Read the book: «Любить вопреки 2»

Любить вопреки

Иванова Татьяна

========== Часть 1 ==========

Глава 1. Кустово

Машину трясло после каждой кочки так, словно кто-то снизу бил кувалдой по днищу. Мой желудок услужливо напоминал: если дорога не станет лучше, он благоразумно выкинет всё, что накопилось за последние четыре часа — включая, возможно, пару легких.

Я уже раз десять пожалела, что вообще согласилась на эту авантюру. Но обстоятельства, в которые жизнь меня засадила, как в старый, дырявый ботинок, не оставляли выбора. Ничего не поделаешь.

Шесть лет назад началась моя болезнь. Сначала обычные симптомы: бессонница, тошнота, головокружение. Такие слабые, что я не придала им значения. Потом сон нормализовался, и я даже поверила — всё прошло. Наивная.

Начались вспышки.

Состояние, когда тело немеет, будто его накачали новокаином, а потом появляются адские боли. Я уже молчу про сон: либо тело парализует — лежишь как бревно, а мысли мечутся в панике, либо судороги скручивают так, что просыпаешься с криком и прикушенным языком.

Врачи разводили руками. Анализы в норме. «Вы здоровы, — говорили они. — Вам к психологу». Тот был бессилен: со мной действительно не было ничего «такого», чтобы объяснить приступы.

Я объездила столько врачей, сколько позволял карман. А карман стремительно усыхал, как река в засуху. Последней надеждой стала эта бабка.

Подруга рассказала: её коллега говорила, что у той вылечиваются все — любой недуг бабка убирает как рукой. Я мало верила, но после бесконечных анализов и больниц поняла — попробовать стоит. Хуже точно не будет. Разве что бабка окажется маньячкой, которая закапывает городских под курятником. Но на этот риск я была согласна.

Очередная кочка вернула меня из размышлений. Я стукнулась головой о стекло.

— Вы специально ямы выбираете? — проворчала я.

Таксист промолчал. Вид у него был такой, будто он сам себе уже пять раз пожалел, что взялся за этот заказ.

Мы ехали всё дальше в глубь леса. Дорога становилась хуже — сначала асфальт кончился, потом гравий, потом осталась просто глина, перемешанная с прошлогодними листьями и, кажется, слезами всех водителей. Зато лес за окном — красивый в своей апрельской голизне. Берёзы стояли с набухшими почками, на кончиках веток уже проклюнулась липкая зелень — та самая, майская, которую едва видно, но уже чувствуешь запах. Пахло прелой листвой, сырой землёй и чем-то сладковато-гнилым — началом мая, когда весна уже устала быть весной и хочет скорее стать летом.

Я — человек, который всегда стремился в город. Единственное место, где, как я считаю, можно развиваться. Что можно делать в деревне? Сидеть на завалинке, грызть семечки и ждать, пока борщ сварится? Но люди, которые любят природу, сейчас, наверное, возмутятся.

— Ну, каждому своё, — заключила я мысленно, пока очередная кочка не подкинула меня так, что я лязгнула зубами.

Вдали показалась вывеска. Старая, покосившаяся дощечка с выцветшей надписью: «Кустово».

— Интересное название, — хмыкнула я.

Таксист сбавил скорость до пешеходной. Мы въехали в деревню. И тут я поняла, что слово «деревня» — это ещё громко сказано. Кладбище домов. Многие избы стояли с провалившимися крышами, окнами, заколоченными крест-накрест. Я по пальцам пересчитала жилые: дым из трёх труб, у одной калитка свежевыкрашена зелёным, у другой — занавеска на окне, похожая на простыню из советского прошлого.

Мы свернули на тропинку, которая уходила куда-то в лес. Таксист заглушил двигатель.

— Ну что, приехали.

— Это где? — я огляделась. Вокруг только деревья, грязь и тишина, нарушаемая где-то далеко петухом. — Вы довезёте меня до неё?

Он почесал подбородок. Сильно почесал, словно пытался найти там ответ.

— Сейчас вам прямо по тропе, метров триста, и упрётесь прямо в её дом.

— Вы издеваетесь? — я почувствовала, как злость поднимается из желудка. — По лесу тащиться с рюкзаком? В грязи? В кроссовках?

— Дорога дальше плохая, — он виновато развёл руками. — Боюсь, не выедем. Завязнем — я вас потом выталкивать не смогу.

Я закрыла глаза, мысленно пересчитала до десяти. Бесполезно.

— Ладно. Вы меня хотя бы подождёте? — спросила я так сладко, насколько могла. — Я быстро поговорю и назад.

Он кивнул:

— Да-да, конечно.

Его глаза говорили: «Я уеду, как только ты скроешься за деревьями».

Я вздохнула, как человек, который подписывает себе смертный приговор. Открыла дверь — и нога сразу же погрузилась в холодную, противно чавкающую жижу.

— Отлично, — сказала я в пустоту. — Просто прекрасно.

Земля в конце апреля ещё не просохла. Местами стояли лужи, но в основном это была такая каша из песка, глины и прошлогодних листьев. Мой белый кроссовок стал серо-коричневым за одну секунду.

Я хлюпала и старалась не упасть, выбирая дорогу так, словно проходила минное поле. Осторожнее. Наступать на кочку — под ней может быть вода. Наступать на листья — они скользкие. Идти по траве — там может быть нора крота, и нога провалится. Чувствовала я себя Шерлоком Холмсом, только вместо Лондона — болото, вместо преступления — борьба за выживание.

Кроссовки были безвозвратно убиты. Я плюнула и пошла прямо, переставая выбирать дорогу.

Через пять минут такого «трекинга» вдалеке показался домик. Я даже остановилась.

Ожидала увидеть покосившуюся избушку на курьих ногах, с провалившейся крышей и черепом на заборе. Реальность оказалась страннее. Изба стояла старая, с почерневшими от времени брёвнами, но при этом — пластиковые окна! Стеклопакеты, мать их, евро-окна. И дверь стеклянная — за которой, кажется, виднелись тюлевые занавески.

— Вот это коллаборация, — пробормотала я. — Бабка-знахарка с ремонтом от «Леруа Мерлен».

Калитка… о, калитка. Доски стояли так, как стоят зубы у бездомного после драки: то есть одни шатаются, других нет, а оставшиеся смотрят в разные стороны. Я потянула её на себя — она жалобно скрипнула и поддалась.

Внутри двора было… интересно. Справа — курятник, откуда доносилось утробное кудахтанье. Слева — сарай с дверью, которая не закрывалась. Прямо — дом с пластиковыми окнами. И тишина. Ни собаки, ни кота, ни человека.

— Эй! — крикнула я. — Здесь есть кто-нибудь?

Тишина. Только ветер шевелил прошлогоднюю траву на нескошенном газоне.

Я сделала шаг, второй. Осторожно обходила лужи во дворе — их было меньше, чем на улице, но всё равно достаточно, чтобы я проклинала день, когда купила белые кроссовки.

— Простите! Мне подсказали… Вы можете помочь? — голос мой звучал жалко, даже для меня самой.

И тут из-за угла дома вылетело что-то коричневое. Я отшатнулась, вскрикнула. Собака? Волк? Чудовище?

Нет. На меня с боевым кличем, больше похожим на икоту, неслась курица.

Серьёзно.

Обычная деревенская курица.

Она растопырила крылья, подпрыгивала и издавала такие звуки, будто её душили в такт. Я попятилась, наступила в лужу, но курица не отставала — она бежала сзади, явно намереваясь клюнуть меня за то, что посмела войти на её территорию.

— Кыш! — заорала я. — Пошла прочь, птица!

Курица не слушалась. Я уже приготовилась бежать в сторону калитки, когда из-за угла выскочила старуха.

На вид ей было лет сто. Седые, сбитые в колтун волосы, лицо в морщинах, но глаза — чёрные, живые, сверлящие. Одета в телогрейку и резиновые сапоги, а в руке — прут.

— Стой, окаянная! — крикнула она курице. — Вот поймаю — точно на суп пущу!

Курица, словно поняв угрозу, резко свернула в курятник. Бабка остановилась, перевела дух и только потом заметила меня.

Я стояла, прижавшись к стене сарая, спиной чувствуя, как шершавые доски царапают кожанку. В груди закололо — начался тот самый предвестник вспышки. Холодный пот выступил на лбу.

— А ты кто такая? — спросила старуха, и голос у неё был как наждак по стеклу.

— Меня… к вам направили… — вымолвила я сипло. — Сказали, вы можете помочь…

И тут же ноги подкосились. Я начала сползать по стене, не в силах держаться.

— Эй! — бабка подскочила ко мне, ухватила за плечо. — Не падай! Чего расселась?

— Я звала… — дыхание сбивалось. — Вы не слышали…

Она внимательно посмотрела мне в глаза, принюхалась. Я чувствовала, как приступ медленно отступает — иногда так бывало, если вовремя сесть и не паниковать.

— Отходит, — констатировала женщина. — Вставай давай.

Она рывком поставила меня на ноги, словно мешок с картошкой.

— Так зачем пожаловала? — спросила она так буднично, будто спрашивала, какой маршрут до города.

— Я… слышала, вы можете вылечить от любого недуга, — проговорила я, всё ещё хватаясь за сердце.

Она хмыкнула.

— От недуга — может быть. Но не от любого. И не сразу.

Говорила она по-старинному, с «оканьем» и какой-то тягучей интонацией. Я переступила с ноги на ногу, посмотрела на свои убитые кроссовки, потом на неё.

— Понимаете, — начала я. — Шесть лет назад начались приступы. Сначала бессонница, тошнота. Потом хуже. Врачи разводят руками — по анализам я абсолютно здорова.

— Здорова, — повторила она насмешливо. — А чего ж приехала?

— Меня… тошнит без причины, тело немеет, судороги по ночам… — перечисляла я, чувствуя себя симулянткой.

— Ясно, — бабка повернулась и пошла к дому. — Проходи в избу. Да гляди под ноги, не наступи в… впрочем, всё равно наступишь.

Я последовала за ней, стараясь не шлёпать по лужам громко — было стыдно, что это вообще происходит.

— А курица ваша, — сказала я для поддержания разговора, — очень боевая.

— Это не курица, это Плюха. Идиотка редкая, — бросила бабка, не оборачиваясь. — Несётся где попало, а потом от агрессии страдает.

Я подавила смешок.

Плюха. Она назвала курицу Плюхой.

Мы зашли в дом. Сначала была прихожая — точнее, помещение метра три на три, всё заставленное полками. На полках — банки с чем-то сушёным, пучки трав, подвешенные к потолку, маленькие мешочки, пузырьки с мутной жидкостью. Запах стоял густой: мята, полынь, мёд и ещё что-то горькое, лекарственное.

— Вы как будто… — я запнулась.

— Ведьма? — закончила за меня бабка. — Говори, не бойся. Всё равно все так думают. Но я знахарка.

Я открыла рот, но не нашла, что сказать.

— Садись, — Клавдия Петровна указала на табуретку.

Я села. Она вытащила с полки пучок сухой травы, сунула в глиняную кружку, чиркнула зажигалкой. Трава задымилась сладким, пряным дымом. Она начала водить кружкой вокруг моей головы, бормоча что-то себе под нос. Я сидела не дыша — не столько от священного трепета, сколько от того, что боялась вдохнуть дым и начать кашлять.

— Так, — сказала она наконец, потушила траву о ладонь и поставила кружку. — Чую. Это не внутри, — она ткнула меня пальцем в живот. — Вся грязь снаружи.

— Что значит «снаружи»? — не поняла я.

— То и значит. Порча на тебе. Или дурной глаз. Или кто-то нашептал. Три года назад?

— Шесть, — поправила я.

Её брови полезли вверх. Она снова посмотрела на меня — теперь уже не просто сверля, а изучая, как букашку под лупой.

— Шесть, значит. Крепко засело.

— Вы можете помочь? — спросила я.

— Могу, — кивнула она. — Но не за раз. За месяц поживёшь у меня.

— Месяц?!

— Не рычи. Я сказала — месяц. Нужно жить у меня, каждый день делать то, что скажу. Травы пить, в бане париться, наговоры читать.

— Наговоры? — я поперхнулась. — Какие ещё наговоры? Вы серьёзно?

— А ты думала, я волшебной таблетке дам? — женщина упёрла руки в бока. — Нет, милая. Здесь я помогу тебе, а ты поработаешь.

— Но я работаю, — начала спорить я. — У меня работа, квартира, ипотека…

— Ипотека, говоришь? — она усмехнулась. — В деревне ипотеки нет. Будет у тебя месяц ипотеки — бабкиной науке.

— Это какая-то шутка?

— Я не шучу, — вдруг резко сказала она. — Либо живёшь у меня месяц, без отлучек, и слушаешься как миленькая. Либо ищи другого лекаря.

Она повернулась и вышла из прихожей в дом. Я осталась сидеть, на табуретке, в компании пучков трав и запаха полыни.

«Месяц. С бабкой. В деревне. В конце апреля — мае.» — мысли метались как угорелые. —» Это последняя надежда, Сашка. Врачи сказали «здорова», психолог сказал «у вас стресс», а эта говорит порча. Или она психованная, или я.»

Я встала, пошла за ней.

Из прихожей можно было пройти в чистую горницу — там стояла большая русская печь, застеленная половиками. За печью — ещё одна комната, спальня. Но бабки не было. Тогда я выглянула на улицу — задняя дверь вела в огород.

Огород оказался сюрпризом. Небольшой, но весь поделённый на грядки. И на грядках — помимо обычной морковки и свёклы, которые я ещё как-то узнала, — росли совершенно странные растения. С листьями как у лопуха, с фиолетовыми цветами, с мелкими ягодами. Старуха с корзиной ходила между ними, приседая, что-то срывая, нюхая.

— Надумала? — спросила она, не оборачиваясь.

— А у меня есть выбор? — ответила я мрачно.

— Нет, — она выпрямилась. — Звать-то тебя как?

— Александра.

— Сашка, значит. Я Клавдия Петровна.

— Приятно познакомиться, Клавдия Петровна, — машинально сказала я и тут же добавила: — Только я без вещей. Не знала, что останусь. Думала, на час приехала.

— Ну, ночь сегодня здесь переночуешь, — она махнула рукой в сторону дома. — Что надеть — найдём. А завтра съездишь в город, соберёшься и приедешь с вещами.

— А на работе? — начала я.

— Предупредишь, — отрезала Клавдия Петровна. — Или скажи, что заболела. Не все же тебе по врачам бегать. Месяц отдохнёшь.

— Отдохну? — я не поверила своим ушам.

— Конечно. Будешь мне помогать по хозяйству. Огород, куры, дом. И себя заодно починишь.

— То есть… вы меня бесплатно лечить будете? — осторожно спросила я.

— Не бесплатно, — она наконец повернулась, уставилась на меня снизу вверх. — За работу. Заметил, поди, как я захожу, крыльцо у меня?

Я вспомнила вход. Две ступеньки, и одна из досок сгнила и провалилась.

— Заметила, — кивнула я.

— Вот. Доску новую положишь, гвозди забьёшь. И не только. Забор у калитки чинить, траву полоть, курам корм давать — всё в твои обязанности.

Я чуть не поперхнулась.

— Я гвоздь забить не смогу, — призналась честно. — Я вообще ни разу в жизни молоток не держала.

— Научишься, — Клавдия Петровна была непоколебима как скала. — Не велика наука. Гвоздь приставил, сверху стукнул — и готово.

— А если палец ушибу?

— Тогда будешь умнее.

Она повернулась и пошла к дому. Я осталась стоять среди странных растений с ощущением, что меня развели как последнюю дуру. Но внутри — в самой глубине — теплилась надежда. Она сказала «вылечу». Никто из врачей такого не говорил.

Ладно, бабка. Сыграем в твою игру.

— Клавдия Петровна! — крикнула я. — А где доску взять?

— В сарае, в куче, — донеслось из дома.

Я пошла в сарай. Дверь не закрывалась, как я и заметила, и внутри был настоящий бардак: грабли, вёдра, старые колёса, верёвки. В углу — куча досок. Я подошла, начала перебирать. Первая доска — труха, вторая — гнилая, третья — с трещиной. Уже хотела выругаться, но вспомнила, что в прошлой жизни у меня была работа в офисе, а не выковыривание досок из кучи.

— Чёрт, — выдохнула я. — Где хоть молоток?

Молоток нашёлся на полке, рядом с каким-то жутким ржавым ключом. Я взяла его — лёгкий, но в руке сидел непривычно. И три гвоздя — тоже ржавые, с погнутыми шляпками.

Ну, вперёд, строитель.

Я вышла из сарая, направляясь к крыльцу. Доску держала в одной руке, молоток и гвозди — в другой. Примерила: старая доска сгнила посередине, её надо было выбить. Я потянула — она поддалась, но не вся.

— Не выбивай, а поддень! — крикнули с огорода.

Я вздрогнула. Клавдия Петровна стояла у забора, смотрела на меня с выражением, очень похожим на умиление. Только, кажется, она умилялась моей глупости.

— Чем поддеть? — спросила я.

— Мозгами, — буркнула она и скрылась за углом.

«Вот старая ведьма,» — подумала я с ненавистью и одновременно с какой-то странной теплотой. Странной потому, что давно уже никто не разговаривал со мной так прямо и без соплей.

Я нашла в сарае ломик — тяжёлый, выше меня. Поддела доску — она с треском вылетела. Новая доска подходила по размеру, но кривая — пришлось подгонять. Через десять минут пытки я прислонила её к месту, приставила первый гвоздь.

— Ударю — и всё, — сказала я себе для храбрости.

Ударила.

Гвоздь согнулся.

Я выругалась так, что куры в курятнике заволновались. Хотелось кинуть молоток подальше в лес и уйти пешком в город. Но я вспомнила: приступы, врачи, деньги — и не ушла.

— Не так! — раздалось за спиной.

Клавдия Петровна стояла в двух шагах, выхватила молоток, ловко выдернула согнутый гвоздь, взяла новый, приставила — и одним чётким ударом забила его наполовину.

— Видела? Ровно держи. Не наклоняй. Бей по шляпке, а не по пальцам.

— Да я… — начала я.

— Пробуй, — она вложила молоток мне в руку. — У тебя до утра времени есть.

И ушла, насвистывая что-то народное.

Я посмотрела на оставшиеся два гвоздя, на доску, на свои убитые кроссовки — и рассмеялась. Прямо в голос, во дворе, под крик перепуганных кур.

— Месяц, — сказала я гвоздю. — Переживу. И эту бабулю переживу.

Гвоздь не ответил, но мстительно блеснул ржавчиной.

Солнце клонилось к закату. Воздух стал холоднее, но всё ещё пахло землёй, травой и наступающим маем. Где-то в лесу запела птица — так звонко, будто смеялась надо мной.

Я сжала молоток.

Была не была.

========== Часть 2 ==========

С крыльцом было покончено.

Сказать, что оно выглядело ужасно — ничего не сказать. Любой мужик, взглянув на моё творение, перекрестился бы. Любая баба — тоже. Доски сидели криво, гвозди торчали в разные стороны, а одна из них вообще треснула пополам, когда я забивала последний гвоздь. Но я честно попыталась.

— «Старуха должна понимать, — думала я, — что мастер из меня, как из собаки балерина.»

Пока я любовалась (если это слово тут уместно) результатом своего труда, Клавдия Петровна уже гремела в доме. Банки и склянки сталкивались друг с другом с таким звуком, будто она собиралась не ужин готовить, а химическую бомбу.

— Сашка, иди есть! — раздалось из глубины избы.

Я вошла. Прошла мимо той самой прихожей с травами (запах стал ещё гуще — добавилось что-то сладкое, похожее на мёд с перцем) и оказалась на кухне.

И вот тут я встала как вкопанная.

Кухня оказалась… сказочной. Окна — большие, почти во всю стену, выходили на лес. Через них заливался закатный свет — оранжево-розовый, мягкий, какой бывает только в конце апреля, когда солнце уже устало за день, но ещё не хочет уходить. И прямо под окнами тянулась длинная деревянная столешница. На ней — веревочки с пучками трав, разложенные листья, маленькие ножи, ступки. Всё это было каким-то доисторическим, но при этом аккуратным.

— «Прямо как у ведьмы из «Ведьмака», — подумала я. — Только без монет и с кашей.»

— Садись, — Клавдия Петровна кивнула на табуретку и поставила передо мной тарелку.

Я села. В тарелке дымился суп. Больше всего он походил на уху — пахло рыбой, укропом и чем-то незнакомым.

— Ешь, — коротко приказала бабка и села напротив.

Мы молча поужинали. Я несколько раз пыталась заговорить — спросить про приступы, про травы, про то, как она вообще догадалась, что это «снаружи». Но Клавдия Петровна либо отмалчивалась, либо отвечала односложно, всем видом показывая: «не до разговоров». После третьей попытки я сдалась.

— «Собеседник из неё, как из меня плотник,» — усмехнулась я про себя.

Бабка поднялась, унесла тарелки, а когда вернулась, то огорошила:

— Давай, в баню.

— В смысле — в баню? — не поняла я.

— В прямом. Топится уже.

Я открыла рот, но возражать не стала. Уж мыться в нормальной бане — не гвозди забивать.

— Только я сначала на улицу выйду, позвоню.

Она пожала плечами и скрылась за дверью горницы.

Я вышла на крыльцо (на своё новое, кривое — но гордое) и достала телефон.

Лёша. Мой парень. Три года вместе. Три года, как я мучаюсь с приступами, и он всё это время был рядом. Высокий, тёмноволосый, с правильными чертами лица, весёлый и милый, когда хотел им быть. В последнее время, конечно, мы стали чаще ссориться. Но это кризис любых отношений, да? Да и болезнь не добавляет радости.

Я нажала на знакомый номер.

Гудки. Длинные, тягучие, как эти апрельские сумерки.

Он не ответил.

Я набрала ещё раз. И ещё. На четвёртом гудки оборвались — абонент недоступен.

—«Он что, сбросил? Или батарейка села?»

Внутри кольнуло что-то неприятное, но я отмахнулась.

Потом дозвонюсь.

И вместо этого набрала Соню, подругу.

Она взяла трубку после первого же сигнала — будто сидела и ждала.

— Ну?! — выпалила Соня вместо приветствия. — Что за бабка? Давай рассказывай!

— Бабка как бабка, — я понизила голос, хотя Клавдия Петровна была далеко. — Ничего особенного. Сказала, что сможет вылечить, но я должна пожить у неё месяц.

— М-месяц? — Соня присвистнула.

— Ну да. И отрабатывать.

— Отрабатывать? Сашка, ты не думаешь, что она тебя просто разводит?

Я посмотрела на звёзды. Они уже зажигались на небе — бледные, неуверенные, но всё равно красивые.

— Не знаю, разводит или нет, — ответила я честно. — Но вариантов у меня больше нет.

На том конце воцарилась пауза. Соня вздохнула.

— Кстати, — я замялась, — ты Лёшу не видела? Я ему звонила, не берёт.

Ещё одна пауза. Уж слишком долгая.

— Лёшу? — переспросила Соня. — Нет… не видела. А что, он тебе не звонил?

— Нет. Я ему сама звонила. Не отвечает.

— Саш, — голос подруги стал жестче, — да брось ты его. Ну что это за парень, который за день ни разу не позвонил своей девушке, которая уехала к бабке-знахарке в глухую деревню?

— Может, у него что-то случилось? — начала я, хотя сама не верила в свои оправдания.

— Случилось. С ним постоянно что-то случается, когда ты ему нужна, — фыркнула Соня.

Я знала, что она его недолюбливает. Всегда считала, что он не тот человек, которому стоит доверять. Но Лёша был хорошим. Я это точно знала. Правда?

Мы ещё немного поболтали: Соня рассказала, что на работе бардак, что её кот опять нагадил в тапки, и что она всё равно считает, что я зря не послала эту бабку куда подальше. Я усмехалась, слушала, кивала.

И тут в проёме двери мелькнула тень. Клавдия Петровна стояла в коридоре и выразительно смотрела на меня.

— Сонь, всё, — сказала я. — Бабка палкой замахала. Я завтра позвоню.

— Удачи там. Не дай себя в рабство забрать!

— Постараюсь.

Я выключила телефон. Клавдия Петровна протянула мне белую длинную рубаху — льняную, мягкую, пахнущую сушёными травами.

— Это наденешь после бани. Иди, нечего мёрзнуть.

Баня стояла чуть поодаль, метрах в десяти от дома. Бревенчатая, чёрная от времени, с низкой дверью. Я вошла — и меня обдало жаром, влажным и густым, как объятие. Пахло берёзовым веником, деревом и ещё чем-то, от чего сразу расслаблялись плечи.

Я налила себе воды из бака, села на полок. Жар щипал кожу, но это было приятно — словно я столько лет была замёрзшей, а сейчас наконец-то отогревалась изнутри.

Не знаю, сколько я просидела. Время в бане течёт по-другому: не минутами, а вдохами. Когда я вышла, было уже совсем темно. Звёзды — боже, сколько же звёзд. В городе я видела только самолёты да крыши многоэтажек. А здесь небо раскрылось как книга: ни конца ни края, и ты на его фоне — маленькая, никчёмная, но почему-то живая.

На душе стало тепло и спокойно. Впервые за много дней.

В дом я вернулась на ватных ногах. Бабка уже спала — даже свет погасила, только в гостиной горела настольная лампа. На диване, который мне определили, была постелена свежая простыня, пуховая подушка и большое одеяло.

Я завернулась в него — горячая после бани, но на улице уже подстыла — и растянулась в полный рост.

—«Как же хорошо, — подумала я, закрывая глаза. — Может, эта бабка и правда что-то умеет? Раз на душе так спокойно…»

Сон пришёл мгновенно, без обычных тревог и судорог.

. *******

Проснулась я от того, что кто-то орал дурным голосом за окном. Сначала мне показалось, что это сигнализация. Потом я вспомнила, что я в деревне.

Петухи.

Я знала, что эти птицы орут громко, но чтобы настолько! Казалось, они сидят прямо у моего уха и надрывают горло.

Только я натянула одеяло на голову, как из кухни послышался голос Клавдии Петровны — бодрый, как утренний трактор:

— Сашка! Вставай!

Я промычала что-то нечленораздельное.

— Солнце уже встало, а ты всё спишь! Работы немерено! И отвар на столе стынет!

Я открыла один глаз. В щель между занавесками пробивался жёлтый свет.

Работы немерено. Шесть утра. Она серьёзно.

В большой льняной рубахе, босиком и с всклокоченными волосами я прошлёпала на кухню. Клавдия Петровна уже была во всеоружии: фартук поверх телогрейки, волосы собраны в пучок. На столе стоял стакан с зелёной жидкостью и тарелка овсяной каши.

Я села, хлопая глазами.

— С добрым утром, — буркнула я и потянулась к отвару.

Бабка не сводила с меня глаз. Я замерла.

— Что? — спросила я, не понимая, чего она ждёт.

— Как спала? — спросила она так, будто допрашивала.

— Удивительно хорошо, — призналась я. — Бессонница не мучила.

— Я спрашиваю: судороги были? Паралич?

— Не было. Думаю, ваш отвар помог.

Клавдия Петровна хмыкнула.

— Не в отваре дело.

— То есть?

— Чтоб тебя вылечить, — она сложила руки на груди, — мне надо понять, что тебя заставило в эту порчу войти.

Я замерла с ложкой у рта.

— В порчу войти? — переспросила я. — Можно в неё войти? А выход есть?

Она не оценила шутки. Смотрела так, будто видела меня насквозь.

— Расскажи-ка о себе, дорогая.

Я вздохнула. Спорить с бабкой бесполезно.

— Ну, я Александра. Вы уже знаете. Работаю в школе, педагог-организатор. Живу с подругой и молодым человеком.

— В одной квартире? — уточнила Клавдия Петровна, приподняв бровь.

— Да. А что такого? Так дешевле снимать.

Она покачала головой.

— Никогда не понимала вашего стремления жить в муравейнике.

— «Муравейник» — это дом, где есть горячая вода и не надо колоть дрова, — уколола я. — И где за тобой не бегают курицы с именем Плюха.

Бабка не обиделась. Даже улыбнулась краешком губ — впервые за всё время.

— Когда доешь и выпьешь отвар, — сказала она, — сходи в поле. Собери мать-и-мачеху. Она сейчас как раз набирает цвет.

— Что — простите? — я не поняла.

— Мать-и-мачеху.

— А как она выглядит?

Клавдия Петровна посмотрела на меня так, будто я спросила, как выглядит небо.

— Ты что, в двадцать лет не знаешь мать-и-мачеху?

— Ну извините, в городе мне она не особо пригождалась.

— Ох и навязалась же ты мне на голову! — простонала бабка. — Жёлтые цветы, маленькие, как одуванчики, только стебель чешуйчатый. Первые весной открываются. Не перепутаешь.

И она вышла, оставив меня с кашей и отваром.

Я допила зелёную гадость (горькую, но согревающую), натянула свои вчерашние джинсы и кофту — сегодня же в город, вещи заберу, чёрт возьми — и вышла на крыльцо.

— Клавдия Петровна! — крикнула я в сторону огорода. — А мне сегодня уехать нужно! Я же вчера говорила!

— Помню, — донеслось откуда-то из-за кустов. — Степан за тобой заедет к двенадцати.

— Что значит Степан заедет? Кто такой Степан?

Но бабка уже скрылась.

Я посмотрела на часы. Было шесть утра.

То есть пока я спала, эта боевая старушка уже успела кого-то нанять, всё обговорить и даже не спросила моего мнения. Ужас, а не бабка.

В руке у меня оказалась крошечная корзинка. Такая маленькая, что в неё влезло бы максимум два яйца, и то если яйца будут вегетарианскими.

— Это что? — спросила я в пустоту.

— Корзинка. Собирай, — раздался голос, уходя в огород.

Я вздохнула и пошла в поле.

Поле начиналось сразу за домом — небольшой луг, окружённый берёзами. Трава ещё была низкой, апрельской, но кое-где уже желтели первые цветы.

Мать-и-мачеху я узнала сразу — яркие жёлтые головки на чешуйчатых стебельках, без листьев. Они росли кучками, словно семьями: пять-шесть цветков вместе, без одного.

— Мило, — буркнула я и начала собирать.

Через пять минут корзинка была полна.

— Ещё! — крикнула бабка, когда я вернулась.

— Но она полная!

— Высыпай на стол и иди снова.

Я высыпала цветы на газету, разложенную на столе. Взяла пустую корзинку — и пошла снова.

Второй раз. Третий. Четвёртый.

На пятом заходе я уже злилась. Ноги хлюпали по сырой земле, спина болела, а мысли о душе и терапии развеялись как туман.

— Клавдия Петровна! — крикнула я, вернувшись с очередной порцией. — У вас обычной корзины нет? Я бы ведро нарвала и со спокойной душой поехала в город!

Она не ответила. Даже не взглянула на меня — сидела перебирала какие-то корешки и бормотала. На меня ноль внимания.

— Слушайте, — я повысила голос, — я, конечно, всё понимаю, но это идиотизм какой-то. Маленькая корзинка, бегать туда-сюда — это издевательство, а не сбор трав.

Она подняла глаза. Холодные.

— Тебе не нравится, калитка там, — сказала она вдруг. — Крыльцо — кривое. Работа — дурацкая. А теперь и корзинка маленькая. Так?

— Ну… — я растерялась.

— Бери корзинку и иди дальше. Пока не скажу «хватит».

Во мне вскипело. Непонятная ярость смешалась с обидой — на врачей, на болезнь, на эту незнакомую бабку, на всю эту ситуацию.

— Вы что, дуру нашли? — выпалила я. — Заставляете работать за просто так, а потом скажете, что вылечили? Развели тут рабовладельческий строй!

Я бросила корзинку на пол. Она жалобно стукнулась о половик и покатилась в угол.

— Я не собираюсь делать вид, что вы меня лечите, чтобы вы нажились на моей болезни!

Развернулась и вылетела из дома.

Шла быстро, тяжело, не разбирая дороги. В голове стучало: Где ты, Сашка? В какую дыру ты влезла? Зачем?

Я уже почти дошла до калитки, когда вдруг воздух кончился.

Легкие сжались, словно кто-то изнутри стиснул их в кулак. Я попыталась вдохнуть — ни звука, ни воздуха, только паника, поднимающаяся откуда-то из живота. Ноги подкосились, я села на ступеньку (на свою, такую гордую, но такую кривую), потом сползла наземь.

«Нет. Только не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.»

Адская боль разлилась по телу. Я не могла пошевелить руками. Лежала на земле и смотрела в небо. И думала: вот оно. Конец. На этом крыльце, в этой дыре, без Лёши, без Сони, без врачей.

В глазах потемнело.

Но краем глаза я успела увидеть, как из дома вылетела Клавдия Петровна. Она не бежала — она словно летела. В руках — кружка с дымящейся жидкостью.

— Сашка! — заорала она так, что проснулись куры. — Открой рот, окаянная!

Я не могла открыть рот. Бабка наклонилась, грубо зажала мне нос — я рефлекторно открыла рот, и она влила туда отвар. Жидкость обожгла горло, но я проглотила. И ещё. И ещё.

— Пей, говорю, или помереть захотела?

Умирать я точно не хотела. Поэтому глотала, давясь и кашляя, пока кружка не опустела.

Сначала ничего не изменилось. Потом — медленно, очень медленно — боль начала отпускать. Сначала пальцы, потом кисти, потом тело перестало бить судорога. Я лежала на мокрой апрельской земле и просто дышала. Вдох. Выдох. Вдох.