Тимур говорил как сам с собой, как привык раньше разговаривать с папой, – просто оставаться трезвым и видеть мир таким, какой он есть. Конечно, один трезвый в кабаке пьяной драки не разнимет, но кому-то голову подержит, чтобы не захлебнулся своей рвотой, жене чьей-то позвонит, чтобы пришла любимое тело забирать, девочку убережет от пьяных приставаний, ну и, само собой, когда наутро похмельные друзья спросят «слушай, а че вчера вообще было?», расскажет все в подробностях. Правда, под горячую руку можно люлей отхватить, но таковы уж издержки профессии.

– То есть ты коммунистов за пьяниц держишь?

– Папа, это метафора. Я просто говорю, вслед, кстати, за Пушкиным, что человек больше, чем его социальная роль, и долг писателя видеть в человеке человеческое.

– Да-да, – горько усмехнулся отец, – и пока ты прекраснодушничаешь, разглядываешь в человеке человеческое, враг подкрадется с тылу да и даст тебе по башке.

Тимур засмеялся:

– Может, и не подкрадется. Знаешь, все мы люди, все одинаковые, все жить хотим. Пройдет совсем немного времени, и всем станет ясно, что все эти границы, национальные интересы, в сущности один большой анахронизм.

– Мне не станет. Как и ни одному нормальному человеку.

– Папа, ну в древние времена это да, работало, нормально было. Конечно, ты живешь такой весь беленький, и жена у тебя беленькая, и дети тоже, и молитесь вы все вместе какому-нибудь доброму богу. Все у вас хорошо, и вдруг появляется какой-то черт чернявый. И вроде бы он с добром пришел, и сам по себе мужик неплохой и работящий, но вдруг у твоей дочки рождаются черненькие детки. Или того хуже, у родной жены. И ты такой – как же так, это же не я уже продолжусь в веках, а какое-то не пойми что! А тут он еще молится черт-те кому. Не нашему доброму богу, а каким-то идолам с очень подозрительными физиономиями. А вдруг его божки сильнее нашего? Вдруг он сейчас вымолит так, что мы все сдохнем, а он один останется тут распоряжаться? А если и не сдохнем, вдруг наши дети его богам молиться захотят? И как мы тогда передадим наши вековые традиции и устои? В конце концов, религия – это не только про связь с потусторонним миром, а больше про связь поколений, связь прошлого, настоящего и будущего. Но сейчас-то мировоззрение изменилось, большинство людей понимают, что бога нет, по крайней мере договориться с ним крайне затруднительно, за века генетика сто раз перемешалась, и вливание свежей крови скорее на пользу, чем во вред. Смысл враждовать только потому, что мы живем в разных местах земного шара? Ты на правом берегу речки, я на левом, прямо такой веский повод, чтобы друг друга убивать идти, лучше не придумаешь.

– Абстрактным гуманизмом, значит, пробавляешься?

Тимур улыбнулся:

– Можно и так сказать.

– Все это, конечно, очень мило, но почему мы первые должны увидеть в них людей? Американцы нам такой любезности не оказывают, – нахмурился папа.

– Ну кто-то должен начать?

– Но почему мы?

– Так, что ли, и будем вечно стоять с направленными друг на друга пистолетами?

– Может, и будем. Раз ты видишь в человеке человека, то постарайся увидеть, что агрессия тоже есть в человеческой природе. А не одно только сюсю-мусю, – хмыкнул отец, – и первый твой долг, как человека, быть патриотом своей страны, а не пускать розовые слюнки. Ребята, давайте жить дружно! Давайте-давайте, скажут они, и мы оглянуться не успеем, как превратимся в их колонию. Подумай об этом, сын, прежде чем начнешь писать новую книгу.

С этими словами отец поднялся. Тимур не стал ему напоминать главную коммунистическую доктрину, согласно которой человек – это как раз сплошное сюсю-мусю, а все злое в нем вызвано неправильным социальным устройством. Какой смысл, ведь его собственные теории тоже не без изъяна.

* * *

С Женей на руках Ирина прошлась по квартире, окинув обстановку критическим взглядом. Не идеал, но сойдет. Хорошо это или плохо, но времена, когда она в ожидании гостей с лупой высматривала каждую пылинку, канули в Лету, так что Тарнавскому придется увидеть обычное жилище многодетной семьи, а не сияющие чертоги.

Раздался звонок в дверь, это пришла Гортензия Андреевна, которая, собственно, и придумала хитрый план заманить Тимура под предлогом доставки с дачи резиновых сапог Ирины и подвергнуть его жесткому допросу.

Тимур появился точно в назначенное время, что сразу расположило к нему Ирину. Она уважала пунктуальность.

Отдав ей пакет с сапогами и букетик блеклых ранних тюльпанов, Тимур вежливо отказался от предложения зайти и уже развернулся к лестнице, но его остановила Гортензия Андреевна.

– Зайдите в дом, юноша! – гаркнула она.

Тимур встал как вкопанный.

– Зайдите, зайдите.

– Что вы, мне неловко злоупотреблять вашим гостеприимством… – промямлил он, переминаясь с ноги на ногу.

– Поскольку нам с вами, похоже, предстоит вместе провести лето, есть смысл познакомиться поближе. Входите же!

– Да, входите, пожалуйста, – пискнула Ирина.

Тимур, конфузясь, вошел. Пока снимал куртку, Ирина разглядывала его, почти не скрываясь. Что ж, о перенесенных испытаниях говорили разве что резко обозначившиеся «гусиные лапки» в уголках глаз, а так, если не приглядываться, парень как парень. Молодой, полный сил, жизнерадостный…

Ирина ожидала увидеть сломленного, поникшего человека и ошиблась. Неизвестно, что творилось у Тимура на душе, но по сравнению со своими фотографиями он мало изменился. Даже взгляд… Ни в коем случае не сальный и не похабный, но, ей-богу, стало досадно, что она в простом домашнем платьице и без косметики. Самую чуточку, но стало.

– Надеюсь до лета избавить вас от своего присутствия, – сказал Тарнавский, улыбаясь Жене.

Это Ирине тоже понравилось в нем, что он не стал сюсюкать или того хуже, тискать малыша, как делают всякие бесцеремонные люди, уверенные, что чужие младенцы только для того и созданы, чтобы щипать их за щечки.

– Каким образом, позвольте осведомиться? – Гортензия Андреевна указала Тимуру на стул и включила чайник.

Ирина с Женей устроились в дальнем углу кухни, подальше от газа и кипятка.

Старушка поставила на стол вазочку с сухарями и тарелку с бледными кружками докторской колбасы.

Жене выдали резиновый бублик, который он с упоением принялся грызть, время от времени прерывая это занятие, чтобы сообщить что-то важное на своем младенческом языке, который Ирина уже немножко научилась понимать.

Тимур сказал, что при освобождении получил на руки приличную сумму, на которую собирался приобрести возле больницы участок с какой-нибудь развалюхой и отстроиться. К сожалению, цены оказались гораздо выше, чем он думал, но это не страшно. Что-нибудь придумает, снимет комнату, например.

– Ах, молодой человек, где ж вы ее снимете в дачный сезон? – вздохнула Гортензия Андреевна.

Ирина поспешила вмешаться:

– Тимур, не подумайте, мы вас не гоним. Живите спокойно у нас, пока вам от работы не дадут служебного жилья.

– Значит, вечно, – сказал Тимур обреченно, – у меня ленинградская прописка, так что служебного жилья мне не видать, как своих ушей.

– Так вам же в прошлый раз дали комнату, насколько мне известно?

Тимур покачал головой:

– Ничего подобного, я просто к жене переехал. Это у нее комната в общаге была.

Гортензия Андреевна многозначительно кашлянула, пришлось Ирине срочно удивиться.

– Кирилл не говорил, что вы женаты…

Кажется, получилось неплохо, и Тимур ничего не заподозрил. Он спокойно рассказал, что женился без всякой помпы, свадьбу скромно отметили в актовом зале больницы, и то больше силами сотрудников, чем самих новобрачных. Тимур позвал только отца с женой, а у Лели вообще никого не было, кроме коллег.

– Мне как-то стыдно было, что ли… – сказал он, поежившись, – жена – авторитетный врач, поступила в заочную аспирантуру на кафедру челюстно-лицевой хирургии, серьезный человек, а у меня друзья какие-то придурки с начесом и в заклепках. Леля жизни спасает, а у них все вертится вокруг какой-то дребедени. Я боялся, что она посмотрит да и скажет, что мне не в загс надо, а в детский садик.

– Но Кирилл-то был серьезный, самостоятельный мужчина, – вступилась Ирина за мужа.

– Кирилл-то да! Но он бы привел на хвосте всю остальную банду.

Ирина кивнула. Ей стало неловко узнавать про жену, когда она знала печальный ответ, но Гортензия Андреевна не смутилась и спросила.

Тимур рассказал то, что им было уже известно, а больше он сам ничего не знал.

– Она вообще была очень слабенькая, – вздохнул он, – работала как лошадь, а ела как воробей. На смене еще больничного супа похлебает, а дома принципиально ничего не делала. Чаю с хлебом попьет, а то и забудет. Короче, организм был к беременности не готов.

Когда он сказал это, Ирина вдруг поняла, что ему должно быть тяжело смотреть на ребенка у нее на руках, когда его собственный так и не родился. На всякий случай она украдкой постучала по ножке стола, чтобы чужая печаль никак не отразилась на Жениной судьбе.

Вскоре сын стал клевать носом, и она отнесла его в кроватку, уложила на утренний сон, а когда вернулась, Гортензия Андреевна уже вовсю расспрашивала Тимура о его конфликте с законом.

Тимур спокойно ел бутерброд с колбасой и рассказывал.

Когда ему пришла повестка к следователю, он спокойно отправился на допрос, не чувствуя за собой никакой вины. Было даже интересно соприкоснуться с той сферой жизни, которую он до этого видел только по телику. Естественно, по поводу этого вызова он выстраивал теории разной степени фантастичности, многое придумал, но только не то, в чем его обвинили в реальности.

– Сидел как идиот и только глазами хлопал. – Тимур сделал изрядный глоток чаю, и Гортензия Андреевна встала заварить свеженького. – Говорю, вы меня разыгрываете, что ли, а следователь сует мне под нос фотокопии этого дурацкого журнальчика. Спрашивает, ваши тексты? Смотрю, да, мои, но понятия не имею, как они туда попали. В тот момент я даже подумал, что, скорее всего, сплю.

– А зачем вы признались, что тексты ваши? – поинтересовалась Гортензия Андреевна, наливая кипяток в заварочный чайник. – Могли бы отрицать, и как бы они доказали?

– Да как-то… – Тимур почесал в затылке, – затормозил. Сказал правду чисто на рефлексах.

В тот раз, сказал Тимур, следователь взял с него показания да и отпустил. Через пару дней к нему приехала Кира Сухарева (в те дни Тимур еще не был женат и жил у Кирилла) и рассказала, что к ней приходил следователь и сначала расспрашивал о последнем визите в США к родителям, а под конец стал прямо требовать, чтобы она призналась, что провезла в Нью-Йорк антисоветские рукописи и лично пристроила их в эмигрантский журнал. Кира клялась, что ничего подобного не делала, и это либо недоразумение, либо наглая клевета, чтобы дискредитировать ее отца, высокопоставленного чиновника в ООН. Следователь заявил, что информация получена из источников, заслуживающих полного доверия, посоветовал девушке сделать явку с повинной, тогда она из соучастницы превратится в свидетельницу, и ничего плохого с ней не будет, оставил свою визитку, и отбыл восвояси.

Тимур с Кирой решили все отрицать, тем более что им даже врать для этого не приходилось, но больше их не трогали, а следователь, которому Кира позвонила примерно через месяц, сообщил, что дело закрыто за отсутствием состава, молодые люди могут дальше жить спокойно, и пусть это послужит им хорошим уроком.

Уроком это, конечно, не послужило, но спокойно жить молодые люди начали. Точнее, продолжили, ибо им с самого начала не верилось, что какая-то непонятная публикация в непонятном журнале может серьезно навредить.

Тимур женился, Кира сдавала сессию в своем институте в Москве, как вдруг великий Никитин проснулся, как вулкан, и стал извергать лаву праведного негодования.

Очевидно, следователь не мог просто так закрыть дело, а должен был передать его в какую-то менее грозную инстанцию для общественного осуждения. Так информация оказалась в Ленинградском отделении Союза писателей, и Никитин выжал из нее все, что только можно. В результате его бурной деятельности Тимура арестовали. Киру, насколько ему было известно, держали под подпиской о невыезде, благо она была прописана в Ленинграде, иначе тоже бросили бы в СИЗО.

– Потом адвокат мне сказал, что ее валютой припугнули. – Тимур сделал себе еще бутерброд с колбасой. – Якобы сейчас они рассматривают сам факт публикации, но если она будет упорствовать, вспомнят, что за это полагается гонорар, а раз журнал американский, то и валюта тоже, как вы понимаете, не русская.

– Да, а это уже расстрельная статья, – вздохнула Ирина.

– Кира, бедная, хотела все взять на себя, и тут, знаете, получилось как падение с высоты. Я имею в виду, что когда один падает, другой пытается его удержать, а в итоге падает в обнимку с ним, и поскольку их совокупный вес больше, то и травмы у обоих серьезнее, чем если бы по отдельности упали.

– А вы действительно не передавали свои рукописи?

– Что я, дурак, что ли? – фыркнул Тарнавский. – Я вообще-то хотел литературным трудом деньги зарабатывать, а таким способом ничего не заработаешь, кроме проблем.

– Зачем же признались на суде?

– Нет, хорошенькое дело, девчонка меня выгораживает, а я такой стою, да-да, я белый и пушистый, хватайте ее, а меня отпустите, невинную жертву! Позор же позорный, ну!

– Правду говорить никогда не позорно, – назидательно заметила Гортензия Андреевна, – особенно, если предположить, что ваша, гм, подельница тоже не лгала. В самом деле, как еще ваши рукописи могли оказаться в США? Вы можете придумать хоть один реальный вариант?

– Я – нет! Но я точно знаю, что Кира к этому непричастна.

– Вы так доверяете этой девушке?

– Да, но дело не в этом. Я именно знаю. Жаль, правда, что только на третьем году срока до этого додумался, но я всегда туговато соображал. Смотрите, есть у меня такой рассказ «Дорога», который мне выкатили как главную предъяву, – Тимур нахмурился, – хотя там вообще никакой антисоветчины даже духу нету.

– Да? А о чем рассказ? – вдруг заинтересовалась Гортензия Андреевна.

Тимур махнул рукой:

– Да это не рассказ даже, а реальный случай. Я тогда вез девчонку в роддом, и вдруг у нас посреди дороги машина заглохла. До ближайшего жилья километров шесть, на улице минус двадцать, и девчонка, естественно, решила не ждать, пока мы тачку починим, а то как-то маловато у нас проблем. Ну, делать нечего, пошел я в салон роды принимать, водитель остался вокруг машины прыгать. Ехать куда-то в периоде изгнания уже поздно, но движок запустить, чтобы погреться, очень бы не помешало. Участок пути, где мы остановились, был не особенно оживленным, но те немногие, что проезжали, останавливались и предлагали свою помощь. Дед на «пятерке» шкалик достал типа для дезинфекции, бабка его ко мне в салон пришла помогать, врачом оказалась. Правда, окулистом, но это уже второй вопрос. Целую охапку теплых вещей нам передали, термос с кофе, у одной женщины шоколадка нашлась, надкусанная, но ничего, главное, при схватках помогает. Мужики, кто соображал, в моторе копались, остальные натащили веток, зажгли на обочине костер, чтобы погреться и растопить снегу. Кто-то сообразил, что в родах нужна теплая вода. Конечно, я такую антисанитарию к роженице бы не допустил, но сам факт… Проезжал там какой-то партийный бонза на «ЗИСе», так представьте, и он остановился и вместе со всеми ветки таскал. Ну, родили парня с божьей помощью, а машина наша так и не завелась. Тогда этот бонза, прикиньте, нам свой «ЗИС» уступил. Сиденье откинули, положили родильницу, я на заднем сиденье с младенцем, как король, и его шофер повез нас в больничку, а сам бонза вместе с моим водителем потрюхали сзади на дедовской «пятерке».

Гортензия Андреевна улыбнулась:

– Хорошая история, добрая.

– Ну! Я хотел написать, как люди объединяются, приобщаясь к великому таинству новой жизни, только и всего. Где тут антисоветчина?

– Вот именно, – буркнула Ирина, – вы, наоборот, показали партийного деятеля истинным коммунистом и героем.

– Ах, дети, дети, – перебила Гортензия Андреевна, – такие большие, а элементарных вещей не понимаете. Антисоветчина в том, что машина скорой помощи сломалась, а машина партийного работника – нет.

– То есть комплектовать станции скорой помощи всяким древним хламом это ничего, а писать об этом сразу антисоветчина?

– Вот именно, юноша. Потому что не надо смаковать отдельные недостатки на отдельных местах, выдавая их за массовое явление.

– Это ошибка художественной перспективы, – добавила Ирина, радуясь случаю щегольнуть умным словцом. Не зря же она столько лет помогает мужу-филологу писать диплом, кое-чему научилась.

– Что ж, логично, – сказал Тимур и потянулся за третьим бутербродом.

Ирина посмотрела на него с удовольствием. Ей нравились люди, которые непринужденно едят в гостях.

– Когда стирается грань между правдой и антисоветчиной, без перестройки уже не обойдешься, – вздохнула она.

Гортензия Андреевна посмотрела строго, но ничего не сказала.

– А остальные ваши рассказы? – спросила Ирина.

– К этому больше всего придирались, остальное так, по мелочи. Я вообще-то никогда не ставил себе задачи что-то там опорочить, просто писал, как люди живут. Но суть не в этом. Первое время я тоже думал, что, наверное, Кира меня просто обманула, хотя, зная ее порядочность, верил в это с огромным трудом. Только чудес тоже не бывает, думал я, и если я про себя точно знаю, что ничего в Америку не отсылал, то это сделала она, больше-то некому. А потом поостыл малость да и сопоставил сроки, и знаете что?

– Что?

– Последний раз Кира летала к родителям на летние каникулы, а рассказ я написал только в конце сентября! Как она могла передать в редакцию текст, не существующий на тот момент в природе?

– Но я так поняла, что в реальности дело происходило зимой? – спросила Гортензия Андреевна.

– Да, но я не люблю писать по горячим следам, лучше, чтобы оно улеглось, выкристаллизовалось, тогда становится видна идея…

– Похвально, – перебила Гортензия Андреевна. – Но зато невозможно доказать, что вы написали рассказ после отъезда Киры, раз само событие произошло задолго до.

«Слишком плохого мнения Гортензия Андреевна о советском правосудии, если думает, что оно не нашло бы способ обойти этот момент, – усмехнулась про себя Ирина, – сначала написал рассказ, а потом случилось в реальности, представляете, как совпало? Искусство меняет жизнь, ничего особенного».

– Послушайте, Тимур, – мягко сказала Гортензия Андреевна, – не буду скрывать, вы произвели на нас с Ириной Андреевной хорошее впечатление, и я надеюсь, что мы проведем лето на даче к обоюдному удовольствию. Да, Ирочка?

– Да-да, конечно. Места хватит.

– Всем будет спокойнее, если вместе с женщиной с тремя маленькими детьми поживет ответственный человек, к тому же еще и медик.

– Рад служить, – улыбнулся Тимур.

– Но я надеюсь, вы поймете, что для полного спокойствия нам необходимо навести о вас справки на стороне. Надеюсь, это не покажется вам оскорбительным.

– Не покажется.

– Ирина Андреевна, безусловно, доверяет мужу, а я человек старой закалки…

– Слушайте, это ваш дом, поэтому я даже не обижусь, если вы меня пинком выставите за порог.

Гортензия Андреевна поправила свою незыблемую прическу:

– Надеюсь, до этой крайности не дойдет, а пока мне хотелось бы поговорить с Кирой Сухаревой. Подскажите, пожалуйста, как с ней связаться?

Замявшись на секунду, Тарнавский сказал, что после освобождения заходил к ней, но оказалось, там живут другие люди, которые не знают ее нового адреса. Тимур решил, что это к лучшему, пусть прошлое остается в прошлом, и больше не наводил справок о Кире.

Прощаясь, он сказал, что Кирилл должен знать, где ее искать, потому что поддерживал девушку в трудное время, отчего Ирина почувствовала легкий укол ревности. Совсем легонький, мимолетный и даже немножко приятный. Совсем не та буря чувств, что прежде, с Полиной Поплавской. Гордиться надо, что твой муж в молодости был такой клевый парень, что к нему тянулись все самые передовые девушки города Ленинграда, а не страдать!

* * *

Кира открыла один глаз после концентрированного дневного сна, который в один час вмещал всю ночь, проведенную в работе. Ей нравилось просыпаться с легкой, немножко глупой головой, слышать мамины шаги, тихий звук радио и погружаться в несколько секунд абсолютного счастья, когда она еще не помнила, кто она такая и сколько плохого оставила позади себя. Немножко она давала себе полежать, помечтать, что вся жизнь еще впереди, а прошлого не было и оно ничего не значит, а потом вставала, умывалась холодной водой, и начинался долгий спокойный вечер. Правда, теперь ее размеренную и уединенную жизнь разнообразили телефонные звонки и приглашения то в гости, то в кино. После вызова к Славику весь медперсонал до тридцати пяти резко захотел с ней дружить. Вдруг вспомнили, что она девушка и переодеваться в одной комнате с водителями ей неудобно, и старшая сестра в торжественной обстановке вручила ей ключи от сестринской и от личного шкафчика. Напрасно Кира отнекивалась, говорила, что давно не вхожа в круг Славика Кунгурова сама и другому никому не советует туда внедряться, ибо существует довольно интересный парадокс. Как явление это очень интересно, каждый рокер по отдельности прекрасен (ну или почти каждый), но как тусовка это клоака, болото, способное тебя незаметно засосать и разрушить твою жизнь. В качестве примера Кира приводила себя, но безуспешно. Девчонки охали, сочувственно кивали, но просили познакомить все с тем же пылом. Видимо, каждый должен сам наступить на свои грабли.

Батареи грели еле-еле, и сегодня Кире особенно не хотелось вылезать из уютного кокона небытия в холодную реальность. Свернувшись клубочком, она натянула плед на голову и попыталась снова уснуть, но тут дверь приоткрылась.

– Спишь, Кикочка? – шепнула мама.

На секунду Кира замерла, но потом все-таки призналась, что нет, не спит.

– Тогда выходи, у нас гостья.

Это было так неожиданно, что Кира мгновенно спрыгнула с кровати. После процесса к ним в гости никто не ходил даже на старую квартиру, а когда они переехали сюда, и подавно.

– Кто?

Мама пожала плечами:

– Какая-то женщина. Говорит, к тебе.

В полном недоумении Кира сменила футболку и треники на летнее платье, пригладила волосы и вышла в кухню, где за столом, не касаясь спинки стула, как английская королева, сидела абсолютно незнакомая пожилая дама.

Кира пригляделась. Нет, она бы запомнила такие породистые черты и такую мощную прическу.

– Простите, но…

– Вы меня не знаете, – произнесла дама веско, – меня зовут Гортензия Андреевна, я педагог начальных классов, но в данный момент это к делу не относится. Я пришла к вам, Кира, навести справки насчет Тимура Тарнавского.

Кира села напротив и сказала, что давно ничего о нем не знает. Гортензия Андреевна попросила ее дать характеристику Тимуру, потому что он ее будущий компаньон по дачной жизни, и хотелось бы знать, чего от него ждать, потому что там будут жить еще маленькие внуки. Кира заверила, что пять лет назад Тимур был очень добрым и надежным парнем, но что с ним сделала зона, она не знает, потому сейчас ни за что не может поручиться.

– Я кофе сварю, – сказала мама и встала к плите, – если я вам мешаю, перейдите в комнату.

Гостья, кажется, хотела встать, но, увидев, что Кира не двигается с места, вернулась к своей царственной позе.

– Вы его видели? – спросила Кира. – Как он? Здоров ли?

– Насколько я могу судить, вполне.

– Он, наверное, меня ненавидит?

Гортензия Андреевна внимательно посмотрела ей в глаза, и от этого взгляда Кира мгновенно провалилась на двадцать лет назад, когда была послушной первоклассницей.

– Тимур не уполномочивал меня это сообщить, – произнесла гостья, – но он точно знает, что вы в этом процессе были такой же жертвой, как он сам.

– Откуда?

– Один рассказ был написан уже после вашего визита в Америку, значит, вы при всем желании никак не могли передать его в тамошний журнал.

– Да блин! – воскликнула мама. – Он что, на суде не мог это сказать, идиотина!

– К сожалению, Тимур додумался до алиби вашей дочери только на третьем году срока.

Мама со стуком поставила перед гостьей кофейную чашку.

– Да, тяжело быть бестолковым… Молока?

– Ну что вы, не стоило беспокоиться, – с этими словами дама налила себе немного молока из бутылки, – и одну ложечку сахара, если не трудно. Перед таким ароматом просто невозможно устоять. Вероятно, этот рецепт вы узнали на дипломатической службе?

– Нет, у своей бабушки, – сказала мама и сразу рассмеялась, – я имею в виду действительно у своей бабушки.

Гортензия Андреевна тоже засмеялась негромким, но неожиданно уютным для такой строгой женщины смехом.

– Простите мне мое любопытство, – начала она вкрадчиво, – но как вас убедили оговорить себя?

Кира фыркнула:

– Да как всех. Признаешься, будешь сидеть хорошо и мало, пойдешь в отказ – плохо и много. Твои показания вообще никому тут на фиг не нужны, то, что ты перевозила антисоветскую литературу, доказано неопровержимо, мы просто советуем тебе признаться только потому, что добра тебе хотим. Как-то так. А потом я думала, что если скажу, будто взяла рассказы Тимура без разрешения, а он вообще ничего не знал, то от него отстанут.

– Скажите, Кира, а вам что-то показывали? Какие-то документы? Говорили, откуда у них информация, что это вы провезли антисоветские тексты?

Кира кивнула:

– Говорили. Что это мне не положено знать.

– А у вас самой есть какие-нибудь соображения на этот счет? Кто мог передать рассказы в редакцию журнала? Как о публикации в занюханном нью-йоркском журнальчике стало известно ленинградской прокуратуре, я не спрашиваю.

– Видно, нашей резидентуре там совсем уж нечем заняться, раз маются такой ерундой, – буркнула мама, достала из буфета вазочку с конфетами «Коровка» и со стуком поставила на стол.

Поджав губы, гостья покачала головой, на прическе при этом не шелохнулось ни волоска.

Кира взяла конфету, откусила и зажмурилась, чувствуя на языке тягучие сладкие крупинки. Лучше «Коровки» человечество ничего еще пока не придумало.

– Да кто угодно мог отправить, – сказала она наконец, – любой редактор, Тимур же рассылал свои рассказы во все места, куда только почта ходит.

– У него было много копий?

– Куча! Везде валялись.

– Откуда? У него был доступ к ротапринту?

Кира засмеялась:

– Нет, гораздо лучше. Девушка гитариста группы, где он пел, работала машинисткой, так она ему по первому требованию печатала столько экземпляров, сколько он хотел. Она вообще всем печатала, такая была отзывчивая дама.

Мама села на табуретку в дверях кухни и рассмеялась:

– При Сталине всех этих редакторов, которые не отреагировали должным образом на антисоветчину, тоже посадили бы, а теперь вот не тронули. Так что наблюдаем значительный прогресс на пути к гуманизму и демократии.

– Вот у Никитина, сталинского сокола, как раз рефлексы и сработали, – буркнула Кира, – руки-то помнят.

– И мастерство не пропьешь, – улыбнулась гостья.

– Он потому и погнал волну, чтобы не всплыло, что Тим показывал ему свои тексты.

Мама покачала головой:

– Думаю, раздуть весь этот дурацкий стратостат его попросили дорогие товарищи из определенных кругов, чтобы сместить моего мужа. Он занимал такую должность, за которую люди готовы друг другу горло перегрызть, а не то что сломать жизнь двум молодым придуркам.

Гортензия Андреевна приподняла бровь:

– Вы полагаете, вся эта комбинация была выстроена ради того, чтобы снять вашего супруга с должности?

– Ну что вы! – мама засмеялась. – Как говорится, товарищ, если хочешь сохранить психическое здоровье, помни, что миром управляют глупость и случай, а не тщательно продуманные планы. Просто идиотское стечение обстоятельств дало кому-то шанс. Не может же, в самом деле, наши интересы в ООН представлять человек, у которого дочка не просто антисоветчица, а ведет активную подрывную работу против нашего любимого социалистического строя! И плевать сто раз, что на самом деле никакой работы она не ведет, когда есть миллион способов заставить ее признаться! Ай, да что говорить… – Махнув рукой, мама вскочила с табуретки, и, хлопнув дверцей холодильника, принялась энергично нарезать сыр.

– Дорогие мои, вы меня, ради бога, извините, – гостья приложила ладонь к груди, – что я пришла, разбередила душу…

– Нет-нет, это как раз хорошо! – воскликнула мама, ставя блюдечко на стол, – угощайтесь, пожалуйста, российский. Очень хорошо, что вы пришли, порой, знаете, хочется побередить душу, а не с кем. С Кирой мы это уже сто раз обсудили, старые друзья все от нас отвернулись, а новым знакомым наше темное прошлое не очень интересно.

Гортензия Андреевна кивнула:

– Тогда позволю себе бестактный вопрос.

– Пожалуйста.

– Как отреагировал ваш муж? Неужели не пытался вызволить дочь?

– Он от нас ушел.

– Простите, пожалуйста, – гостья потупилась.

– Что вы, не за что. Если посмотреть философски, то он с нами никогда и не был. По Кире эта история больно ударила, а что до меня, то это было вообще лучшее, что со мной случилось в жизни!

– Но, насколько мне известно, вы потеряли все.

– Абсолютно, дорогая моя Гортензия Андреевна, абсолютно, – мама засмеялась, – зато нашла себя. Двадцать пять лет мне все время приходилось переступать через себя, потому что так было нужно. Интересы семьи выше личных интересов, я впитала эту аксиому с молоком матери, и мне даже в голову не приходило, что интересы семьи – это личные интересы моего мужа. Я оставила работу, по сути, оставила дочь, потому что это было необходимо для карьеры мужа. Но это было еще полбеды, потому что Кира была на попечении бабушки, потом училась в престижной школе-интернате, не говоря уже о том, что быстрый карьерный рост папаши открывал перед ней поистине заоблачные перспективы. Ну а я со своим ничтожным умишком все равно не принесла бы много пользы людям, и потому мне легко удалось убедить себя, что я все делаю правильно. А потом надо было отвезти в СССР несколько магнитофонов и продать. А потом вывезти редкие монеты. А потом иконы. А потом на вырученные деньги купить подарки жене нашего покровителя, чтобы мой муж получил должность повыше. Мне это претило, но я это делала. Чисто физически захлебывалась от тошноты, но зашивала серебряные рубли семнадцатого века в Кирину куртку, потому что так надо. Это мой долг перед семьей, который выше моих личных убеждений. Я поступаю неправильно, но правильно – вот мой девиз все эти кошмарные двадцать пять лет. Я настолько приспособилась в этом кривом мире, что сначала даже не подумала о том, что моя дочь в беде и ей нужна помощь. Ничего подобного, я злилась и впадала в отчаяние, ах, как это, вчера еще здоровалась с президентами, а сегодня оказалась на помойке жизни.

– И как вы справились?

– С трудом. Был момент, когда я собиралась Киру проклясть, но вдруг подумала, что ей, наверное, еще хуже, чем мне. И так потихонечку… Самое интересное, знаете, кто нам помог? Ни за что не догадаетесь! – Мама сделала эффектную паузу. – Прокурор города. Вот уж, как говорится, не знаешь, где найдешь…

– Неужели?

– Представьте себе! Мы с Киркой сидим, как аристократы во время Великой Октябрьской революции, продаем последние бриллианты, выселились уже из маминой квартиры в эту конуру…

– Обмен с доплатой?

Мама фыркнула:

– С доплатой, ага, сейчас! Домоуправление решило, что нам слишком жирно будет семьдесят метров на двоих.

– А разве это законно?

– А почему нет-то? Социализм, дорогая Гортензия Андреевна, – это такое общественное устройство, когда у тебя в любую минуту могут все отобрать. Почему, думаете, наше руководство вцепляется в свои кресла, как клещи, и сидит до упора? Потому что это единственный способ сохранить свое добро. Мой вот не усидел, и пожалуйста…

Гостья откашлялась:

– Простите, я понимаю, сколько вам пришлось претерпеть, но давайте не будем развивать эту тему. Я член партии с войны.

– Простите.

– Ничего. Вы про прокурора говорили…

– Ах да! Появился в самый трудный момент, когда, знаете, вроде бы уже достигли дна, но еще есть куда падать. Как раз перед нами встала дилемма: или идти уборщицами, или ехать за сто первый километр за тунеядство. И вдруг звонок: приходите завтра на прием к прокурору города во столько-то.

– Мы сначала подумали, что это кто-то издевается, – вступила Кира, – долго сомневались…

– Но в итоге все-таки пошли и не пожалели. Макаров сделал пару звонков, и меня зачислили в ГИДУВ на курсы повышения квалификации, я подтвердила диплом и устроилась хирургом в поликлинику.

– Насчет себя я даже заикаться боялась, понимала, что с условным сроком о высшем образовании можно забыть, но Федор Константинович и тут помог, – сказала Кира, – спросил, чем мне нравится заниматься, и когда узнал, что водить машину и у меня есть все категории, так прямо расцвел! Оказалось, он когда-то работал водителем на скорой, и, знаете, отвел меня на свою родную станцию прямо за ручку. Там сначала покривились, что девушка, но Макаров сказал: «Под мою ответственность» – и взяли.

– И вам нравится?

Кира кивнула:

– Даже очень. Наверное, лучше, чем статьи о загнивающем Западе писать под чужую диктовку.

– Жаль только, что ее работа не предусматривает карьерного роста, – вздохнула мама, – но я надеюсь, когда все окончательно уляжется, можно будет все-таки поступить в институт, хотя бы на заочное.

– Конечно. Жизнь, Кира, только начинается у вас!

Гостья ободряюще похлопала ее по руке.

Оставалось только сообщить оригинальную мысль, что все, что ни делается, все к лучшему. Что Кира и проделала.

– Святая правда! – мама порывисто обняла ее за плечи. – Знаете, сейчас я иногда просыпаюсь и в ужасе думаю: а если бы Кира не дружила с этими ребятами, так бы я и прожила, запертая от самой себя. Так бы вкус жизни и не узнала. Жаль, конечно, этих бессмысленных лет, жаль, что близость с дочкой запоздала, ну да что теперь…

На лице Гортензии Андреевны вдруг появилась странная, немного отрешенная улыбка:

– Такова жизнь, самого важного дает мало и не вовремя, а нам остается только ценить текущий момент.

– Я, пожалуй, еще кофе сварю, – сказала мама.

* * *

После того как Гортензия Андреевна официально признала Тимура благонадежным, Ирине в голову внезапно пришла оригинальная идея заехать на дачу не с началом лета, как обычно, а в конце апреля. Детям для полноценного развития необходим свежий воздух, солнышко и общение с природой. В бытовом плане станет немножко сложнее, но если Тимур будет носить воду и топить печку, то не так уж сильно прибавится хлопот по сравнению с городом. Коляску зато не придется таскать туда-сюда по лестнице, уже огромный плюс. Благодаря Тимуру дом протоплен, заезжай да живи. Егору, увы, до каникул придется остаться в Ленинграде, но он уже взрослый, справится под чутким руководством Кирилла. Наоборот, бедному ребенку станет легче, хоть месяц отдохнет от обязанностей няньки и спокойно закончит учебный год.

Мысль эта сначала показалась дикой, но как все дикие мысли не желала покидать Ирининой головы, а, наоборот, занимала там все больше и больше места. «Должна же я в конце концов получить хоть какую-то выгоду от своей доброты? – спрашивала она себя. – И Тимур, если порядочный человек, понимает, что денег мы с него ни за что не возьмем, но добром на добро положено ответить. На пару ведер больше воды принесет, не переломится. А я зато буду на всех готовить. Что? Неприлично оставаться наедине с посторонним мужиком? Нет, если Кирилл мыслит такими категориями, я, конечно, не поеду, но все-таки надеюсь, что он выше глупой ревности. Никто не выше глупой ревности? Ладно, тогда можно позвать маму пожить на даче. Трудно, конечно, будет, но в последнее время ее мозгоклюйная активность слегка упала. Как-то проще стало с нею. Да, пожалуй, одной с двумя малышами на даче будет тяжеловато и даже опасно, а с мамой самое то. Наталья Борисовна обычно в это время заезжает, так что маме будет не скучно. И соседка, даст бог, на нее замкнется, все плюс. Хотя, наверное, теперь она разорвет с нами дипломатические отношения за то, что мы предоставили политическое убежище врагу ее патрона. Похоже, не видать нам больше новинок от Никитина, как своих ушей. Ну да не велика беда, я и раньше его хоть и почитывала иногда, но великим писателем не считала, а когда он повел себя как свинья, вообще противно стало его читать. Если что, отнесу на помойку все его тома и положу не в бак, а рядышком, пусть Наталья Борисовна увидит прекрасный натюрморт и прочувствует аллегорию».

Ирина понять не могла, то ли раньше она не замечала лживого слащавого пафоса произведений великого мэтра, то ли его там и не было, а он начал мерещиться ей после того, как она узнала о подлой роли Никитина в судьбе Тимура и Киры.

Черт возьми, иногда достаточно просто промолчать, чтобы остаться порядочным человеком! Не отказаться петь в общем хоре, а присоединиться к общему молчанию, что может быть проще и безопаснее?

Но нет, Никитину понадобилось сломать две юных судьбы не ради спасения собственной жизни, а просто чтобы напомнить о себе, лишний раз явить миру свой верноподданнический дух и пролетарскую бдительность. Что он получил взамен, интересно? За что Тимур заплатил пятью годами жизни, а Кира блестящим будущим? Заграничную поездку? Пост главного редактора какого-нибудь толстого журнала, где на темно-серой бумаге печатают темно-серые произведения? Как он считает, стоило оно того?

Наталья Борисовна тоже хороша! Столько лет служила Никитину не музой, конечно, музы не красят волосы хной, а скорее верным оруженосцем Санчо Пансой, могла бы предостеречь своего обожаемого господина, чтобы не лез в дерьмо.

Ирина вздохнула. Ей был знаком этот тип женщины-жрицы, день за днем приносящей саму себя на алтарь своего бога. Сама такой была, даже еще хуже, потому что богом для нее выступал не конкретный мужчина, а сама идея замужества. Ради этого древнего культа она ломала себя, пресмыкалась, ползала на коленях, лишь бы только взяли замуж. К счастью, не взяли, и ей удалось отползти от алтаря, встать на ноги, встретиться сначала с самой собой, потом с Кириллом и наконец узнать, что такое настоящая семья.

Наталья Борисовна была выше условностей и служила своему кумиру, не требуя ничего взамен. Впрочем, у нее был муж, невнятный мужичок в трениках, такой тихий, что Ирине каждый раз требовалось усилие, чтобы вспомнить, как его зовут.

Пока Наталья Борисовна наполняла томный летний зной стрекотом пишущей машинки, шлифуя слово гения, дражайший супруг сидел с удочкой на озере или шастал по лесу с корзинкой. Он всегда приносил хорошую добычу, и Гортензия Андреевна первое время по-соседски просилась с ним, но быстро поняла, что Валерий Алексеевич не так прост, как кажется, и свои грибные и ягодные места всем подряд показывать не станет.

Сам по себе он был, наверное, человек приятный и интересный, но на фоне супруги совершенно терялся, словно она вместе с собственной жизнью принесла его мужественность на алтарь великого Никитина. Валерий Алексеевич мелькал как легкая тень, косил травку перед домом, заклеивал Егору велосипедную камеру, совершал еще парочку добрых дел, но в воскресенье исчезал до следующей субботы, а Наталья Борисовна оставалась на даче вблизи своего кумира.

Только и слышно от нее было: Степан Андреевич то, Степан Андреевич се, а родного мужа Наталья Борисовна в разговоре никогда не упоминала, будто его и не было. Даже кощунственное действие добавления воды в клубничное варенье выполнялось потому, что так любит Степан Андреевич, а вкусы Валерия Алексеевича никого не волновали.

Даже о своем сыне, блестящем математике, победителе всесоюзной школьной олимпиады, а ныне студенте МГУ, Наталья Борисовна говорила не так много и не так восторженно, как о Никитине.

Ирина, естественно, не знала всей специфики работы редактора, но, глядя, как Наталья Борисовна в любую погоду снует между своей дачей и резиденцией Никитина с кожаной папкой под мышкой, прикидывала, что такое погружение в творческий процесс тянет уже на соавтора. Однако на обложке всегда одиноко красовалось великое имя мэтра.

Иногда Ирина пыталась представить себя на месте жены маститого прозаика. Понравилось бы ей, если бы у Кирилла завелась такая преданная рабыня и двадцать лет болталась возле их семейного очага? Да она бы на стенку лезла если не от ревности, так от неловкости, а жена Никитина вроде бы ничего.

Она тоже была писательницей, только детской и гораздо менее знаменитой, и тоже пользовалась профессиональными услугами Натальи Борисовны. Насколько Ирина могла разглядеть из-за высокого забора, это была женщина, что называется, со следами былой красоты, вежливая, но замкнутая. Наверное, она передвигалась одна внутри своего писательского квартала, но пределы его покидала обязательно в компании Натальи Борисовны, которая здоровалась за двоих и как будто оберегала высокородную мадам от контакта с чернью. Когда они изредка отправлялись под ручку на озеро, в соломенных шляпках, развевающихся шелковых сарафанах и с плетеными пляжными сумками, в легких разноцветных сланцах, при виде которых Ирина от зависти скрежетала зубами, казалось, что между дамами царит полная идиллия.

«Наверное, так принято в творческой среде, и кто я такая, чтобы их судить?» – думала Ирина, но соседку все равно было немного жаль. Неужели она, филолог, не видела никогда изречения Пушкина, что нет ничего безвкуснее долготерпения и самоотверженности, а если видела, то не применила его к себе?

Доля женская, судьба великого служения, только не человечеству, а конкретному мужику. Только тогда живешь не зря, когда отказываешься от самой себя в угоду другому, такому же отзывчивому, как деревянный истукан. И особенное счастье, когда он вытрет о тебя ноги, значит, заметил, значит, ты понадобилась ему, значит, он пойдет дальше в чистой обуви, а что ты лежишь растоптанная в грязи, это не страшно. Хруст твоих ломающихся костей – это тебе аплодисменты от господа.

Надеялась бедная соседка на что-то в начале их с Никитиным творческого союза или сразу бросила свою жизнь к его ногам? Мечтала о предложении руки и сердца или радовалась каждому мимолетному взгляду, каждому ласковому слову? Теперь, наверное, сама Наталья Борисовна не сумеет ответить на этот вопрос. Поклонение Никитину за двадцать лет сделалось привычкой, как курение или зарядка по утрам. Уже не помнишь, почему втянулся, не понимаешь, на кой черт тебе это вообще сдалось, но жить без этого не можешь.

Впрочем, чужая душа потемки, главное, чтобы соседка не слишком донимала их с Тимуром. Самое опасное – если она создаст с мамой анти-Иринину и анти-Гортензииандреевнину коалицию, тогда конец всему. А такой вариант совершенно нельзя сбрасывать со счетов. Стоит только разок не послушаться высшего авторитета в воспитании детей, не дать Жене прикорм или, наоборот, дать, или Гортензии Андреевне высадить флоксы там, где мама хотела разбить клумбу с настурциями, но никому об этом не говорила, и могучий союз мамы с Натальей Борисовной будет создан. И полетят оттуда крылатые ракеты упреков и ядовитых фразочек…

Представив себе такое будущее, Ирина содрогнулась, но во всем остальном план был безупречен. Главное, Егор с Кириллом хоть дух переведут. Они оба устали за последние месяцы, слишком много свалилось на обоих домашних дел. Ирине государство дало декрет, а Кирилла никто не отпускал с работы на том основании, что у него родился сын. И Егору не ставят пятерки за помощь с младшими братьями. Надо, надо дать им передышку.

* * *

Кира осторожно ехала на своей «копейке», единственной памяти о прежней роскошной жизни, по раскисшей дачной дороге.

Когда неожиданная гостья сказала, что Тим живет у них на даче, Кира сразу поняла, о какой даче идет речь, хоть мысль, что Кирилл остепенился, завел детей и такую благообразную тещу, сильно веселила. Почему-то всегда кажется, что друзья не должны меняться.

Кирилл нравился ей больше Славика Кунгурова, она даже прикидывала, не стоит ли в него влюбиться. Тем более имена почти совпадают, Кира – Кирилл. Сейчас, с высоты прожитых лет, она уже могла оценить смешной парадокс, что хоть тусовка в целом привлекла ее именно своим надрывом, острым и болезненным бунтом, при этом сердцем ее управляли самые простые и общепринятые женские инстинкты, достойные доярки из колхоза, – чтобы был здоровым, смелым, добрым и не пил. Она, кажется, тоже понравилась Кириллу, но искра не пробежала. Так, иногда мелькало взаимопонимание, что в другой жизни мы могли бы полюбить друг друга. Могли бы, но не будем. Или это ей только мерещилось? Не важно, главное, что Кирилл был единственным из тусовки, кто от нее не отвернулся. Звонил, предлагал деньги, от которых Кира всегда отказывалась, а когда их заставили переезжать, достал машину и пригнал своих работяг с завода в качестве грузчиков. Потом как-то незаметно исчез. Кира думала, это потому, что он узнал их с мамой тайну и ему неприятно стало с ними общаться. А в реальности просто женился, обзавелся детьми, тут уж, ясное дело, не до общения с чужой женщиной.

The free sample has ended.