Read the book: «Лаундж-бар "Звезда галактики" Вторичка»

Глава 1

Лаундж-бар «Звезда Галактики» погрузился в режим глубокого энергосбережения. Основной зал утопал в густой, почти осязаемой темноте: в воздухе висел легкий коктейль из озона, дорогого синтетического виски и едва уловимой соли — море всегда напоминало о себе. Единственным источником света оставалась барная стойка, где мягко поблескивала встроенная в столешницу подсветка, выхватывая из мрака стеклянную вазу в форме шара. Чуть слышно звучала подборка классической музыки.

Тина сидела на высоком барном стуле, лениво свайпая графический интерфейс планшета — управляющая «Парадиз» всегда сверяла «кармический бюджет» заведения перед сном. Волосы цвета темного шоколада были собраны в высокий, тугой хвост, подчеркивающий изящный изгиб шеи. На вид ей нельзя было дать больше тридцати пяти, но в каждом её движении была такая плавная, уверенная грация, что гости «Парадиз» невольно замолкали, когда она проходила мимо. Она медленно провела ладонью по волосам, приглаживая их, и этот простой жест выглядел так, будто она управляет не просто прической, а потоком воздуха вокруг.

Даня, крепко сложенный и высокий в выгоревших шортах и футболке, развалился на табурете у края стойки, задумчиво разминая кисть правой руки.

За стойкой Кай — высокий, худощавый, с аккуратно подстриженной тёмной бородой и спокойными серыми глазами — методично протирал бокал.

— Наш геологический фонд сегодня пополнился, — голос Кая прозвучал тихо. — Смотри, Дан.

Кай кивнул на вазу.

В центре стеклянной сферы, среди гладкой пляжной гальки, лежал притягивающий внимание камень. Шершавый, темный, с острыми гранями и вкраплениями слюды.

— Пик Космоса. Чистая горная порода. Это пляжная галька у нас для типовых про любовь, карьеру и финансы, а тут явно кому-то очень нужно скорректировать будущее, причем с довольно высоким градиентом вероятностей, если он даже до пика Космоса добрался ради этого.

Тина отложила планшет, и янтарный свет отразился в ее внимательных, чуть прищуренных глазах.

— Пик Космоса? Серьезно? Это же какие энергозатраты на синхронизацию локальной реальности...

Три недели в реабилитационном центре под Москвой — это тебе не курорт. Это место, где тебя заново учат ходить, есть и спать. Где врачи с маниакальным упорством измеряют плотность твоих костей и заставляют делать упражнения, которые ты в космосе выполнял одним мизинцем, а тут — потом, кровью и матом.

К моменту, когда меня отправили в Парадиз, я уже более-менее научился не падать при резких поворотах головы. Вестибулярный аппарат, этот предатель, наконец-то соизволил перекалиброваться из режима «нулевое G» в «одно G». Ходить я уже мог без опасения оступиться на ровном месте. Бегать — пока не пробовал, да и незачем.

Парадиз встретил меня запахом можжевельника и моря.

Трансфер — обычный микроавтобус, но водитель вёл так, будто везёт не космонавта, а хрустальную вазу. Никаких резких поворотов, никаких ям. Как это возможно на серпантине, осталось для меня загадкой.

Гостиница стояла прямо над бухтой, в окружении скал. С запада — отвесная стена, массивная, тёмная, будто кто-то нарочно поставил её, чтобы отгородить этот кусок берега от всего мира. С востока — утёс поменьше, но тоже крутой. Между ними — бухта, тихая, закрытая от ветров, с водой такого цвета, что глаз отдыхает.

Номер мне выделили на втором этаже. Вид — такой, что даже мысли замедляются. Море, скалы, закат. Всё, что нужно для того, чтобы мозг перестал считать перегрузки и радиационные дозы.

— Михаил Анатольевич? — голос из коридора.

Я обернулся. На пороге стояла невысокая женщина лет сорока, в белом халате, с планшетом в руках. Лицо — спокойное, с лёгкой улыбкой в уголках глаз.

— Зарема, ваш куратор на период реабилитации, — представилась она. — Разрешите провести первичный осмотр?

— Разрешаю, — кивнул я. — Хотя в Москве меня уже осмотрели раз двадцать.

— В Москве — это одно, а здесь — другое, — ответила Зарема, заходя в номер. — Здесь мы будем смотреть не только на тело, но и на голову. Вы же понимаете, что после полугода в космосе психика тоже требует внимания.

— Я в норме, — сказал я автоматически.

— Все так говорят, — усмехнулась она. — Ладно, давайте по порядку. Давление, пульс, координация. И расскажите, как спите.

— Странно, — признался я. — В невесомости привыкаешь, что тело просто висит в спальнике. А тут — руки, ноги, одеяло... Мозг не понимает, что с этим делать.

Зарема кивнула, делая пометки в планшете.

— Это пройдёт. Обычно за месяц организм полностью адаптируется. Главное — не делайте резких движений. Не наклоняйтесь резко. Не пытайтесь бегать по утрам — даже если кажется, что можете.

— Я не настолько стар, — усмехнулся я.

— Дело не в возрасте. Дело в вестибулярке и координации. Резкий поворот — и можете потерять равновесие. Упадёте — получите сотрясение или перелом. Так что — прогулки по парку и в роще, плавание, никаких горных троп. Понятно?

— Понятно, — вздохнул я. — Значит, я теперь как пенсионер.

— Как космонавт на реабилитации, — поправила Зарема. — Это разные вещи.

Она закончила осмотр, записала данные, потом посмотрела на меня внимательно.

— Михаил Анатольевич, у вас тут месяц. Не пытайтесь успеть всё. Не пытайтесь доказать, что вы уже в форме. Если захочется в горы — скажите мне, я подскажу маршрут. Но не раньше, чем через неделю.

— Хорошо, — кивнул я.

— И ещё, — добавила она, уже на пороге. — Если что-то беспокоит — не стесняйтесь. Я тут не для галочки.

Она ушла, а я остался стоять посреди номера и смотреть в окно. Море блестело в закатном свете. Скалы по бокам бухты темнели, превращаясь в силуэты.

Я подошёл к окну, прижался лбом к прохладному стеклу.

— Калибровка, — пробормотал я. — Просто калибровка.

За окном садилось солнце. Где-то внизу, на пляже, шумел прибой — ровный, ритмичный. Впервые за три недели я почувствовал, что плечи начали разжиматься. Что гравитация — уже не враг, а просто... гравитация.

Я усмехнулся сам себе. Ладно. Завтра — на пляж.

Спустя неделю я сидел в баре «Звезда Галактики» за угловым столиком с бокалом пива, а напротив меня устроился Славик, крутя в пальцах запотевший стакан и не сводя с меня глаз.

— ...и вот, значит, стоим мы в бухте, — я отставил бокал, взял с тарелки кольцо сушёного кальмара. — Инструктор, местный парень, загорелый до черноты, тычет пальцем в круглую ручку и говорит: «Бери руль». Я смотрю на эту ручку и думаю: да ну нафиг! Но сказали руль - значит руль. Сел в кресло, взялся.

— А парус? — перебил Славик. — Как им управляли?

— А парус, Славик, это такая большая белая простыня, которая слушается только угла атаки, — усмехнулся я, отправляя кальмара в рот. — Там нет ни джойстиков, ни сервоприводов. Есть верёвка: тянешь — угол меньше становится, отпускаешь — увеличивается. Главное — не перетянуть, а то вместо красивого галса получишь оверкиль и внеплановое купание.

Славик тянется к тарелке с кальмарами, приподнимает бровь и с усмешкой смотрит на меня:

— Слушай, Белов, ты в морскую академию заочно поступил что ли? Галс, оверкиль, шкот... Давай уж по-нашему, космически: «перетянул верёвку — получил внеплановый выход в открытый океан без скафандра». Так понятнее будет.

Я сделал глоток пива, сказал ему обиженно:

— А ты вопросы не задавай умные.

Он примирительно повел плечами, мол извини, давай дальше.

— Вышли мы в море — и тут пошла волна. Большая, длинная. Яхту как подняло, а потом резко вниз. Меня чуть с сиденья не выбросило. Потом ничего, приноровился, даже удовольствие получать начал от происходящего. Только вестибулярка, сволочь, не согласна была. Потом инструктор говорит: «Давай разворачиваться». И вот тут, Славик, я понял, что такое настоящий адреналин. При развороте яхта на мгновение встает к волне боком. Её начинает заваливать на борт, мир переворачивается, парус хлопает, как выстрел. Я вцепился во всё, что не двигается, и сижу, как приклеенный. А инструктор орёт: «Чего сидишь? Перекидывай веревку, иначе перевернёмся!»

— Какую верёвку? — Славик наклонился вперёд.

— Да хрен его знает какую! — махнул я рукой. — Их там штук десять — и на палубе, и на мачте. В космосе, если что-то идёт не так, у тебя есть чек-лист на триста страниц и поддержка с Земли. А тут только ты, мокрая палуба и инструктор, который матерится на трёх языках.

— И что сделал?

— Включил режим «инженер-аварийщик». Сам не знаю, как понял про какую веревку он мне орет, схватил ее обеими руками, упёрся ногами в борт и повис на ней всем весом. Парус развернулся, яхта выровнялась, снова встала по волне. Инструктор выдохнул, посмотрел на меня и сказал: «Молодец». Прикинь, «молодец» и всё!

Славик хмыкнул:

— Герой.

— Да какой герой, — фыркнул я. — Вернулись в бухту, я сижу на пирсе, дрожу как щенок, а он мне: «Нормально для первого раза. Завтра пойдём снова?». Я ему говорю: «Пошёл ты».

Славик хмыкнул, отхлебнул виски и подался вперёд, опираясь локтями о стол.

— Ты думаешь, волна — это страшно? Ты попробуй убирать лунный реголит из шарниров манипулятора. Он как абразивная пудра, лезет в любую щель. Вот послушай, что было, когда я ещё на Луне работал, ну, до того, как в стыковочники пошёл. У нас тогда ровер «Крот-3» застрял в мелком кратере. Я выхожу в скафандре, гравитация шестая, прыгаю вокруг него как кенгуру с разводным, а он мне в ответ только камерой моргает и ни в какую. Вот это было страшно – чуть передавишь и на откате так унесет, что по вакууму до базы хрен допрыгаешь потом. Пришлось тогда его тросом к базе тащить, как упрямую корову.

Он замолчал, крутя в пальцах стакан.

— Но это цветочки, Белов. Ты слышал, что сейчас на Марс собирают?

Я пожал плечами.

— В общих чертах. Долгий перелёт, радиация, всё дела.

— Ага, «в общих чертах», — Славик понизил голос, оглядываясь, хотя в баре прекрасная звукоизоляция, которая скрадывает все звуки. — Один чувак из группы управления полётами рассказывал в курилке. Говорят, защиту там по минималке закладывают, чтобы массу не перегонять. А фон на трассе, сам знаешь, какой бывает — Солнце сейчас неспокойное. И научником там геолог лететь должен. Говорят, фанатик, чуть ли не вручную образцы собирать готов. Мол, наука, понимаешь ли, требует... Я ему говорю: «Он что, дурак? Там вспышка прилетит, и вся его наука в трубу». А он только плечами пожимает.