Read the book: «Эрис. В поисках счастья»

Глава 1

Утро выдалось морозным. Солнце только-только начало пробиваться сквозь густую пелену облаков, окрашивая заснеженные вершины елей в нежно-розовый цвет. Воздух был настолько прозрачным и колким, что каждый вдох обжигал лёгкие, а выдыхаемый пар тут же превращался в иней на ресницах.

Эрис стояла на краю стрельбища, вглядываясь в бескрайнюю белую даль. Её высокая, стройная фигура в обтягивающем темном комбинезоне казалась выточенной из мрамора. Тёмные, вьющиеся волосы, обычно буйные и непослушные, сегодня были туго стянуты в высокий хвост и спрятаны под яркую красную шапку с помпоном, открывая лицо с высокими скулами и упрямым подбородком. В больших карих глазах, цвета крепкого чая, читалась не усталость, а стальная решимость.

— Эрис! — раздался хриплый голос тренера, Виктора Петровича. Он подошёл, тяжело ступая по скрипучему снегу. Это был мужчина старой закалки, повидавший на своём веку десятки чемпионов. — Опять мечтаешь? До старта две недели. Мечтать будешь на пьедестале.

— Я не мечтаю, Виктор Петрович. Я визуализирую маршрут, — спокойно ответила девушка, не отрывая взгляда от мишеней вдалеке.

— Визуализирует она... — проворчал тренер, но в его голосе не было злости, только отеческая забота. — Ладно, философ. Разминайся. Сегодня работаем на выносливость. Никаких поблажек.

Тренировка началась с изнурительного кросса по глубокому снегу. Эрис бежала легко и упруго, словно лань. Лыжня петляла между вековыми соснами, ветви которых гнулись под тяжестью снега. Но Эрис не замечала этой сказочной красоты вокруг, ее взгляд был сосредоточен на лыжне.

Виктор Петрович ехал рядом на снегоходе, сверяя время по секундомеру.

— Темп держи! Не сбавляй! — кричал он ей вслед. — Ты должна быть легче пёрышка на подъёме!

Эрис чувствовала, как горят мышцы ног, как сердце бешено колотится где-то в горле, но она лишь плотнее сжимала зубы. Она знала: боль — это лишь сигнал тела о том, что оно ещё живо и способно на большее.

Спустя час кросс сменился стрельбой. Лёгкие горели огнём, руки предательски дрожали от напряжения. Эрис упала на коврик, приняла положение лёжа и замерла. Мир сузился до одной точки — чёрного кружка мишени в пятидесяти метрах.

— Дыши! — голос тренера доносился словно из-под воды. — Сердце под контроль! Выдох — выстрел!

Она сделала медленный вдох, задержала дыхание и плавно нажала на спусковой крючок. Щелчок. Тишина. В наушниках раздался сухой треск — попадание.

— Есть! — крикнул Виктор Петрович. — Ещё четыре!

Следующие четыре выстрела последовали с механической точностью. Пять попаданий. Пять идеальных «десяток».

Эрис медленно опустила винтовку и поднялась на ноги. Морозный воздух обжигал разгорячённое лицо.

— Неплохо для философа, а? — с лёгкой улыбкой бросила она подошедшему тренеру.

Виктор Петрович снял шапку и вытер пот со лба, хотя на таком морозе это казалось невозможным.

— Неплохо... для будущей чемпионки. Но завтра я добавлю ветер. И не смей мне больше про визуализацию заливать.

Он похлопал её по плечу тяжёлой ладонью.

— Иди грейся. Чай с мёдом ждёт. И чтобы завтра была здесь в восемь ноль-ноль.

Эрис кивнула и медленно побрела к базе. За её спиной садилось солнце, окрашивая снег в багряные тона. Она чувствовала себя опустошённой, но эта была та самая сладкая усталость победителя. Впереди были ещё сотни часов тренировок, литры пота и слёз разочарования. Но сейчас, глядя на алый закат над заснеженным лесом, она точно знала: она справится. Её имя — Эрис. И она пришла в этот спорт не просто бороться и участвовать. Она пришла побеждать.

Тренировочная неделю пролетела в одном темпоритме: комплексные тренировки, кросс, стрельба, совершенствование техники.

Наконец Виктор Петрович объявил два выходных дня, но взял с каждого спортсмена слово, что они на выходном не забудут о лыжах.

Эрис лишь кивнула головой и развернувшись, поспешила к автобусу, который ждал за воротами спортивной базы.

*****

Дом встретил Эрис теплом и запахом свежей выпечки. Она с трудом стянула с себя тяжёлый пуховик, от которого ещё веяло уличной стужей, и, оставив у порога промокшие от снега ботинки, прошла в гостиную. Здесь, в старом бревенчатом доме на окраине посёлка, время словно текло медленнее, чем в шумном мире спортивных арен.

Дед, Николай Андреевич, седой и статный, как вековая сосна, отложил в сторону газету. Его глаза, такие же карие, как у внучки, засветились тихой радостью. Мать, Елена Викторовна, невысокая и хрупкая, но с энергией, которой хватило бы на целый стадион, уже спешила из кухни, вытирая руки о клетчатый фартук.

— Ну, наконец-то! — воскликнула она, обнимая дочь. От неё пахло домом: ванилью, корицей и чем-то неуловимо родным. — Мы уж думали, ты не приедешь. Совсем тебя твой Петрович загонял. Отец звонил, зачёты принял, скоро будет.

— Он не загонял, мам, он готовит, — улыбнулась Эрис, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах. — Это разные вещи.

Она поднялась в свою комнату, переоделась в домашнюю удобную одежду. Оглядела родные стены. Грамоты. Медали. Кубки. Их было много. Родители очень гордились ее победами и берегли все награды. С первой (полученной ещё в детстве) до последней, на прошлых соревнованиях.

Услышав шум внизу ( отец приехал! ) Эрис поспешила в гостиную.

Роман Николаевич распахнул объятия для любимой дочери. Обнял крепко, по-отечески, посмотрел в глаза с немым вопросом:"Как ты?"

-Все хорошо, пап, я справляюсь.

Стол в гостиной был накрыт по-деревенски щедро. В центре исходила паром большая сковорода с жареной картошкой и грибами — лесными, отец сам собирал их осенью. Рядом стояла миска с квашеной капустой, хрустящей и ядрёной, и тарелка с тонко нарезанным солёным салом. Но главным украшением была большая керамическая форма с пирогами. Румяная корочка блестела, а из-под неё проглядывали кусочки курицы и лука.

Отец разлил по рюмкам ледяную, тягучую настойку на смородиновых почках.

— Ну что, дочь? За твои выходные. И чтобы все мишени были поражены

— Рома! — укоризненно протянула Елена Викторовна, но тоже взяла свою рюмку. — Давайте сегодня без спорта.

— Это для сугреву, мать. Чисто символически.

Эрис подняла свой бокал с соком.

Ужин проходил неспешно. За окном уже совсем стемнело, и только фонарь над крыльцом выхватывал из мрака кружащиеся снежинки.

— Как трасса-то? Не разбили ещё? — спросил отец, накладывая дочери добавку картошки.

— Трасса в порядке. Снег свежий выпал, укатывают каждый вечер. Но на стрельбище ветер поднялся к вечеру, с ног сбивал.

— А ты не слушай его, ветер этот. У тебя своя траектория, — наставительно сказал Николай Андреевич. — Я вот помню, на чемпионате области в восемьдесят девятом...

— Опять ты со своим восемьдесят девятым, дед! — засмеялась Эрис. Эту историю она слышала раз двадцать, но каждый раз слушала с удовольствием.

Мать тем временем внимательно разглядывала лицо дочери.

— Ты бледная какая-то стала. И круги под глазами. Ты хоть ешь там нормально? Или на одной овсянке сидишь?

— Ем я, мам, ем. Петрович лично за рационом следит. Даже шоколадку иногда разрешает.

Елена Викторовна покачала головой:

— Шоколадка... Вот пирог с вишней возьми с собой. Я тебе свежий испеку. А то иссохнешь вся на этих ветрах.

Эрис посмотрела на родных. Отец с увлечением рассказывал о том, как правильно смазывать лыжи парафином при минус пятнадцати и высокой влажности — тонкости, которые она знала лучше него самого, но слушала молча, наслаждаясь звуком его голоса. Мать хлопотала вокруг стола, подкладывая ей лучшие куски. Дед улыбался в бороду, подмигивая внучке.

В этом доме не было места суете большого спорта. Здесь её любили не за медали и секунды. Её любили просто так — за то, что она их дочь и внучка. И эта простая, безусловная любовь была той самой тихой гаванью, где можно было сбросить броню железной воли и стать просто уставшей девушкой по имени Эрис.

После ужина она долго сидела у окна своей детской комнаты, глядя на спящий посёлок под белым одеялом зимы. Внизу родители негромко переговаривались на кухне. Дом поскрипывал старыми половицами, будто убаюкивая её.

Выходные пролетят оставляя в сердце тепло и уют, а потом снова подъём в шесть утра. Снова мороз, ветер и требовательный голос тренера. Но сейчас она была дома. И это чувство было сильнее любой усталости.

Утро ворвалось в комнату Эрис ослепительным светом, отражённым от девственно-белого снега. За окном стоял трескучий мороз, и воздух, казалось, звенел от чистоты. Это был не тот, вымученный холод тренировочного стрельбища, а бодрящий, живой мороз, пахнущий свежестью и хвоей.

Отец уже ждал её внизу, полностью экипированный. Роман Николаевич, несмотря на возраст, выглядел в своём старом лыжном костюме внушительно. На плече у него висели две пары деревянных, любовно натертых мазью лыж.

— Проспишь, чемпионка, — с улыбкой сказал он, протягивая ей одну из пар. — Сегодня у нас не тренировка, а прогулка. Но это не значит, что я дам тебе фору.

Эрис фыркнула, принимая лыжи. Они вышли на крыльцо, и их дыхание тут же превратилось в густые клубы пара. Мир вокруг был укутан в плотное снежное одеяло. Сосны стояли, словно великаны в белоснежных тулупах, а ели опустили свои лапы под тяжестью пушистых шапок. Солнце, хоть и не грело, заливало всё вокруг таким ярким светом, что приходилось щуриться.

Они заскользили по широкой просеке, ведущей вглубь леса. Лыжи пели свою привычную песню — мерный, убаюкивающий скрип. Воздух был таким ледяным и колким, что обжигал ноздри при каждом глубоком вдохе, но после этого по телу разливалась волна тепла и энергии.

— Ну что, старичок, готов к поражению? — с вызовом крикнула Эрис через плечо, набирая скорость.

— Старичок? — отец усмехнулся в усы. — Я тебя ещё на руках носил, когда ты на этих лыжах стоять не умела!

Он оттолкнулся палками и мощно пошёл на обгон. Несмотря на возраст, его техника была безупречной — широкий, экономный шаг, отточенный десятилетиями.

— Папа! Это нечестно! Ты на мази для профессионалов! — засмеялась Эрис, видя, как отец уходит вперёд.

— В спорте всё честно! — донеслось до неё эхо его голоса.

Эрис включила спортивный азарт. Это была их старая игра. Она сократила амплитуду шага, увеличивая частоту, и пошла «ёлочкой» в крутой подъём, который отец преодолевал по дуге. Мышцы ног тут же отозвались приятной болью. Она догнала его на вершине холма и с торжествующим видом вырвалась вперёд на спуске.

Ветер засвистел в ушах, ели слились в сплошную зелёную стену. Она неслась вниз, чувствуя абсолютную свободу и единение с этим зимним миром.

— Эрис! Тормози! Там овраг! — крикнул отец откуда-то сзади.

Она ловко выполнила поворот «плугом», подняв фонтан снежной пыли, и остановилась, заливаясь смехом. Отец подъехал к ней через минуту, тяжело дыша.

— Дурёха! А если бы я не успел предупредить? Сломала бы себе всё!

— Но ведь успела же! — она хитро прищурилась и ткнула его лыжной палкой в плечо. — Признай, ты испугался за меня.

— Я испугался, что Петрович с меня голову снимет раньше, чем ты до финиша доберёшься.

Они остановились на небольшой поляне, окружённой молодыми берёзами. С веток свисали огромные белоснежные гроздья инея, сверкая на солнце как бриллианты. Роман Николаевич достал из рюкзака термос.

— Держи. Горячий чай с чабрецом. А то язык на плечо повесила.

Эрис с благодарностью приняла кружку. Обжигающий чай показался ей вкуснее любого деликатеса. Они стояли посреди этой сказочной тишины, нарушаемой лишь потрескиванием веток на морозе и их собственным дыханием.

— Знаешь, пап... — задумчиво сказала Эрис, глядя на заснеженные вершины елей. — Здесь так спокойно. На стрельбище всегда есть цель, мишень, секундомер. А здесь... просто жизнь.

Отец кивнул:

— Это и есть жизнь, дочь. Не забывай об этом между стартами и финишами. Иногда нужно просто ехать вперёд и слушать, как поют лыжи.

Они постояли ещё немного, допивая чай и наслаждаясь моментом абсолютной тишины и гармонии. А потом так же неспешно повернули к дому, оставляя за собой две ровные строчки следов на нетронутом полотне зимы.

*****

Утро выдалось пасмурным. Небо затянуло тяжёлой, серой пеленой, и казалось, что вот-вот повалит снег. Воздух был неподвижным и плотным, словно перед бурей. Эрис стояла на крыльце с рюкзаком за плечами, уже полностью собранная. Отец укладывал сумки с вещами и гостиницами в багажник старенькой «Нивы».

Мать вышла на порог, накинув на плечи пуховый платок. В её глазах застыла та особенная материнская тревога, которая не проходит с годами, сколько бы побед ни одержала её дочь.

— Ты точно всё взяла? Термобельё чистое положила? А шапку новую? На улице ветер поднимается.

— Мам, я всё взяла, — Эрис мягко улыбнулась и обняла мать, вдыхая знакомый запах домашней выпечки, который, казалось, навсегда впитался в её свитер. — Не переживай. Я же не на войну еду.

— На войну не на войну, а сердце всё равно не на месте, — вздохнула Елена Викторовна, прижимая дочь к себе так крепко, будто боялась отпустить.

Николай Андреевич захлопнул багажник и подошёл к ним. Он ничего не сказал, просто обнял обеих своих женщин сильными руками. В этом молчании было больше слов, чем в любой длинной речи.

— Ну что, поехали? А то Петрович там уже небось все часы взглядом просверлил, — сказал он наконец, отстраняясь. Голос его был ровным, но Эрис заметила, как дрогнули морщинки в уголках его глаз.

Поцелуи, последние наставления, обещание звонить каждый вечер. Наконец Эрис села в машину. Она опустила стекло и выглянула наружу.

— Я буду скучать! — крикнула она. — И в следующие выходные обязательно приеду! И на лыжной прогулке я тебя сделаю, слышишь? Обгоню на том самом подъёме!

Отец усмехнулся в усы:

— Это мы ещё посмотрим! Я тебе фору-то давать не собираюсь.

Мать только махала рукой, пытаясь скрыть навернувшиеся слёзы.

«Нива» тронулась с места, разбрызгивая комья мокрого снега из-под колёс. Эрис смотрела в заднее стекло до тех пор, пока родительский дом не скрылся за поворотом лесной дороги. На душе было тепло от прощания и немного грустно.

Дорога до спортивного лагеря занимала почти три часа. Сначала они ехали по поселковой грунтовке, а потом свернули на федеральную трассу. Мир за окном изменился. Вместо сказочного леса потянулись поля, укрытые ровным слоем снега, а затем замелькали перелески и редкие деревни с дымящими трубами.

Дед включил негромко радио. Из динамиков полился голос диктора, говорящий о прогнозе погоды и пробках.

— Снега обещают. Это хорошо для вас, — заметил Николай Андреевич, не отрывая взгляда от дороги. — Свежий наст — это всегда плюс для скольжения.

Эрис кивнула, глядя на серую ленту шоссе.

— Да. Главное, чтобы ветер не поднялся. А то стрельбище снесёт.

Они ехали молча ещё некоторое время. Каждый думал о своём. Эрис прокручивала в голове план тренировок на неделю: интервальные забеги, работа над техникой конькового хода, отработка стрельбы в условиях нестабильной мишени... Но мысли постоянно возвращались к тёплой кухне, запаху пирогов и смеху отца.

— Ты там не перегори, — вдруг серьёзно сказал дед, нарушив тишину. Он мельком взглянул на внучку. — Знаю я этот взгляд. Вижу его у тебя с детства перед важными стартами. Ты сейчас вся там, на финише. Но путь к нему длинный. Шаг за шагом.

— Я знаю, дед. Я стараюсь.

Когда впереди показались знакомые ворота спортивного комплекса с эмблемой федерации биатлона, Эрис почувствовала привычное волнение. Здесь всё было другим: строгим, функциональным, пропитанным запахом талого снега и машинного масла от ратраков.

Николай Андреевич припарковал машину у административного корпуса.

— Ну что ж... Давай, дочь. Покажи им всем класс.

Он крепко пожал ей руку по-мужски, сильно и уверенно.

Эрис вышла из машины, закинула рюкзак на плечо и достала сумки из багажника. Ветер здесь действительно усилился и пробирал до костей.

Она обернулась к деду:

— Спасибо за выходные!

Тот кивнул:

— Будем ждать тебя после соревнований. И помни про подъём!

Эрис улыбнулась ему в последний раз и пошла по расчищенной дорожке к жилому корпусу. Впереди её ждал мир строгого режима и изнурительных тренировок. Но теперь у неё был запас тепла и силы, который она увезла с собой из дома в самом надёжном багаже — в своём сердце.

*****

Утро ворвалось в тишину лагеря резким, требовательным свистком тренера. Мир за окном был не просто белым — он был соткан из молочной мглы. Крупные, влажные хлопья снега валили так густо, что соседний корпус угадывался лишь по размытому жёлтому пятну фонаря.

Эрис вышла на старт одной из первых. В отличие от других, кто ёжился от холода и недовольно бурчал на погоду, она вдохнула этот влажный воздух с удовольствием. Для неё такая погода была вызовом. Снег скрадывал звуки, обострял другие чувства, заставлял концентрироваться.

— Группа, внимание! — гаркнул Виктор Петрович, стоявший на старте с рацией и секундомером. — Работаем в среднем темпе, три круга. Задача — отработка техники, а не скорость. Эрис, ты замыкающая, следишь за темпом группы.

Эрис лишь молча кивнула, пряча улыбку под высоким воротником. «Замыкающая». Как же.

Стартовый сигнал разорвал тишину. Группа лыжников рванула вперёд, оставляя за собой две глубокие, тёмные колеи на свежевыпавшем снегу. Первые пять минут Эрис действительно держалась в хвосте, оценивая темп и состояние трассы. Снег под лыжами был тяжёлым, липким, но она знала, как с ним работать.

Выждав момент, она плавно увеличила амплитуду толчка. Её движения были экономными и мощными. Она не рвала жилы, а словно перетекала из одного шага в другой. Группа начала понемногу отставать. Сначала на корпус, потом на десять метров.

— Эрис! Темп! — донесся раздражённый голос тренера по рации, закреплённой у неё на поясе.

Она не ответила. Она уже была в своём мире. Вокруг неё стеной стояла белая тишина. Снегопад усиливался с каждой минутой, превращая лес в сплошное белое марево. Ветви елей сгибались под тяжестью мокрого снега.

На последнем подъёме перед разворотом она оторвалась от группы окончательно. Оглянувшись назад, она увидела лишь смазанные цветные пятна курток где-то далеко внизу.

Чистое скольжение,— подумала она, чувствуя, как лыжи сами несут её вниз по склону.

Она проскочила разворотный флажок и пошла на второй круг в одиночестве. Это было упоительное чувство свободы. Но тут рация снова ожила.

— Эрис! Приказываю вернуться! Снег усиливается, видимость нулевая! Это не обсуждается!

Голос Виктора Петровича был непривычно резким и тревожным. Эрис посмотрела вверх. Небо стало почти чёрным от туч, а снег валил уже не хлопьями, а сплошной горизонтальной стеной, гонимый порывами ветра.

Она приняла решение мгновенно. Разворачиваться здесь было опасно — слишком крутой спуск. Она проехала ещё метров триста до более пологого участка и начала разворот «ёлочкой».

Встав на новый курс — обратно к базе — она почувствовала укол тревоги. Трасса должна была идти прямо вдоль опушки леса, а затем резко уходить вправо к стрельбищу. Но сейчас лес слева превратился в сплошную белую стену. Не было видно ни флажков, ни следов от ратрака.

Она остановилась, воткнув палки в снег. Мир исчез. Вокруг была только белая, клубящаяся мгла. Ветер усилился, бросая в лицо колючие крупинки снега.

Спокойно, — приказала она себе. - Ты просто сбилась с курса. Лес слева — значит, я иду правильно.

Она снова оттолкнулась палками и заскользила вперёд, стараясь держать максимально прямой курс.

Но через несколько минут паника начала подкрадываться снова. Она не видела базы. Не слышала голосов других спортсменов или шума ратраков. Только скрип собственных лыж и завывание ветра.

Она остановилась во второй раз и достала из кармана компас. Стрелка дрожала, но показывала верное направление — на юг, к базе.

Я иду правильно— попыталась убедить она себя, но голос в голове звучал неуверенно.

Снегопад превратился в настоящую метель. Видимость сократилась до нескольких метров. Эрис поняла, что она одна посреди бушующей стихии, и привычный мир со своими правилами и трассами перестал существовать.

Снегопад прекратился так же внезапно, как и начался. Будто кто-то там, наверху, гигантским щелчком выключил небесный душ. Ветер стих, и над лесом повисла абсолютная, звенящая тишина. Эрис остановилась, подняв лицо к небу. Тяжёлые тучи всё ещё висели низко, но теперь они были неподвижны, словно нарисованные на сером холсте.

Мир преобразился. Снегопад прекратился, оставив после себя картину невероятной, сказочной красоты. Каждая ветка ели, каждый куст был укутан толстым, пушистым слоем свежевыпавшего снега. Лес стоял, словно заколдованный. Не было ни лыжни, ни флажков, ни следов ратрака. Не было ничего, что напоминало бы о спортивном лагере и цивилизации. Только первозданная, дикая красота зимнего леса.

Эрис сняла перчатку и зачерпнула горсть снега. Он был лёгким и сухим, как пух.

Куда же идти?— мысль билась в голове, но уже без паники, а с холодным, аналитическим спокойствием. Рация молчала. Ни треска помех, ни голоса тренера. Мёртвая тишина.

Она решила довериться компасу и интуиции. Двигаясь на юг, она медленно скользила между деревьями. Лыжи утопали в свежем снегу, и каждый шаг требовал усилий. Это был уже не спорт, а борьба за выживание.

Вдруг Эрис замерла. Она резко втянула носом морозный воздух. К привычным запахам хвои, мороза и чистого снега присоединился ещё один. Едва уловимый, но такой родной и желанный — запах древесного дыма.

Сердце пропустило удар. Дым! Значит, где-то рядом люди!

Она пошла на запах, как по ниточке. Через несколько минут лесная чаща расступилась, и она выехала на небольшую, идеально круглую поляну. Посреди неё стояло зимовье.

Это была небольшая, но добротная изба из потемневших от времени и непогоды брёвен. Из жестяной трубы на крыше мирно вился сизый дымок, уходя вертикально вверх в неподвижный воздух.

Рядом с избой , под навесом, был сложен аккуратный штабель дров. Чуть поодаль Эрис заметила ещё одно строение — маленький сарай или баньку.

Эрис сняла лыжи и воткнула их в сугроб у крыльца. Она поднялась по скрипучим ступенькам и осторожно постучала в массивную деревянную дверь.

Тишина.

Она постучала снова, чуть громче.

— Эй! Есть кто живой? Я заблудилась! Я спортсменка из лагеря!

Ответом ей была лишь тишина зимнего леса. Но дым из трубы не прекращался. Кто-то был внутри.

Эрис нерешительно потянула за ручку двери. Дверь поддалась с лёгким скрипом.

— Здравствуйте! — её голос прозвучал неуверенно в тёмных сенях. — Можно войти? Я не враг... я просто... заблудилась.

Из глубины избы не донеслось ни звука, но Эрис чувствовала — там кто-то есть. И этот кто-то сейчас внимательно слушает её в этой оглушающей тишине.

Глава 2

Внутри избушки царил густой, пахнущий сушёными травами и смолой полумрак. Единственным источником света было небольшое окошко, через которое пробивался тусклый серый свет дня. Эрис застыла на пороге, не решаясь сделать шаг внутрь. Её глаза ещё не привыкли к темноте после ослепительной белизны леса.

Внезапно из самого тёмного угла, из-за массивной, закопчённой печи, донёсся низкий, утробный звук. Эрис вздрогнула и вжалась в дверной косяк. В следующее мгновение из темноты сверкнули две яркие, янтарно-жёлтые точки. Они не мигая уставились прямо на неё.

Медленно, с грацией, от которой захватывало дух, из-за печи вышло животное. Это была огромная кошка. Её густой мех был жёлто-коричневого цвета с тёмными, почти чёрными пятнами и полосами, что делало её идеальным призраком леса. Короткий, будто обрубленный хвост нервно подёргивался. Уши венчали характерные тёмные кисточки, а по бокам широкой морды топорщились пышные «бакенбарды».

Это была рысь.

Она не проявляла открытой агрессии. Её поза выражала скорее настороженное любопытство. Она склонила голову набок, изучая незваную гостью своими пронзительными, умными глазами. Эрис перестала дышать. Она слышала только стук собственного сердца, который, казалось, отдавался эхом по всей избушке.

«Не двигайся», — мысленно приказала она себе. — «Она просто охраняет территорию. Не провоцируй её».

Но тело не слушалось разума. Её рука, сжимавшая лыжную палку, дрогнула на миллиметр. Этого оказалось достаточно. В тот же миг выражение морды зверя изменилось. Любопытство сменилось холодной угрозой. Верхняя губа дёрнулась вверх, обнажая ряд острых зубов и длинные клыки. Из груди вырвалось глухое, утробное шипение, от которого кровь застыла в жилах.

Эрис окаменела. Каждая мышца в её теле напряглась до предела. Она стояла в абсолютной неподвижности, боясь даже моргнуть. Время растянулось в бесконечность. Секунды превратились в минуты. Минуты — в вечность.

Так прошло около двух часов. Эрис потеряла счёт времени. Её ноги налились свинцовой тяжестью, а спина начала ныть от неестественного напряжения. Но она не смела шелохнуться. Взгляд рыси был прикован к ней, не отпуская ни на миг.

Вдруг за её спиной раздался тихий, едва слышный скрип. Дверь распахнулась, впуская внутрь волну ледяного воздуха, которая обожгла её ноги даже сквозь плотную ткань термокомбинезона.

Рысь мгновенно среагировала на звук. Её уши повернулись в сторону двери, а взгляд метнулся от Эрис к входу. Шипение прекратилось так же резко, как и началось. Зверь припал к полу, его мышцы напряглись для прыжка... но он не прыгнул на Эрис. Он смотрел мимо неё.

Эрис почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с морозом снаружи. Кто-то стоял у неё за спиной.

— Не двигайся, девочка, — раздался низкий, чуть хриплый мужской голос. Голос был спокойным и властным, без тени удивления или страха. — Она не тронет тебя, пока ты не шевелишься.

Эрис хотела было обернуться или ответить, но голос остановил её:

— Тихо. Просто стой смирно.

Она услышала мягкие шаги за спиной. Человек прошёл мимо неё внутрь избушки. Это был высокий старик в длинной овчинной шубе и меховой шапке, надвинутой на самые глаза. Его седая борода была покрыта инеем.

Он не обращал на Эрис никакого внимания. Его взгляд был прикован к рыси.

— Ну-ну, Мурка, — ласково, но твёрдо произнёс он. — Свои.

Он сделал шаг к печи и взял с широкой полки небольшой кусок вяленого мяса на кости.

— На-ка вот... Иди на место.

Он бросил угощение в дальний угол избы. Рысь, не сводя глаз со старика и лишь коротко глянув на Эрис, бесшумно скользнула в темноту и принялась за еду.

Только теперь старик повернулся к Эрис. Он внимательно осмотрел её с ног до головы своим пронзительным, выцветшим взглядом.

— Заходи уж, коли пришла. Замёрзнешь на пороге-то.

Только сейчас Эрис поняла, что может двигаться. Ноги были как ватные, но она заставила себя сделать шаг внутрь и закрыть за собой дверь, отсекая холод внешнего мира и оставляя снаружи огромного лесного хищника и свои страхи.

Старик молча кивнул ей на широкую лавку у стены, застеленную старым, но чистым тулупом. Сам он, кряхтя, опустился на массивный табурет у стола. В избушке было жарко натоплено, пахло сушёной малиной, мятой и тем самым, живым теплом, что идёт от хорошо просушенных берёзовых дров.

Эрис села, всё ещё чувствуя дрожь в коленях — то ли от холода, то ли от пережитого страха. Она стянула шапку, и её тёмные, влажные от растаявшего снега кудри рассыпались по плечам. Рысь, которую старик назвал Муркой, уже свернулась в углу в огромный пушистый клубок и, казалось, задремала, лишь изредка приоткрывая один янтарный глаз.

— Спасибо вам огромное, — начала Эрис, голос её звучал хрипло после долгого молчания. — Я думала... я думала, она меня растерзает. Я даже дышать боялась.

Старик неторопливо налил из закопчённого котелка, стоявшего на печи, горячий травяной отвар в две деревянные кружки. Одну он подвинул к Эрис. Пар от неё пах чабрецом и чем-то смолистым.

— Мурка зверь умный, зря не нападает. Ты на её территорию без спросу вошла, вот она и показала, кто тут хозяин. А ты молодец, выдержку проявила. Не побежала. А то бы худо было.

Эрис обхватила кружку озябшими пальцами, чувствуя, как живительное тепло разливается по телу.

— Я... я даже не знаю, как вас благодарить. Я вообще не должна была здесь оказаться. Я заблудилась. У нас тут недалеко спортивный лагерь, я готовлюсь к соревнованиям...

Она говорила быстро, словно боялась, что её не дослушают. Ей хотелось объяснить всё: и про изнурительные тренировки, и про строгого тренера Виктора Петровича, и про то, что она — биатлонистка.

— Я спортсменка. Биатлон. Знаете? Это когда на лыжах бегут и стреляют по мишеням.

Старик слушал её внимательно, но его лицо оставалось непроницаемым. Он поднёс кружку к губам, отхлебнул отвара и вытер седые усы тыльной стороной ладони. В его выцветших голубых глазах не было ни капли узнавания.

— Лыжи... — задумчиво протянул он, глядя куда-то мимо неё. — Лыжи я видел. У порога лежат. Диковинные. Узкие больно, длинные. И палки странные.

Эрис воспрянула духом.

— Да! Это палки для конькового хода! А лыжи с карбоновым сердечником! У вас тут просто снегопад был жуткий, видимость нулевая, я с трассы сбилась...

Она осеклась. Старик смотрел на неё с тем же спокойным интересом, с каким минуту назад смотрела рысь. Он не понимал ни слова.

— Сбились? — переспросил он. — Трасса? Какая такая трасса?

Эрис почувствовала, как внутри всё холодеет.

— Ну... лыжня. По которой мы катаемся. Её ратраком укатывают.

Старик нахмурил густые брови.

— Рат... как? Не знаю таких слов. И одежа на тебе чудная. Тонка больно для зимнего лесу. В такой только до ветру сбегать, а не по тайге ходить.

Он постучал узловатым пальцем по её яркой спортивной куртке.

В избушке повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в печи и мурлыканьем рыси.

— Подождите... — голос Эрис дрогнул. — Вы хотите сказать... Вы не знаете про спортивный лагерь? Про биатлон?

Старик покачал головой.

— Я в этих краях всю жизнь охочусь. И отец мой охотился, и дед. И ни про какие лагеря не слыхивал. Тайга кругом да зимовья редкие. До ближайшей деревни верст сорок будет, если по прямой через урман идти.

У Эрис перехватило дыхание.

— Сорок километров? Но... но это невозможно! Лагерь должен быть совсем рядом, километров пять, небольше! Там вышки связи есть!

Старик пожал плечами.

— Вышки? Нет тут ничего такого. Лес да небо. И волки иногда воют по ночам.

Эрис посмотрела на свои руки, сжимавшие кружку так сильно, что побелели костяшки.

— Так вы говорите... вы никогда не слышали о биатлоне? О спортивных соревнованиях?

— Нет, дочка. Не слышал. У нас тут другие соревнования — кто силки на соболя лучше поставит да кто лося на гону возьмёт.

Эрис подняла на него глаза, полные растерянности и зарождающегося ужаса.

— А как далеко отсюда... ну... вообще цивилизация? Город какой-нибудь? С людьми?

Старик задумался, глядя в маленькое окошко на серое небо.

— До людей путь неблизкий. Сначала до заимки Фрола идти дня два-три надо, а там уж и до тракта рукой подать. Но это если погода позволит и зверь не тронет.

«Два-три дня...» — пронеслось в голове у Эрис. — «Это же... это же бред какой-то».

Она посмотрела на старика. Он был абсолютно серьёзен. В его мире не существовало ни секундомеров, ни мишеней, ни спортивных баз. В его мире была только тайга, его рысь Мурка и вечная тишина заснеженного леса.

И Эрис впервые за всю свою жизнь почувствовала себя не спортсменкой-чемпионкой, а маленькой, потерявшейся девочкой в огромном и совершенно незнакомом мире.

Эрис поставила кружку на стол, руки её дрожали. Нужно было взять себя в руки. Нужно было найти хоть какую-то логику, хоть одну точку опоры в этом безумии.

— Меня зовут Эрис, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — А вас как зовут?

Старик кивнул, словно это было самым естественным делом — знакомиться посреди тайги.

— А меня кличут Савелием. Савелий я.

Эрис на секунду прикрыла глаза, собираясь с мыслями. В её мире не было просто Савелия. Были имена и отчества.

— А по отчеству? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Как Вас по отчеству?

Савелий нахмурился. Морщины на его лбу стали глубже. Он непонимающе посмотрел на девушку, словно она задала вопрос на чужом, незнакомом языке.

— По отчеству? — переспросил он медленно, будто пробуя слово на вкус. — Не понимаю. Савелий я. И отец мой был Савелий. И дед. А другого имени нам не надобно.

Эрис почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с морозом за окном.

Просто имя. Без отчества.

В её голове, словно в калейдоскопе, начали бешено вращаться фрагменты пазла.

Сорок верст до заимки

Не слыхал про лагеря.

Диковинные лыжи.

Чудная одежа.

Нет тут ничего такого

И это простое, архаичное Савелий.

— Подождите... — прошептала она, и голос её сорвался. Она вскочила с лавки, чуть не опрокинув кружку. Рысь в углу приоткрыла один глаз, но, увидев, что угрозы нет, снова лениво зажмурилась. — Вы... вы говорите как... как в книгах. Сорок вёрст. Не километров. Вёрст!

Савелий спокойно помешивал угли в печи кочергой. Его невозмутимость бесила и пугала одновременно.

— А как ещё-то? Верста она и есть верста. Мера длины.

— Но это же... это же старина! Так не говорят уже сто лет! И одежда! Ваша шуба... она же из натурального меха! И печь! У вас нет ни света, ни телефона! Ни рации! Как вы вообще здесь живёте?!

Её голос сорвался на крик. Эрис чувствовала, как к горлу подкатывает истерика. Это было слишком. Слишком нереально.

Савелий выпрямился и посмотрел на неё своим тяжёлым, выцветшим взглядом. В нём не было ни удивления, ни сочувствия. Только вековое спокойствие человека, для которого мир всегда был таким.

— Живу как все. Дрова рублю, зверя бью, избу топлю. Чего ж тут непонятного?

Эрис схватилась за голову.

— Непонятно?! Всё непонятно! Я... я не могу быть здесь! У меня завтра тренировка! У меня соревнования через неделю! Я... я Эрис! Я из спортивного лагеря! Меня родители искать будут! Мама!!!

Она метнулась к двери и рывком распахнула её. Снаружи всё так же простирался бесконечный, нетронутый лес. Ни следа лыжни. Ни звука подъезжающей машины. Только тишина.

Она захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, глядя на старика широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

— Вы не понимаете... Я не могу здесь быть. Это какая-то ошибка. Это розыгрыш? Где камеры? Где съёмочная группа?!

Савелий лишь покачал головой и снова сел на табурет.

— Ты присядь, дочка. Отвару выпей, он с пустырником, успокаивает.

И тут Эрис поняла. Это не розыгрыш. Этот человек не актёр. Он настоящий. Его мир настоящий.

Фрагменты пазла сложились в жуткую, невозможную картину.

«Параллельный мир».

Слово вспыхнуло в сознании огненной надписью.

Отрицание рухнуло под тяжестью фактов.

— Нет... нет-нет-нет... — она сползла по двери на пол, обхватив колени руками. — Этого не может быть. Так не бывает. Это сон. Я просто ударилась головой и лежу сейчас в сугробе...

Мурка подняла голову и издала низкий, утробный звук, похожий на вздох. Она посмотрела на бьющуюся в истерике девушку с чисто кошачьим недоумением: «И чего шумит? Тепло, сытно...».

Савелий же оставался невозмутим. Он видел подобное и раньше? Или для него это было в порядке вещей — заблудшие души из других миров? Он молча взял с полки деревянную ложку и начал что-то помешивать в небольшом котелке, висевшем над огнём. Запахло варёным мясом и травами.

Его спокойствие было страшнее любого крика. Оно подтверждало ужасную правду: пути назад нет. Она здесь. В другом мире.

Эрис сидела на полу и смотрела на свои яркие спортивные штаны, на свои лёгкие ботинки, на свою куртку с логотипом спонсора... Всё это казалось ей теперь чужим, инопланетным снаряжением.

Принятие обрушилось на неё ледяной волной.

Она одна.

В другом мире.

И никто не знает, где её искать.

Глава 3

Истерика отняла у Эрис все силы. Слёзы высохли, оставив после себя солёный привкус на губах и звенящую пустоту в голове. Тело налилось свинцовой тяжестью, а веки стали неподъёмными. Она смутно помнила, как Савелий, всё такой же невозмутимый, помог ей подняться с пола, уложил на широкую лавку, подсунув под голову подушку, пахнущую сеном, накинул на её плечи тяжёлую овчинную шубу, пахнущую дымом и зверем. Мурка подошла, ткнулась ей в бок мокрым носом и, убедившись, что странная гостья больше не шумит, свернулась рядом, излучая живое тепло.

Эрис провалилась в сон без сновидений, а потом её начали мучить обрывочные, тревожные видения. Она снова бежала по лыжне, но снег под ногами превращался в чёрную воду, а мишени вдалеке обретали лица — лицо тренера, лицо отца, лицо Савелия. Они что-то кричали ей, но их голоса тонули в завывающей метели. Она пыталась стрелять, но винтовка в её руках становилась тяжёлой, как бревно.

Проснулась она от запаха. Не запаха дыма или трав, а запаха чего-то съестного, простого и сытного. В избушке было светло. Солнечные лучи пробивались сквозь маленькое окошко, играя пылинками в воздухе. Эрис лежала на лавке, укрытая всё той же шубой. Мурки рядом не было.

Савелий сидел за столом и ел из деревянной миски густое варево. Он молча кивнул ей и подвинул вторую миску, от которой шёл пар.

Эрис села. Голова была ясной и пустой. Паника ушла, уступив место холодной, расчётливой решимости. Она не дома. Это факт. Кричать и отрицать реальность бессмысленно. Нужно выживать.

-Мне... Мне нужно...- начала она, сбиваясь и краснея.

-А..-понял старик- по дорожке, я прочистил...

Эрис встала, одёрнула куртку и вышла из избушки.

*****

Когда она вернулась, Савелий все ещё ел. Он опять молча кивнул ей на миску.

Она взяла ложку.

— Спасибо.

Савелий кивнул и продолжил есть. Некоторое время тишину нарушал только стук ложек о дерево.

— Савелий... — начала Эрис, когда с едой было покончено. Голос её был спокоен. — Расскажи мне о вашем мире.

Старик вытер усы тыльной стороной ладони и внимательно посмотрел на неё. Он не стал спрашивать «зачем» или «почему». Он просто начал говорить, словно рассказывая старую сказку.

— Край наш велик и суров. На восходе лежат земли Великого Князя Всеволода Ярославича. Правит он твердой рукой, а чтоб земли держать, ставит в уделы своих Наместников — бояр верных да воевод. Те собирают дань для княжьей казны да суд творят от его имени.

Эрис слушала внимательно, сопоставляя услышанное с обрывками знаний из школьной истории.

— Но мир наш не един, — продолжал Савелий, и его голос стал жёстче. — За рекой Кумой лежат земли Ерва Унху . А южнее — Дикое Поле, откуда приходят кочевники на быстрых конях. И нет покоя на границах.

—У вас война? — тихо спросила Эрис.

— Вечная война, — кивнул старик. — То набег на посады, то усобица между князьями за ярлык на княжение. То наместник возомнит о себе лишнего и поднимет бунт против Великого Князя.

Он замолчал, глядя в огонь.

— А что бывает с теми... кого берут в плен во время набегов? — Эрис задала вопрос осторожно.

Савелий тяжело вздохнул.

— По-разному бывает. Мужчин крепких да молодых часто в полон уводят. Кого на рудники княжеские отправляют али на ладьи веслом ворочать до смерти. А баб молодых да девок продают... в рабство, в чужедальние страны заморские.

Слово «рабство» ударило Эрис как пощёчина. В её мире это было страшной сказкой из учебников истории. Здесь это была реальность.

Она молчала долго, переваривая услышанное. Мир с княжествами и наместниками был ей понятен по книгам. Но мир, где людей продают как скот...

Вместе с ужасом пришло и понимание своего места здесь. Она не просто заблудившаяся спортсменка. Она — из другого мира в диком и опасном месте.

Эрис подняла глаза на Савелия. Старик смотрел на неё с мудрым спокойствием, ожидая её решения.

— Я останусь здесь у Вас до весны, — твёрдо сказала она.

Савелий не удивился.

— Оно понятно, зима ещё долго будет. Одной тебе в тайге не выжить.

— Я не буду обузой, — продолжила Эрис, и в её голосе зазвучали знакомые стальные нотки — нотки спортсменки перед стартом. — Я сильная. Я умею работать руками и не боюсь труда. Я помогу по хозяйству: буду дрова колоть, воду носить, еду готовить... А когда сойдёт снег, пойду в город, к людям.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты научишь меня жить здесь?

Савелий долго смотрел на неё, словно оценивая её силу духа не хуже тренера на отборе. Потом его губы тронула едва заметная усмешка.

— Дров-то я и сам наколоть могу. А ты... Ну что ж, Бери на себя бабские хлопоты. До весны говоришь? Ну ... Поживем...увидим... Как ты справишься.

Эрис впервые за всё это время улыбнулась в ответ — искренне и с вызовом.

— Ты удивишься, старик.

Решение было принято. Она переждёт зиму здесь, в этой избушке на краю света. Она научится жить по законам этого мира. А весной она найдёт свой путь домой... или построит новый дом в этом мире..

Дни потянулись за днями, похожие друг на друга, как снежинки в метели, но для Эрис каждый из них был маленькой победой.

Утро начиналось с печки. Она научилась разжигать огонь, топить воду из снега, стирать вещи в щелочной воде.

Сначала руки, привыкшие к лёгким лыжным палкам, горели от непривычной работы, а плечи ныли. Но уже через неделю она научилась тонко щипать лучины топором, попадать точно в цель, и звонкий стук раскалываемого полена стал для неё такой же привычной музыкой, как раньше — скрип лыж по насту.

Уборка в зимовье не вызывали у неё трудностей. Она с усердием, достойным олимпийской медали, натирала до блеска закопчённые котлы, перетряхивала старые тулупы и наводила порядок в небольшом погребе, где на леднике хранились запасы мяса и рыбы.

Она даже подружилась с Муркой. Та разрешала иногда себя гладить, не сводя с Эрис своих янтарных глаз.Выкормленная и воспитанная Савелием практически с рождения она доверяла людям, но звериные инстинкты не давали расслабиться полностью

А вот с готовкой у Эрис дело не заладилось. Попытка сварить похлёбку по памяти, как готовила мама, закончилась полным фиаско: крупа слиплась в один несъедобный ком, а мясо осталось жёстким, как подошва. Савелий лишь хмыкал в усы, молча отодвигая от себя её кулинарные «шедевры», и брал бразды правления на себя. Эрис сдалась и безропотно приняла роль помощницы: чистила овощи, перебирала ягоды и подавала старику нужные ингредиенты.

Настоящий триумф случился когда девушка напросилась с Савелием на охоту. Старик долго сомневался, а потом сдался и решил проверить, на что способна эта странная девица с её «диковинными» понятиями. Он протянул ей свой старенький, отполированный годами лук — тяжёлый, неуклюжий. и они встав на лыжи, пошли в лес.

— Вон, на сосне сидит, — тихо сказал он, кивнув на верхушку высокой ели. — Белка. Рыжая. Шкурка добрая.

Эрис взяла лук. Он был непривычно тяжёлым, она встала ровно, подняла его перед собой, положила стрелу и натянула тетиву, прищурилась, оценивая расстояние и траекторию. В голове всплыли тысячи часов на стрельбище: «Дыхание ровное... Сердце под контроль... Выдох...».

В этот момент Эрис не думала о том, что попав в милое существо, она лишит его жизни. Скорее в ней зажёгся чисто спортивный интерес: попадет или промажет?

-Это просто мишень. Мишень, которую я должна поразить.

Свист летящей стрелы разорвал лесную тишину. Эрис опустила лук. Савелий крякнул и полез под дерево. Через минуту он вернулся, держа в руке добычу. На белке не было ни единой лишней царапины.

— Однако... — только и смог вымолвить старик, разглядывая аккуратное отверстие. — Ты это... с закрытыми глазами, что ли?

С того дня отношение Савелия к ней изменилось. Он больше не смотрел на неё как на обузу.

Вечерние разговоры у печи стали длиннее и теплее. Поначалу Савелий был немногословен, отделывался короткими «да» и «нет». Но постепенно ледяная стена его замкнутости начала таять.

Именно у живого огня, слушая треск поленьев, Эрис узнала его историю.

— Жена моя... Аграфеной звали. Красавица была. Тихая. Умерла давно... От лихоманки сгорела за три дня.

Он говорил это глухо, глядя в огонь, словно видел там её лицо.

— А дети-то у тебя есть? — осторожно спросила Эрис однажды, поглаживая Мурку по тёплому боку.

Лицо старика на мгновение смягчилось.

— Есть двое. Старший, Савелий... Он по торговой части пошёл. В посаде живёт, верстах в ста отсюда, у тракта. Женат уже, дети есть... Внуки мои. Я ему меха отвожу по весне, он их в лавке продаёт да на ярмарку возит. Хозяйственный он... весь в мать.

В голосе звучала гордость.

— А младший?

Савелий нахмурился, и в его глазах мелькнула тревога.

— Младший...Гордей. В дружине он. У Наместника в десятниках ходит.

Он замолчал, подбрасывая полено в печь.

— Давно вестей от него нет. Смута там у них какая-то... Говорят, Князь с Наместником не ладят. Боюсь я за него... Молодой ещё, горячий.

Эрис слушала его и понимала: за этими простыми словами скрывается огромная отцовская любовь и страх за сына, который сражается в мире интриг и войн, о которых она читала только в исторических романах. И этот мир был для Савелия такой же реальностью, как для неё — огни большого города и шум стадионов.

*****

С приходом весны лес начал меняться. Снег стал рыхлым, ноздреватым, а на южных склонах холмов появились первые, ещё робкие проталины. Воздух пах по-особенному — влажной землёй, талым снегом и чем-то неуловимо сладким, обещающим скорое пробуждение природы. Для охотников это означало одно: сезон окончен.

— Конец промыслу, — сказал однажды Савелий, осматривая свежие следы на подтаявшем насте. — У зверя мех уже не тот. Линяет. Шкурка ценности не имеет.

Кладовая зимовья была полна. На широких полках, тщательно очищенные и высушенные, лежали драгоценные трофеи: тёмные, бархатистые шкурки соболя, рыжие и серебристые — лисицы, и множество беличьих, которые шли на обмен и на заплатки. Но это было лишь сырьё. Чтобы превратить мёртвую шкуру в ценный товар, с которым можно было ехать к Савелию младшему, требовалась долгая и кропотливая работа.

Их совместная охота сменялась работой в избе. Эрис с головой ушла в новый для себя процесс — выделку меха. Савелий оказался строгим, но терпеливым учителем.

— Главное — не торопись, — наставлял он, раскладывая на выскобленном столе инструменты: тупой железный скребок на деревянной ручке, заострённый нож-скобель и несколько деревянных клиньев. — Порвать шкуру легко. А вот сохранить её красоту — искусство.

Процесс начинался сразу после того, как добыча была освежёвана.

Мездрение.Это была самая тяжёлая часть работы.

-Сними с мездры всё, — говорил Савелий. Эрис брала скребок и начинала аккуратно счищать с внутренней стороны шкуры остатки жира, мяса и плёнок. Нужно было снять весь этот слой, не повредив при этом корни волос. Это требовало огромной физической силы и ювелирной точности. Руки быстро уставали, но Эрис упрямо продолжала, пока шкура не становилась идеально чистой и белой.

Очищенные шкурки складывались в деревянную кадку с водой. Савелий добавлял туда золу и соль.

-Пусть отмокнут. Грязь и кровь отойдут— объяснял он. Через несколько часов Эрис тщательно промывала каждую шкурку в нескольких водах, пока вода не становилась абсолютно чистой.

Затем наступал самый важный этап для придания шкуре мягкости и эластичности.

Савелий готовил специальный раствор в отдельном деревянном чане. В воду он добавлял овсяную или ржаную муку, соль и иногда немного дрожжей.

Квасить будем — говорил он. — Шкура должна пропитаться этим раствором, чтобы стать мягкой, как девичья кожа. Шкурки погружались в эту «болтушку» на несколько дней. Эрис следила за процессом, периодически помешивая раствор.

Через несколько дней шкурки вынимались из кваса, отжимались и помещались в тёплый отвар ивовой и дубовой корв на сутки.

А чтобы мех не был сухим и ломким, его нужно было пропитать жиром. Савелий использовал смесь из перетопленного сала, рыбьего жира и берёзового дёгтя.

Эрис втирала эту мазь в мездру, разминая шкуру руками до тех пор, пока она не становилась мягкой и кремовой на ощупь.

Финальным этапом была сушка. Вдвоём они натягивали влажную шкуру на специальную деревянную раму (правилку) и сушили её в тени, в хорошо проветриваемом месте. А затем начиналась самая монотонная работа — Эрис часами мяла, тянула и теребила высохшую шкуру руками, разбивая её до тех пор, пока она не становилась невероятно мягкой и пушистой.

Вечером, сидя у печи с очередной шкуркой в руках, они разговаривали. Темы стали глубже.

— Ты вот говоришь: «спорт», «соревнования», — как-то сказал Савелий, подбрасывая полено в огонь. — А что это? Зачем бежать наперегонки без нужды? От зверя не убежишь так.

Эрис задумалась.

— Это... это не от зверя бегут. Это человек с человеком соревнуется. Кто быстрее, кто сильнее, кто точнее. Это чтобы дух закалить. Чтобы знать предел своих сил.

Савелий хмыкнул:

— Дух закаляют по-другому. Когда один в тайге против метели стоишь. Или когда зверя бьёшь не ради забавы, а чтобы выжить.

— А война? — тихо спросила Эрис. — Твой сын Гордей... он ведь убивает людей?

Лицо старика помрачнело.

— Война — это не спорт. Там нет правил. Там либо ты, либо тебя. Он защищает землю свою и князя своего. Это его долг.

Весна вступала в свои права всё увереннее. Снег почти сошёл с поляны перед зимовьем, обнажив тёмную, мокрую землю. Птицы пели громче и радостнее.

Однажды утром Эрис проснулась от странных звуков. Она вышла на крыльцо и замерла. Лес гудел от пения птиц и шума талой воды. Воздух был тёплым.

Савелий стоял у поленницы, глядя на яркое солнце.

— Всё, — просто сказал он. — Зиму пережили.

Элис посмотрела на свои руки — огрубевшие от работы с колуном и шкурами, но сильные. Она посмотрела на старика, который стал ей почти родным за эти месяцы.

— Да... пережили.

Пора было собираться в путь. Пора было решать, что делать дальше.

Глава 4

Весна ворвалась в тайгу не только звоном ручьёв и гомоном птиц, но и светом. Дни становились длиннее, и солнце, ещё не жаркое, но уже по-настоящему весеннее, подолгу висело над лесом, заливая всё вокруг мягким, золотистым сиянием. Для Эрис, привыкшей к зимнему графику, где светлое время суток было полностью подчинено работе, эти долгие дни стали настоящим испытанием. Появились пустоты, которые нужно было чем-то заполнить.

Она начала уходить в лес одна. Не на охоту — Савелий строго-настрого запретил ей брать с собой лук, — а просто гулять. Она бродила по опушке, где снег уже почти сошёл, и из-под влажной, прелой листвы пробивались первоцветы: лиловые стародубки, молочно белые кандыки, ярко желтые ветренницы. Воздух был пропитан запахом влажной земли и смолы.

В один из таких дней она вышла к старой, поваленной сосне. Она села на её ствол, отполированный ветрами и временем, и закрыла глаза. В памяти сами собой всплыли лица родителей. Вот мама на кухне, в фартуке, испачканном мукой, ставит в духовку пирог. Вот отец, в своей любимой фланелевой рубашке, читает газету в кресле. Запах дома. Тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов.

По щеке Эрис скатилась слеза. Она быстро смахнула её ладонью. Но тоска по дому была физически ощутимой, как тупая боль где-то под рёбрами. Она здесь уже несколько месяцев, но так и не привыкла к мысли, что никогда их больше не увидит.

— Гуляешь? — раздался за спиной знакомый голос.

Эрис вздрогнула и резко обернулась. Савелий стоял в нескольких шагах от неё. В руках у него была связка свежих ивовых прутьев — он плел новые ловушки для рыбы.

— Да... тут так тихо. Хорошо думается, — быстро ответила Эрис, отворачиваясь и делая вид, что поправляет рукав.

Савелий ничего не сказал. Он просто подошёл и сел рядом на ствол. Он тоже молчал, глядя на лес. Он всё понимал без слов.

Прошла ещё неделя. Подготовка к дороге шла полным ходом. Кладовая была забита мехами до отказа.

— Пора собираться, — сказал Савелий за ужином. — Дорога неблизкая. До посада Савелия-младшего дней пять пути будет.

Эрис кивнула.

— Я готова.

Савелий внимательно посмотрел на её спортивный костюм.

— А вот с этим беда. В таком виде тебя за чужинку сразу признают. А чужаков в посаде не жалуют. Могут и стражу кликнуть.

Он встал и ушёл в сени. Вернулся он с большим свёртком из грубого полотна.

— Вот. Это Аграфены моей... покойной жены. Сарафан да рубаха. Примерь-ка.

Эрис развернула ткань. Тёмно-синий сарафан из плотной шерсти был расшит по подолу и рукавам простым геометрическим узором из красных ниток. Льняная рубаха под ним была белоснежной.

Она переоделась за печью. Сарафан оказался ей немного велик в груди и талии — Аграфена была женщиной стройной, но крупнее Эрис, — но в целом сидел неплохо.

Савелий оглядел её с ног до головы, одобрительно хмыкнул:

— Ну вот... Теперь ты на девку похожа, а не на воина заморского. Только вот волосы... Слишком они у тебя... диковинные.

Он достал из сундука простое очелье без украшений и вышивки и шаль с кистями.

— Вот это повяжи. Так все девки ходят.

Эрис неловко надела очелье, сдвинула его на лоб. Из медного зеркала на неё смотрела незнакомка — высокая, стройная девушка с печальными глазами в простом деревенском наряде.

Дорога до заимки Фрола заняла два дня. Это была уже не просто охотничья тропа, а разбитый весенний тракт. Грязь чавкала под ногами, но солнце грело по-летнему.

Ночевали под открытым небом, нарубив лапника и разложив его возле костра.

Заимка Фрола оказалась не одинокой избушкой, а небольшой деревней дворов в двадцать, притулившейся у излучины реки. Дома были добротные, срубленные из толстых брёвен. На улицах играли дети, несмотря на прохладу.

Фрол оказался здесь старостой — крепким мужиком с окладистой русой бородой. Он встретил их на околице.

— Савелий! Гость дорогой! А я уж думал, ты до лета в своей берлоге просидишь!

Они обнялись по-мужски крепко.

В доме у Фрола было шумно и людно: пахло щами и свежим хлебом. Пока женщины накрывали на стол, Савелий с Фролом ушли в горницу — «о делах потолковать».

Эрис сидела в углу на лавке, чувствуя себя неловко под любопытными взглядами хозяйки и её дочерей.

Вскоре зашли мужчины. Фрол довольно крякал:

— Добрый товар! Добрый! За такой товар я вам не просто лошадь дам, а Умницу! Она у меня самая резвая и послушная кобыла в деревне!

Расплатившись несколькими отборными соболиными шкурками, они стали обладателями крепкой телеги и гнедой кобылы Умницы.

Выехали на следующее утро. Весенний лес по обе стороны тракта был наполнен жизнью: пели птицы, где-то вдали стучал дятел.

Эрис сидела в телеге на соломе, укутав ноги овчинным тулупом. Савелий шёл рядом с телегой, держа вожжи.

Дорога была долгой и монотонной. Эрис смотрела на проплывающий мимо лес и снова думала о доме.

«Мама сейчас, наверное, сажает рассаду на подоконнике... А папа готовит грядки...»

Слёзы снова навернулись на глаза. Она отвернулась, чтобы Савелий не заметил её слабости.

— Ты чего притихла? Не укачало? — спросил старик, не оборачиваясь.

— Нет... Просто... я вспомнила своих родителей. Как они там? Знают ли они вообще... что со мной случилось?

Савелий помолчал минуту, потом сказал ровным голосом:

— Не знают. И никогда не узнают. Такова судьба наша — жить там, где мы есть сейчас.

Его слова были жестоки, но справедливы. Эрис вытерла слёзы и выпрямилась.

— Ты прав... Прости. Я справлюсь.

Савелий кивнул:

— Я знаю, что справишься. Ты сильная. Сильнее многих мужиков, что мне встречались.

Он причмокнул губами:

— Н-но, Умница-а! Шевелись!

Телега со скрипом покатилась дальше по весеннему тракту — навстречу неизвестности и встрече с человеком по имени Савелий-младший.

*****

Дорога до посада, вопреки опасениям Савелия, прошла на удивление спокойно. Весеннее солнце подсушило тракт, и телега катилась легко, лишь изредка переваливаясь через глубокие колеи, наполненные талой водой. Умница, послушная и мудрая кобыла, шла ровным, размеренным шагом, словно понимая важность их путешествия. За всё время пути им не встретилось ни хищного зверя, вышедшего к дороге, ни лихих людей, что, по словам Савелия, было большой удачей.

Мир вокруг менялся. Дикий, непроходимый лес, окружавший зимовье, постепенно редел, уступая место светлым берёзовым рощам и распаханным полям. На горизонте всё чаще стали появляться дымы — верный признак человеческого жилья. Одиночество тайги сменялось ощущением близости большого мира.

И вот на третий день пути они начали встречать людей. Сначала это был одинокий путник в лаптях и потрёпанном армяке, который почтительно поклонился им, сняв шапку. Затем им навстречу проскрипела телега, гружённая мешками с зерном. Возница, бородатый мужик, окинул их цепким взглядом, но ничего не сказал.

Эрис с жадным, почти болезненным интересом всматривалась в эти лица. Она пыталась найти хоть какую-то зацепку, хоть один элемент, который помог бы ей определить время. Но всё было тщетно.

Одежда людей была странной смесью эпох. На одном были порты из грубого сукна и лапти, словно сошедшие с картины о Древней Руси. На другом — сапоги из мягкой кожи и кафтан с рядом медных пуговиц, которые вполне могли бы быть модными и в веке восемнадцатом. Никаких джинсов, кроссовок или синтетических курток. Только домотканая шерсть, лён и кожа.

Повозки были в основном деревянными, на массивных колёсах со спицами из цельного дерева. Лошади — крепкие, низкорослые, не похожие на спортивных скакунов её мира.

— Савелий... — тихо позвала Эрис старика, когда очередная группа путников скрылась за поворотом. — Скажи... а какой сейчас год? Или... какое имя у вашего главного Князя?

Савелий дёрнул вожжи, подгоняя Зорьку.

— Год? Тысяча семьсот пятидесятый от сотворения Мира нашего. А Князь — я ж говорил тебе Всеволод Ярославич. Правит крепко.

Эрис прикусила губу. Имена были похожи на исторические, но год.... как понять какой здесь век. Все что она знала из древней истории - здесь не укладывалось в хронологию.

Она смотрела на людей у дороги: женщины в платках и длинных сарафанах, мужчины в картузах и шапках. Они несли корзины, вели за собой коз, везли дрова. Их жизнь была простой и суровой, полностью подчинённой смене времён года.

В какой-то момент Эрис поймала себя на том, перестала искать аналогии. Она перестала пытаться втиснуть этот мир в рамки своей логики и своего знания истории. Это было бесполезно.

«Это не прошлое», — мысль пришла внезапно и принесла с собой странное спокойствие. — «Это не реконструкция и не исторический парк. Это... параллельный мир».

Слово «параллельный» больше не пугало её так, как в первый день в зимовье. Оно стало просто констатацией факта. Как факт того, что солнце встаёт на востоке или что снег зимой холодный.

Она окончательно приняла правила игры этой реальности. Она больше не Эрис из спортивного лагеря. Она — девушка в сарафане покойной Аграфены, которая едет в телеге к своему... пусть будет «родственнику», чтобы пережить весну и найти своё место в этом новом для неё мире.

Эта мысль принесла облегчение. Внутренняя борьба закончилась. Теперь нужно было просто жить.

К вечеру пятого дня на горизонте показался посад. Сначала это была лишь тёмная полоса на фоне закатного неба, но по мере приближения она распадалась на частоколы, крыши домов и кроны деревьев. В воздухе запахло дымом от сотен печей, а тишину нарушил отдалённый гул — шум большого скопления людей.

Они почти приехали.

*****

Посад встретил их гулом, запахом дыма из труб многочисленных строений, молодой травы, просыхающей под весенним солнцем земли и навоза.

Это был не город в привычном понимании Эрис, а большое, разросшееся село, обнесённое высоким деревянным частоколом. Улицы были вымощены не асфальтом, а плотно утоптанной землёй, по которой текли мутные ручьи талой воды. Повсюду сновали люди: бабы с коромыслами, мужики, ведущие под уздцы лошадей, снующая туда-сюда детвора.

Савелий уверенно правил телегой через лабиринт узких улочек, пока не остановился у крепкого, двухэтажного дома, стоявшего на углу. Нижний этаж был сложен из мощных, потемневших от времени брёвен, а верхний — из более светлого тёса. Над широким крыльцом висела резная вывеска: «Торговый ряд».

— Приехали, — тихо сказал старик и тяжело спрыгнул с телеги.

Эрис неловко спустилась с телеги, оправляя сарафан. Сердце её колотилось где-то в горле.

Дверь дома распахнулась, и на высокое крыльцо вышел мужчина. Он был очень похож на Савелия-старшего, но выглядел иначе: моложе, чище, опрятнее. На нём была добротная рубаха из тонкого льна, подпоясанная шёлковым кушаком, а на ногах — мягкие кожаные сапоги. Волосы и борода были аккуратно подстрижены. Это был Савелий-младший. Ему явно за сорок, но выглядел он моложе отца из-за более спокойной и сытой жизни.

— Батя! — его голос был густым и радостным. — Неужто ты? А мы уж и не ждали так рано!

Он сбежал с крыльца и обнял отца. В этом объятии было всё: и сыновья любовь, и уважение, и немой вопрос о том, почему отец не предупредил о приезде.

— Сынок... — Савелий-старший похлопал его по спине. — Вот, добрались. Умницу вот у Фрола взяли.

Савелий-младший наконец обратил внимание на телегу и на Эрис, которая стояла рядом, опустив глаза в землю.

— А это кто ж такая будет? — его взгляд стал цепким, оценивающим. — работницу мне привёз, что ли? Молодая больно.

Старик усмехнулся в усы.

— Родственница это. Дальняя. Эрис. Сирота она. Приютить бы надо.

Савелий-младший нахмурился.

— Сирота? А имя-то какое чудное... Эрис. Не слыхал я такого имени.

— Имя греческое, родителем данное— спокойно ответил отец. — Означает «борьба». Видать, судьба у неё такая — бороться.

Эрис подняла глаза и встретилась взглядом с Савелием-младшим. В его глазах читалось любопытство, но не было ни капли враждебности.

— Ну что ж... — он кивнул. — Раз родственница, то милости просим. В тесноте, да не в обиде.

В этот момент дверь снова распахнулась, и на крыльцо вышла женщина. Это была жена Савелия-младшего, Аксинья. Полная, статная женщина с добрым лицом и живыми, умными глазами. На ней был нарядный повойник и яркий передник.

— Савушка! Батюшка! — воскликнула она. — А я гляжу в окно — телега знакомая! А это кто ж с вами? Девушка какая...

Её взгляд упал на Эрис.

— Ой, да ты вся с дороги-то! Пошли-пошли в дом! У меня как раз щи на печи томятся да пироги с капустой!

Она сбежала по ступенькам и, не слушая возражений, взяла Эрис под руку.

— Пойдём, милая, на женскую половину. Отдохнёшь с дороги, умыться дам. А мужики пусть сами разгружаются да разговоры говорят.

Эрис благодарно посмотрела на женщину и позволила себя увести.

Женская половина дома была чистой и тёплой. Пахло сушёными травами, развешанными под потолком, воском и свежей выпечкой. В красном углу тускло горела лампада перед иконами.

Аксинья усадила её на лавку у окна.

— Ты не тушуйся так. Мы тут люди простые. Расскажи лучше, откуда ты будешь? Как тебя угораздило с моим свекром-то связаться?

Эрис растерялась от такого напора и прямоты.

— Я... я издалека. Из-за Каменных гор я родом.

Это была версия, которую они со стариком придумали по дороге.

Аксинья всплеснула руками:

— Ох ты ж! Далече! А семья-то есть?

Эрис опустила голову.

— Нет... никого не осталось. Потому и пошла я... куда глаза глядят. А дед Савелий приютил.

Агафья тут же сменила тон на сочувствующий.

— Сиротинушка ты наша... Ну ничего-ничего. У нас тут не пропадёшь. У нас семья большая, дружная.

В этот момент в горницу вбежали дети: девочка лет двенадцати и два мальчика помладше. Они с любопытством уставились на Эрис.

— А это кто? — пискнул младший.

— Цыц! — шикнула на них мать. — Это ваша троюродная сестра будет. Эрис. Прошка, Микула! Тащите воды для умывания! А ты, Варвара, покажи гостье горницу!

В доме Савелия-младшего кипела жизнь. Внизу располагалась просторная торговая лавка: полки были заставлены глиняной посудой, мотками ткани, связками кож и скобяными изделиями. Пахло воском для полировки и чем-то пряным.

А наверху шла своя жизнь: женская половина была царством порядка и уюта. Эрис чувствовала себя вымотанной дорогой и непривычной ролью «родственницы», но тепло этого дома и искренняя доброта Аксиньи начали понемногу растапливать лёд в её душе.

Она была здесь чужой с непривычным для них именем. Но впервые за долгое время ей показалось, что она нашла место, где можно просто перевести дух перед тем, как снова вступить в борьбу за свою судьбу.

Глава 5

Первые дни в доме Савелия-младшего прошли для Эрис как в тумане, сотканном из тепла, сытной еды и ощущения безопасности, которого она не знала с момента своего исчезновения. Её сразу же отправили в баню — небольшую, прокопчённую избушку на заднем дворе. Аксинья, жена Савелия-младшего, выдала чистый сарафан, длинную льеяную рубаху и душистое мыло, сваренное на травах.

В жарком, влажном воздухе парной Эрис долго сидела на полке, чувствуя, как вместе с грязью и усталостью долгого пути сходит с неё и напряжение последних месяцев. Она терла кожу докрасна, словно пытаясь смыть с себя саму память о зимовье и одиночестве. Когда она, раскрасневшаяся и чистая, вернулась в дом, Аксинья уложила её спать на кровати, укрыв пуховым одеялом. Это было самое мягкое и уютное ложе, на котором ей доводилось спать за последнее время.

Вечером за столом собралась вся семья. Ужин был по-праздничному обильным: на столе дымились щи с утиным мясом, в мисках лежала рассыпчатая гречневая каша с грибами, а в центре стола, на деревянном блюде, возвышался румяный пирог с зайчатиной. Дети — старшая Варвара и младшие Прохор и Микула — сидели тихо, ели аккуратно, поглядывая на гостью с любопытством.

Разговоры за столом текли плавно. Савелий-старший рассказывал о зиме, о добыче, о том, как «внучка» (так он представил Эрис) оказалась у него на зимовье.

— Сирота она, — говорил он, прихлёбывая горячий сбитень. — Издалека. Вот, приютил по-людски.

Аксинья подкладывала Эрис лучшие куски и приговаривала:

— Ешь-ешь, милая. Кожа да кости! В нашем доме голодных не держат.

Савелий-младший больше молчал, но его взгляд был внимательным и цепким. Он видел перед собой не просто сироту. Он видел девушку с прямой спиной и умными глазами, которая держалась за столом с достоинством, не свойственным простой крестьянке.

Прошло несколько дней. Эрис освоилась. Она помогала Аксинье по хозяйству: носила воду из колодца, чистила овощи, топила печь. Жизнь в большом доме кипела: Аксинья командовала домашними делами как опытный воевода, дети носились по двору, а из лавки на первом этаже доносился звон монет и гул голосов покупателей.

Однажды вечером Савелий-старший позвал Эрис в горницу. Он сидел у окна, строгая ножом какую-то деревяшку.

— Садись, дочка. Разговор есть.

Эрис села напротив.

— Я завтра на рассвете ухожу обратно в тайгу, — сказал он просто. — Лето впереди, дел невпроворот.

У Эрис сжалось сердце. Она привязалась к старику за эту зиму.

— Я понимаю... Вам пора.

— Тебе со мной нельзя, — продолжил он твёрдо. — Тайга — не место для юной девушки. Здесь тебе лучше будет. Савелий-младший согласился тебя оставить.

Он поднял на неё глаза.

— Поможешь им тут? Аксинье по хозяйству, а Савелию в лавке? Счёт ты знаешь хорошо... А он мне спасибо сказал. Помощница ему нужна.

Эрис кивнула. Это было разумно. Это давало ей время осмотреться и понять, как жить дальше.

— Конечно помогу. Я же обещала не быть обузой.

Савелий-старший улыбнулся уголком губ.

— Ты не обуза. Ты... помощь Божья.

На следующее утро весь дом провожал старика. Аксинья собрала ему в дорогу узелок с едой: пироги, варёные яйца, кусок солонины. Дети облепили деда, выпрашивая гостинцы. Савелий-младший крепко обнял отца.

— Береги себя, батя. К осени жду тебя за припасами на зиму.

Эрис стояла чуть поодаль.

— Спасибо вам... за всё.

Савелий-старший подошёл к ней. Он был чуть выше её ростом, но сейчас казался огромным и могучим.

— Живи достойно. И помни: ты сильная. Сильнее многих.

Он сел в телегу, взял вожжи.

— Н-но!

Умница дёрнула с места. Телега покатилась по улице, увозя старика обратно в его мир — мир тишины, леса и вечной охоты.

Эрис долго смотрела ему вслед, пока повозка не скрылась за поворотом. А потом она развернулась и пошла к дому — к своей новой жизни в этом странном параллельном мире. Впереди её ждал шумный посад, работа в лавке и бесконечные хлопоты гостеприимной Аксиньи.

Лавка Савелия-младшего была сердцем посада. Это было просторное, светлое помещение с низким потолком, где пахло одновременно воском, сушёными травами, кожей и пряностями. Свет проникал внутрь через большие слюдяные окна и открытую дверь, хорошо освещая длинные деревянные полки, плотно заставленные товарами.

На полках царил идеальный порядок — заслуга и гордость хозяина. Здесь можно было найти всё, что нужно для жизни:

Рулоны льна и шерсти разной толщины и отбелки, от грубого холста для портов до тонкого, почти прозрачного полотна для женских рубах. Рядом лежали мотки крашеной шерсти — синей, зелёной, красной.

Кожаные изделия: от простого седла до тисненых доспехов.

Горшки и крынки разных размеров, от крошечных для мёда до огромных корчаг для хранения зерна. Были здесь и миски, покрытые простой глазурью и расписанные яркими цветочными узорами.

Дверные петли, замки (от простых щеколд до хитрых механизмов с ключами), гвозди в холщовых мешочках, топоры и ножи разной формы.

мешочки с солью крупного помола, шкатулки с пуговицами, бусинами и прочей мелочью.

Эрис быстро освоилась. Утро начиналось с того, что она помогала Аксинье растопить печь и приготовить завтрак, а затем спускалась в лавку. Савелий-младший ставил ей простую, но важную задачу: вести учёт.

— Вот, — говорил он, выкладывая на прилавок толстую книгу в деревянном переплёте, обтянутом кожей. — Записывай. Купил Прохор-кузнец три меры гвоздей по две копейки мера. И топор за двадцать копеек.

Эрис брала остро заточенное гусиное перо, макала его в чернильницу-непроливайку и быстро, ровным почерком делала запись. Цифры ложились в столбцы идеально. В её мире это называлось бухгалтерией. Здесь это было просто «счётное дело». Но у неё оно получалось блестяще.

— А ты грамотная, — с уважением заметил Савелий через пару дней. — И рука твёрдая. Не дрожит.

— Отец научил, — соврала Эрис не моргнув глазом. — Говорил, что грамотному человеку везде дорога.

К полудню начинался основной поток покупателей. Дверь хлопала беспрестанно.

— Хозяин дома? — в лавку протиснулся дородный мужик в овчинном тулупе, от которого пахло лошадьми и дёгтем.

— Здесь я, Фаддей. Чего хотел?

— Да вот... Жене плат нужен. Самый лучший! На сарафан к празднику.

Савелий кивал Эрис:

— Принеси с верхней полки, третий рулон слева. Тот, что голубой.

Эрис ловко взбиралась на небольшую лесенку и подавала ткань. Фаддей щупал её узловатыми пальцами.

— Добрый товар... А девка-то у тебя откуда? Красивая.

Савелий привычно отвечал заготовленной фразой:

— Родственница жены. Дальняя. Помогает нам по доброте душевной.

Но вопросы не прекращались. Посад был местом людным, и новые лица всегда вызывали интерес.

— А звать-то тебя как? — спросила как-то бойкая молодуха, покупавшая иголки и нитки.

— Эрис, — ответила девушка.

В лавке повисла тишина. Даже Савелий-младший замер.

— Как-как? — переспросила молодуха. — Риса?

— Э-рис, — по слогам повторила девушка. — Так родители назвали.

Аксинья только головой качала:

— И что ж за имя такое чудное? Ни выговорить, ни запомнить. Люди косо смотрят.

Но косые взгляды не мешали делу. Эрис оказалась незаменимой помощницей. Когда Савелий-младший уходил на торг или по делам в управу наместника, она оставалась за прилавком одна.

В один из таких дней в лавку зашёл купец — мужчина в дорогом кафтане с серебряными пуговицами и сафьяновых сапогах. Он долго ходил вдоль полок, рассматривая ткани.

— Хозяин где?

— Занят хозяин. Я могу помочь. Что вам угодно?

Купец окинул её оценивающим взглядом.

— Мне нужен холст. Много холста. Сотня рулонов. Лучшего качества.

Эрис не растерялась.

— У нас есть отборный лён. Цена — пять алтын за рулон при покупке всей партии.

Она назвала цену чуть ниже обычной, зная запасы лавки и желая совершить крупную сделку.

Купец удивлённо вскинул бровь:

А девка-то не промах

-Считать умеешь?

-Умею— спокойно ответила Эрис.

Сделка была заключена за десять минут. Когда довольный купец ушёл, Савелий-младший, вернувшийся к вечеру и узнавший о продаже, только крякнул от удивления:

— Ну ты даёшь... Откуда цену-то такую знаешь? Я бы дешевле просил!

Эрис лишь загадочно улыбнулась:

— Я же говорила, отец учил торговому делу.

Её странное имя постепенно перестали замечать на фоне её пользы. Она знала, сколько товара на складе, кто из покупателей должен денег и когда нужно делать новые закупки. В пыльных торговых книгах воцарился идеальный порядок, которого там не было годами.

Лавка процветала. А Эрис чувствовала себя на своём месте. Здесь, среди запахов воска и тканей, среди стука счётов и гула голосов, она была не заблудившейся спортсменкой из другого мира. Она была просто Эрис — помощница в лавке Савелия. И это давало ей странное, но крепкое чувство опоры.

Весна сменилась летом, и вместе с теплом в Эрис произошли перемены, которых она сама не сразу заметила. Тело, привыкшее к изнурительным тренировкам и строгому режиму, без привычных нагрузок словно расслабилось. Исчезла угловатость, мышцы стали мягче, а линии фигуры — плавнее и женственнее. Щёки, раньше обветренные морозом, теперь округлились и покрылись лёгким румянцем от постоянного жара печи и летнего солнца. Аксинья, глядя на неё, только одобрительно кивала:

— Вот теперь на человека похожа стала, а то была — чистая тростиночка.

Волосы, её непокорные тёмные кудри, теперь были символом этой новой жизни. Аксинья каждое утро терпеливо заплетала их в тугую, толстую косу, укладывая её вокруг головы. Но природа брала своё: тонкие, вьющиеся локоны постоянно выбивались из причёски, обрамляя лицо и шею мягким, живым облаком.

В один из душных июльских дней, когда воздух в лавке был неподвижен и пах пылью и нагретым деревом, дверь распахнулась с грохотом. Внутрь ввалилась компания людей, чей вид резко контрастировал с сонной атмосферой посада.

Это были варяги — наёмные воины с севера. Их было пятеро. Высокие, широкоплечие, они заполнили собой всё пространство лавки. Их одежда была из грубой кожи и плотной шерсти, но сидела на них ладно, не сковывая движений. На поясах висели мечи в простых ножнах и боевые топоры. Загорелые лица обветрены, а светлые, выгоревшие на солнце волосы — у кого заплетены в косы, у кого стянуты в хвосты.

Савелий-младший, увидев их, напрягся, но тут же расплылся в профессиональной улыбке.

— Добро пожаловать, добрые люди! Чем могу служить?

Эрис вышла из-за прилавка, где она перебирала мотки ниток, и встала рядом с хозяином. Она с нескрываемым любопытством разглядывала гостей. Это были не просто воины — это была сама стихия войны и дальних странствий, воплощённая в человеческих телах.

— Нам бы припасу в дорогу, — прогудел один из них, видимо, старший. У него была густая русая борода и шрам через всю щёку. — Крупы, солонины да верёвки покрепче.

Он произносил слова с сильным акцентом, подбирая их с трудом.

Савелий кивнул:

— Всё найдём. Эрис, милая, принеси-ка с ледника солонины да крупу отсчитай из мешка.

Эрис направилась к кладовой. Проходя мимо покупателей, она вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она подняла глаза.

Молодой варяг стоял чуть поодаль от своих товарищей. Он был моложе остальных, лет двадцати пяти. В отличие от бородатых спутников, его подбородок был гладко выбрит, а волосы цвета льна были заплетены в сложную косу, перекинутую через плечо. Но больше всего её поразили его глаза — пронзительного серого цвета, цвета штормового моря. Он не смотрел оценивающе или хищно. Он смотрел с весёлым, откровенным интересом.

Их взгляды встретились. Варяг не смутился. Наоборот, его губы тронула лёгкая, дерзкая улыбка.

Эрис почувствовала, как к щекам приливает кровь. Она поспешно опустила ресницы и юркнула в прохладную темноту кладовой.