Read the book: «Каждому своё. Роман»

Глава 1

Каждому своё

Роман

…работаешь ли, спишь ли,

но створки не распахивались врозь,

и мы прошли их, видимо, насквозь

и черным ходом в будущее вышли.

Иосиф Бродский

Глава 1

«Некоторые правила не стоит нарушать никогда», — мысль была абсолютно правильной, но совершенно бесполезной теперь. Вторая мысль была более уместной: «Чем кормят детей такого возраста?».

Ведь мальчика надо чем-то кормить? И кстати, сколько ему лет? Кажется, пять. Или четыре. Или шесть? Думать про возраст мальчика было удобнее, чем с утра пораньше решать проблему, которую пока даже осознать до конца невозможно.

Кира смотрела некоторое время на потолок, как будто надеялась, что там найдется ответ, потом натянула край одеяла на подбородок, потом — на нос, и наконец — на глаза. Но очевидно, что спрятаться от проблемы под одеялом невозможно. Она решительно села, прислушиваясь к звукам в квартире. Спит мальчик? Или уже проснулся?

Пока она не зайдёт в спальню, можно отложить как глобальные вопросы, вроде — что ей делать вообще, так и сиюминутные — чем кормят с утра детей?

Кира прокралась в ванную, злясь на себя за нарушенное правило, да и просто злясь непонятно на что. Это же нелепо и ужасно неудобно — в своей крепости, в своей любимой квартире, где можно ходить хоть голой, теперь приходится красться почему-то в ванную. И спать — тревожно и неровно — на диване, который она разложила второй раз в жизни этого самого дивана, да ещё и вынужденно — в домашних штанах и в футболке, потому что облачаться в лёгкую невесомую сорочку, когда в твоей спальне почему-то ночует чужой ребёнок, было совершенно невозможно.

В ванной мрачно рассматривала себя в зеркале, потом криво усмехнулась своему отражению. Конечно, она имела вполне уверенное представление о том, чем кормят детей детсадовского возраста. Просто не хотелось думать про неудобную ситуацию, в которой она оказалась. И выбора у неё по большому счёту, наверное, не было, хотя Кира прекрасно знает, что выбор есть всегда.

Мальчик не спал. Он сидел на Кириной кровати, вздыхал и мял в руках какого-то плюшевого зверя.

— Привет, — тихо позвала Кира, и накатило досадой, потому что у мальчика был испуганный взгляд. Его, наверное, требовалось утешать и подбадривать, а это было куда сложнее, чем придумать для ребёнка какой-нибудь завтрак.

Она прошла в спальню, присела на край кровати, молчала, надеясь, что мальчик сам скажет что-нибудь. Но он тоже молчал, согнув плечики, сопел, мял и прижимал к животу игрушку.

— Я думаю, — начала бодро, но сразу сообразила, что эта бодрость, пожалуй, неуместна, и перешла на тон нейтральный и обыденный. — Давай, ты умоешься, а потом я приготовлю что-нибудь на завтрак? — получилось, что она спрашивает у мальчика.

Тот замер, и Кира растерялась окончательно. Вообще-то именно этот ребёнок в сравнении с остальными детьми производил вполне приятное впечатление. Но только до тех пор, пока Кира не вынуждена была укладывать его на ночь в своей спальне, а теперь возиться с ним.

Мальчик что-то прошелестел так тихо, что Кира не расслышала и переспросила:

— Что?

— Я хочу домой, — сказал мальчик чуть громче и прикусил губу.

«Я тоже хочу, чтобы ты отправился домой», — подумала Кира, но вслух сказала:

— Егор, — хорошо, что она помнила как его зовут! — Егор, но ведь мамы дома нет? — почему-то снова спрашивала она. — И что ты будешь делать дома один?

— Я хочу домой, — мальчик опять шептал, — я подожду маму дома.

Кира вздохнула, порассматривала потолок и твёрдо начала:

— Хорошо. Давай сходим к тебе домой, возьмём, что тебе нужно, а потом, — на секунду замешкалась, думая о том, что делать потом, и вдруг поняла, и сразу стало как будто легче, — мы позвоним маме и узнаем, когда она вернётся, хорошо?

Мальчик задумчиво склонил голову к плечу, посопел пару секунд, но всё-таки кивнул, соглашаясь с немудрёным планом.

***

К разразившемуся бравой мелодией телефону Кира кинулась, нелепо загребая руками воздух, как, вероятно, утопающие загребают руками воду, спеша к спасательному кругу. Она проверяла телефон, как только поднялась с дивана, оказавшегося на удивление удобным. Проверяла пару раз, пока умывалась и ещё раз — перед тем, как решиться идти в спальню смотреть, проснулся её внезапный гость или нет. Но сообщений от матери мальчика не было.

Теперь, увидев на экране имя, чертыхнулась. Звонил Димка, а не мать мальчика, и это было ужасно досадно! Потому что правильно — ждать звонка от Димки, а у неё даже из головы вылетело!

Дима радостно пробасил в трубку, что он уже на питерской земле и уже бы начал кутить, но сначала заселится в гостиницу, потом — встреча, а потом он вызволит Киру из домашнего плена, и тогда они будут кутить, наконец, так, что гусары обзавидуются.

— Дим, Димка, я не могу пока кутить, — Кира окончательно расстроилась и разозлилась — опять!

Она оглянулась на мальчика, который держался за дверную ручку и переступал ногами, и вздыхал, и морщился.

Кира от мальчика отвернулась.

— Кир, случилось что?

— Да, — выдохнула в трубку, — у меня тут... ситуация, — говорить при мальчике «проблема» не стала, потому что где-то слышала, что при детях говорить, что они «проблема», нельзя.

Кира шарила по полке в прихожей, искала ключ от чужой квартиры, Дима молчал, а потом буркнул:

— Отправляй своего хахаля и брось ты, Кирюх. Мы сто лет не виделись! — Димка досадовал, и Кира его понимала. — Ну? Мужик у тебя там?

— Нет, — злилась Кира, — у меня ребёнок.

В телефоне была такая тишина, что Кира, которая неудобно прижимала его ухом к плечу, даже глянула на экран — звонок продолжался. Она буркнула «перезвоню», потому что мальчик, едва открылась дверь, ринулся в сторону лифтов, и было слышно, как он нетерпеливо стучит по кнопке вызова.

«Бедный», — вздохнула Кира, когда мальчик, не дожидаясь, пока она откроет пошире дверь в соседскую квартиру, просочился мимо неё и метнулся в туалет, так и не выпуская свою игрушку из рук.

Ему, должно быть, куда сложнее, чем Кире: с чужой тётенькой, в чужой квартире, где он робеет выйти даже в ванную комнату.

В соседской студии пахло плохо. Так пахнет неприятность, так пахнет страх. На столе, в блюдце — хрупкие остатки ампул, одноразовый шприц, неопрятной горкой — подсохшая спиртовая салфетка и надорванные бумажки.

Мальчик жался у стены и смотрел на комнату, как будто не узнавая её, широко распахнув глаза, а Кира трусливо старалась на него не смотреть. Она решительно открыла холодильник, мысленно ужасаясь собственной бесцеремонности, достала молоко и какие-то йогурты. Потом, с такой же решительностью открыла шкаф, чтобы найти детские вещи — не будет же мальчик ходить в пижаме? И молилась мысленно, чтобы мать мальчика поскорее уже позвонила или написала.

Но написал Дима: «Кира, какой ребёнок?!».

А Кира досадливо махнула рукой, как будто Димка мог её видеть.

— Егор, ты, может, возьми пока какие-то игрушки?

— А можно, — торопливо заговорил мальчик, вздыхая и дёргая худенькими плечами, — можно я тут маму подожду?

Кире хотелось сказать строго, что нет, конечно. Но вслух она постаралась говорить мягко: мол, не стоит, потому что мама просила, чтобы он побыл у Киры, а маму стоит слушаться, верно? Почему-то разговаривая с мальчиком, она всё время его спрашивала!

Тогда мальчик тоже спросил:

— Позвоним?

И Кира звонила, присев на краешек стула возле крохотного столика на двоих. Здесь всё было таким маленьким и выглядело хрупким, картонным: и стол, и узкий диванчик, и шкаф, и даже холодильник. Как будто эта студия — не настоящее жильё, а макет, выставочный образец, компьютерная графика, которая лишь намекает на то, как можно организовать пространство на этих скромных метрах.

Мать Егора не отвечала.

Мальчик был покладист, и хотя личико у него было несчастным, он согласно кивнул — раз мама сама просила, придётся подождать её у Киры.

***

Разговаривать с Димкой при ребёнке было неловко. И непонятно, куда его лучше пристроить — в спальню или на лоджию, где у неё кабинет, куда посторонним вообще вход воспрещён, хотя посторонних в её квартире не бывает. В ней вообще никого не бывает. Два года назад, когда Кира закончила ремонт и всё не могла налюбоваться на свою крепость, на свой, на самом деле свой — дом, у неё ночевал Димка, но это не в счёт.

— У нас есть йогурт, и у меня есть форель, ты любишь такое? — показала мальчику упаковку с розовыми слайсами солёной рыбы, и тут же подумала, что дети если и едят рыбу, то, наверное, нужно делать бутерброд или суп, или котлеты, а не салат с рукколой и смесью семян?

Мальчик вздыхал и маялся не меньше Киры. Она же раздражалась и снова набирала телефон матери Егора, но ответа по-прежнему не было.

— А ты любишь пиццу? — внезапно озарило Киру, и мальчик проявил хоть какой-то интерес наконец к её хлопотам. Уточнив, какую именно пиццу, с некоторым облегчением заказала не только «пепперони», но и морс, и какой-то десерт. Если следовать правилу, что большую проблему лучше решать маленькими шагами, то один маленький шаг — накормить ребёнка, внезапно оказавшегося в её квартире, она почти сделала. Возможно, стоило начать день с каши или хотя бы с йогуртов, но Кира чувствовала себя и так нелепо, а смущение и скованность мальчика заставляли её ощущать себя ещё хуже.

Чтобы ответить Димке, пришлось выйти на лоджию и плотно прикрыть дверь, но всё равно Кира старалась говорить тихо.

Кроме того, что проблемы надо решать небольшими порциями, Кира читала, что высказанные вслух, они становятся не такими страшными и неразрешимыми. Однако короткий пересказ Диме событий никакого облегчения не принёс. Ситуация стала как будто ещё нелепей. Кира — человек основательный, и давным-давно поняла, что любая ответственность должна быть, во-первых, по силам, а во-вторых, если не уверен в этих самых силах и собственных способностях, лучше не бери на себя лишний груз. И вообще — лишнего и чужого не бери. Ни работы, ни ответственности. Мальчик — точно не её ответственность. А Кира понятия не имеет, что с его матерью и есть ли хоть какие-то люди, которым можно эту ответственность передать.

Теперь Кира, которая так неудачно, не сообразив вовремя, ответила на настойчивый телефонный звонок соседки, совершенно не может представить, что делать дальше, и молится неизвестно кому, чтобы с матерью мальчика всё было в полном порядке. Честность — ещё одно не столько качество, сколько правило хорошей, правильной и спокойной жизни — Кира ценила как чужую, так и свою собственную. Быстро, выделяя самую суть, рассказывая Диме, в каком положении она оказалась, Кира совершенно точно понимала — её не особенно беспокоит состояние здоровья малознакомой молодой женщины, матери мальчика. А вот вопрос, как долго та будет находится в больнице, как раз беспокоит всерьёз.

— У меня, понимаешь, даже времени как-то возразить не было, понимаешь? — зачем-то переспрашивала, хотя Дима — человек очень сообразительный и, конечно, понимал.

Вчера, в тот самый момент, когда Кира пальцем мазнула по экрану, принимая, а не отклоняя или ещё лучше — не игнорируя звонок, она точно знала, что ничего хорошего в этом звонке нет.

Во всех мессенджерах у Киры была чёткая информация о том, что звонить ей можно только в рабочее время. И мастер, которая так хорошо умеет подстричь и покрасить, а ещё просто так, даром, хотя Кира и оставляет чаевые, даёт полезные и точные советы и по уходу за волосами и по макияжу, помогает купить маски и бальзамы, которые теперь запросто не купишь, это прекрасно знала! И никак не могла звонить в половине десятого!

Но вчера Кира ответила и ничуть не удивлась придушенному паническому голосу в трубке. Этот голос умолял срочно прийти, потому что мальчик никак не может оставаться дома один! Голос срывался и прерывался, Кира отчётливо слышала судорожные вдохи между отрывистыми словами.

— Меня, — вдох со свистом, — увозят, — вдох, — в больницу.

Кира, разумеется, пошла к соседке. Сосредоточенная и деловая. Отчего-то будучи твёрдо уверенной, что самое большее, что ей придётся сделать для внезапно захворавшей парикмахерши — это побыть недолго с мальчиком, пока приедет кто-то из родственников. Хотя, кажется, родственников у соседей в Питере нет, что-то такое Олеся говорила. Но наверняка есть задушевная подруга, такая же мамочка, вполне вероятно, такая же одинокая и так же зарабатывающая парикмахером, мастером ногтевого сервиса или работником торгового зала.

Войдя в крохотную студию, отчётливо поняла, что соседка не подхватила вирус, а заболела чем-то куда более неприятным. Щёки и лоб её были неприглядно белыми, как свежеоштукатуренная стена без колеровки, лицо всё было покрыто похожим на водяную плёнку потом, а вокруг глаз и губ как будто кто-то мазнул грязно-желтым и серым.

— Мне некому, совсем некому, забери, забери Егора, я заплачу, — хватала Олеся за руку.

Кира двигалась автоматически, как робот, а врач, большая грубоватая женщина распоряжалась, требуя документы и что-то ещё. Олеся говорила, где бумаги и тапочки, а Кира поджимала губы, задирала брови и морщилась — ужасно неловко копаться под прицелом чужих глаз в чужом шкафу и комоде!

Врач смотрела на неё подозрительно и даже хотела как будто что-то спросить или уточнить, но делать этого не стала. Олесю, закатывающую глаза и едва переступающую на неловких ногах, увели. Кира смотрела на блюдце с ампулами, а мальчик — на дверь, которую никто и не подумал хотя бы прикрыть. И они оба, и Кира, и мальчик, вздрогнули и посмотрели друг на друга, когда откуда со стороны лифтов услышали резкий окрик врача:

— Толик, держи, держи, твою мать, а ну, давай, давай, — а потом с лестничной площадки от лифтов донеслась какая-то возня и хлопки.

Тогда Кира, которой и самой было не по себе, стала говорить громко и надеялась, что её речь достаточно убедительна, хотя молола она, кажется, всякую чушь вроде: всё будет в порядке, маме помогут в больнице, а мы просто её подождём у меня, ладно?

Ей так не хотелось задерживаться вчера в чужой квартире, что она даже не подумала взять что-нибудь из одежды мальчика, так и увела к себе в пижаме. Забавной пижаме с принтом из лукавых лисьих мордочек.

***

Она едва успела закончить краткое изложение событий, в котором старательно обходила эмоции, как в трубке противно завибрировало параллельным вызовом, Кира машинально оглянулась на балконную дверь, как будто звонили оттуда. Мальчик, Егор — Кира отлично помнила, но продолжала называть его про себя «мальчик», как будто хотя бы внутренне проводя черту и границу своей ответственности за него. Егор стоял за дверью, отделяющей кухню от лоджии, делал большие глаза и махал нетерпеливо рукой.

Увы, и в телефон, и в домофон звонил доставщик пиццы, а не мать мальчика, не кто-нибудь из его родственников и знакомых, которые бы избавили Киру от необходимости маяться, ждать и принимать какие-то решения.

При виде пиццы мальчик оживился, и глаза стали не такие испуганные, и хватку, которой он держал своего зверя, которого Кира определила как бобра, ослабил.

Она благоразумно решила молчать, пока мальчик не начал снова просить позвонить маме или отвести его домой. Улыбаясь, она раскрыла коробку с пиццей, достала из бумажного пакета морс и стаканчик с десертом, кивнула мальчику как можно доброжелательней и снова вышла на лоджию.

Телефон у Димы был теперь занят, и Кира решила, что это даже к лучшему, потому что ей нужна пауза, чтобы придумать и сделать какой-нибудь ещё маленький шаг, который непременно должен быть сделан, чтобы наконец большая проблема — внезапная ответственность за совершенно чужого ребёнка — как-то решилась.

Она опустилась в рабочее кресло, поморщилась, обводя взглядом свой мини-офис, вздохнула, стараясь не думать о том, что так славно спланированные выходные, которые на этот раз — настоящий уикенд, потому что начинались в пятницу, а не в субботу, — нарушены.

Кира прекрасно знала, что сожаления — пусты сами по себе и опустошают человека, поэтому долго концентрироваться на них нельзя, станет ещё хуже. Она прикрыла глаза, сделала несколько ровных вдохов и выдохов.

— Во-первых, — шевелила губами Кира, накручивая на карандаш косую чёлку и слегка раскачиваясь в кресле влево-вправо, — ещё вполне вероятен благоприятный поворот.

Таким поворотом стал бы звонок от мамы Егора, и лучше не по телефону, а прямо в дверь! И Кире так отчётливо представилось, как сияющая и абсолютно здоровая Олеся раскрывает руки, мальчик кидается в её объятия, и все улыбаются. Кира оказалась приличным человеком, способным на доброе дело. А Олеся, например, попросту отравилась каким-нибудь фастфудом, перекусывая в течение длинного рабочего дня.

***

Кира аккуратно опустила карандаш в стильный дизайнерский стаканчик, сложила на груди руки и нахмурилась. Главное в таком идеальном сценарии — как-то поставить себя так, чтобы Олесе не пришло в голову, что к клиентке, которая случайно оказалась соседкой, теперь можно обращаться запросто, в любое время.

Ей не раз встречались матери-одиночки, а то и вполне замужние матери, которые считали, что окружающие с восторгом должны смотреть на их чад и, разумеется, помогать! Помогать или идти на встречу, или входить в положение должны все: государство, родственники, приятели, соседи и даже случайные попутчики!

Кира растрепала челку, откинулась на спинку, вытянула шею. Мальчика было видно не целиком — только плечо, светлые, как у матери, волосы и розовое ухо.

Сейчас не время философствовать и рассуждать о таких неоднозначных вещах, как некоторые современные взгляды на детство и материнство.

Кира машинально глянула на настольные часы — подделка под старину, но вещица стильная — и стала размышлять дальше. Она ни разу в жизни не лежала в больницах, но благодаря фильмам или воспоминаниям из детства, когда младшая сестра как раз лежала, она что-то смутно помнила про то, что бывает врачебный обход, и даже время посещения как-то регламентировано, наверное? Вероятно, у Олеси попросту нет возможности позвонить?

И, вроде бы, вчера врач куда-то звонила и говорила, в какую больницу повезут соседку, но ошарашенная Кира не запомнила. Наверное, стоит позвонить в ту больницу и что-то узнать? Но это снова были обрывочные мысли из каких-то кино и сериалов, и Кира смутно вспоминала, что информацию посторонним, кажется, не дают?

Она была готова выть от досады, но вместо нецелесообразного вытья набрала в поиске: «стационары СПб» и даже ухмыльнулась: надо же, вспомнила откуда-то само слово — «стационар»!

Логично рассудив, что вряд ли соседку повезли куда-нибудь в центр или другой район города, стала прикидывать на карте ближайшие больницы. И всё-таки активные действия по розыску матери Егора Кира старательно откладывала.

Решив придерживаться того же доброжелательно-нейтрального тона, она предложила мальчику посмотреть мультики, спокойно сообщила, что мама, очевидно, пока слишком занята, поэтому им придётся подождать. Но на самом деле, она с уже стремительно тающей надеждой на лучший исход продолжала ждать, что Олеся объявится сама.

Приободрилась, когда от Димки пришло сообщение. Неунывающий, непоколебимо оптимистичный и уверенный Димка велел, чтобы Кира не кисла и не надеялась отменять их загул: «Даже если начнём кутить в детсадовском духе!».

В следующем сообщении Димка спрашивал, какие карусели Кира в детстве категорически не переносила, присылал видео, где на сумасшедших аттракционах катались сумасшедшие люди.

Она так обрадовалась Димкиному звонку в понедельник и так ждала, что он приедет, и они будут веселиться, и она наконец сможет расслабиться и говорить о чём угодно! Нет, она не собиралась обсуждать с ним свои мучительные размышления и переживания последних месяцев, но так уж выходило, что они начинали говорить на всякие серьёзные темы будто шутя, как будто просто философствовали и иронизировали, и говорили «вообще», а не обсуждали неудавшиеся отношения, например. Но выходило так, что наступал покой и приходила та самая ясная и понятная мысль, которая ставила всё на свои места и делала сложное простым.

А грустных, маятных мыслей накопилось изрядно. Занозисто тревожило и беспокоило какое-то размытое и непонятное будущее. И такой же занозой подёргивало от мыслей о каком-то странном, зависающем романе, который будто застопорился на одном кадре. И так хотелось слушать Димку и рассуждать самой, и позволять себе крепкие словечки, и неправильную еду — хот-дог или шаверму, потому что Димка уверен — в Питере надо есть шаверму и запивать её пивом, как будто они снова студенты, а не солидные взрослые.

Глава 2

Каждому своё

Роман

Глава 2

Так уж вышло, что подруг у Киры нет. Какие-то были, когда ещё ходила на работу, у неё была собственная команда, и она занимала пусть и не самый высокий пост, так, руководитель среднего звена, но всё-таки — фигура. Какие-то были ещё раньше, но то ли с того времени, когда Кира перешла на удалёнку, то ли ещё раньше, с тех пор, как ровесницы массово начали выходить замуж и рожать детей — хотя некоторые действовали и в другой последовательности, выходило, что круг их интересов и Кирина жизнь не слишком совместимы. Кире было невмоготу обсуждать сложности семейной жизни, потому что она вышла замуж поздно, развелась быстро и была слишком категорична, как уверяла её мать и те подруги, которые предпочитали терпеть «некоторые неудобства» и мужские «закидоны» ради осознания себя семейными и замужними. Про детей говорить тем более не хотелось. Особенно в контексте мужей, которые ничего не делают для своих героических жён, рискнувших родить. А то и вовсе тех мужчин, которые всеми силами стремятся избежать даже намёка на разделённую ответственность за жизнь, здоровье и материальное благополучие «кровиночек».

Зато был Димка. Он был, кажется, всегда и был именно другом вопреки всем категоричным утверждениям, доказанным статистикой или логикой, что дружбы между мужчиной и женщиной нет и быть не может.

Кира то с досадой хмурила брови, то глубоко вздыхая, задирала их вверх, а пальцы набирали всё новые и новые запросы, которые могли бы сформировать тот самый очередной маленький шаг, который решит большую проблему. И тогда кутить они с Димкой будут на самом деле, а не в «детсадовском духе».

У неё и вправду накопилось слишком много муторных и тревожных мыслей, сомнений и неясных желаний. И ей надо их куда-то деть, как-то решить, потому что усложнять своё бытие Кире совсем не хочется, а с такими вялыми и маятными мыслями оно неизбежно быстро станет неприятным и сложным. И она будет слушать про очередной какой-нибудь Димкин неудавшийся роман. Или, напротив, удавшийся, но уже закончившийся. И он будет говорить о серьёзных вещах весело, и тяжкое будет оборачиваться лёгким. И Кира нарушит все свои диеты и зароки, превратится на время в ту ничем не обремененную студентку, чья жизнь не казалась дурацким и нелогичным ребусом, который каждый решает, как может, а единого правильного ответа для всех — просто нет.

Кира заулыбалась и перспективе встречи с Димкой, и паре предстоящих весёлых дней, и тому, что наконец смогла правильно сформулировать вопрос в поиске и уже набирала номер справочной. И если ей не ответят о местонахождении гражданки Мирошкиной Олеси Евгеньевны, то хотя бы подскажут другую справочную, в которой такая информация может быть.

— Родственница, — врала Кира и вытирала мгновенно вспотевшую ладонь о брючину, — сестра. Троюродная, — зачем-то добавила, как будто пояснение с одной стороны сделает её враньё более убедительным, а с другой — такая дальняя степень родства казалась меньшим враньём.

Какие боги смилостивились над ней, нарушившей собственные правила, непонятно, но ей назвали и номер телефона, и адрес больницы, куда вчера скорая отвезла Олесю. Кира приободрилась, но удача, как полагается этой капризной даме, тут же сменила расположение на полное равнодушие. Сначала телефон стационара был всё время занят, а когда гудки наконец стали длинными, никто отчего-то не торопился отвечать. А когда ответили, то начала сбиваться и перепутала фамилию, а потом переспрашивала девушку, которая, кажется, была где-то на другом конце земного шара, так плохо её было слышно. И информацию девушка сообщала так, как будто эти данные строго засекречены, и передавать их требовалось шифровкой и еле слышным шёпотом.

Зато теперь Кира хотя бы имела представление о том, где находится мать мальчика. Однако другую информацию девушка давать категорически отказывалась. «Всё у врача! На отделении!», — рубила она словами и совсем неразборчиво назвала время, в которое врача можно побеспокоить.

И всё-таки Кира гордилась собой. Мальчик, насытившись пиццей, выглядел уже не таким перепуганным, смеялся и подпевал мультикам. А она гордо улыбалась своему отражению в зеркале. Вот так, решая постепенно маленькие задачи, она уверенно двигалась к решению большой — передать мальчика наконец-то кому-то более подходящему, чем Кира.

***

Хотя смутная тревога всё ещё задевала легкой тенью, но Кира усиленно сосредотачивалась на том, что теперь всё непременно решится. Она хмыкала, читая Димкины сообщения, и отвечала, что ни на каких экстремальных каруселях и даже на самых детских кататься она ни за что не станет, и вообще, она прямо сейчас решает внезапно свалившуюся на неё проблему!

Очевидно, надо ехать в больницу. И там, на месте, умасливая персонал шоколадками или, наоборот, шантажируя и угрожая, она сможет увидеть Олесю и добьётся того, чтобы если не передать матери ребёнка, то хотя бы узнать, кому передать! А возможно, с Олесей ничего такого страшного не случилось, и это было банальное отравление, которое если не вылечили, то хотя бы как-то купировали.

Когда телефон запиликал мелодией, а на экране высветилось «Олеся салон», покой отчего-то не пришёл, а тревожное сомнение в благополучном разрешении дурацкой ситуации стало явственней. Почему-то не хотелось ничего обсуждать по телефону.

Она снова вышла на лоджию, убедилась, что мальчик полностью вовлечён в какие-то игрушечные истории в планшете, и только тогда ответила.

Кира ни за что бы не узнала соседку по голосу, если бы не видела, что звонит именно она, так глухо он звучал.

И отчего-то точно поняла, как будто ей сказали об этом прямо, что Олеся тоже не хочет ничего обсуждать по телефону. Но самым неприятным было то, что Кире слышалась паника или страх в голосе соседки, хотя утверждать этого она не стала бы. И всё-таки было что-то отчаянное в просьбе приехать. В каком-то торопливом и униженном обещании непременно «компенсировать всё-всё-всё». Ещё более униженно выглядели благодарность и извинения за причиненные Кире неудобства.

Не волнуют Киру деньги. То есть вообще, конечно, волнуют, но что значит «компенсация»?! Она сама готова сейчас заплатить, лишь бы всё разрешилось.

Дело вовсе не в том, что Кира как-то специально не любит детей. Скорее, Кира и дети — это что-то из слишком разных опер. Просто она не имеет никакого отношения к детям, а дети — к ней. Она слишком дорожит своим покоем, своей жизнью, которую создавала сама, вопреки и несмотря ни на что. Училась на ошибках, в отличие от большинства людей, которые любят собирать грабли, и каждый раз сокрушаться, а после — снова попадать в неприятные ситуации. Старалась осознавать прописные истины, а не смотреть на них как на навязшие в зубах, затасканные в сетях цитатки. И про благие намерения, которыми, как известно, вымощена дорога в ад, она знала прекрасно. И про то, что дай людям палец — они живо откусят руку по локоть, тоже.

Она держала дружелюбный нейтралитет по отношению к окружающим, но вот уже несколько лет не давала повода подумать, что её можно использовать. Ни в работе, ни в личных отношениях. Впрочем, личных отношений в последние годы осталось немного.

— Мысли позитивно, — уговаривала Кира своё отражение.

Мыслить позитивно на это раз означало одно — изо всех сил верить, что в течение часа или двух, ну или хотя бы трёх мальчика заберёт его мать или какая-нибудь заботливая, энергичная и сочувствующая подружка Олеси. И Кира почувствует свободу, радость и облегчение!

Глава 3

Каждому своё

Роман

Глава 3

Мальчик, кажется, тоже верил, что всё вот-вот разрешится наилучшим образом.

— Ты бобра с собой возьмёшь? — спросила Кира, чтобы как-то оживить их молчаливые сборы и сбавить напряжение.

— Это капибара, — сказал мальчик и посмотрел, как будто сомневался в том, что с ж, которая не отличает бобра от капибары, стоит вообще куда-то ехать.

А у дверцы машины, которую Кира ему распахнула, он, кажется, уже уверился в том, что этой женщине не стоит доверять. Он замялся, а Кира, стараясь не раздражаться и не злиться, улыбнулась и кивнула на заднее сиденье:

— Поехали? — снова спросила, и эта внезапно обретенная манера говорить вопросительно заставила её едва ли не закатить глаза.

— Кресло, — сказал мальчик и тоже кивнул на заднее сиденье.

Должно быть, она выглядела абсолютной дурочкой, потому что смотрела на мальчика, приоткрыв рот, и глупо переспросила:

— Кресло?

Мальчик, очевидно смиряясь с Кириной тупостью, вздохнул и объяснил скучным голосом:

— Тут нет детского кресла. Нельзя же без кресла.

«Вот чёрт, — подумала Кира, — действительно», — и прикусила язык, чтобы только не начать оправдываться перед пятилеткой, что у неё, разумеется, нет детского кресла! И детей у неё тоже нет!

Она озиралась растерянно, как будто где-нибудь поблизости могло внезапно обнаружиться детское автомобильное кресло, а мальчик, дёрнув её за руку легонько, сообщил:

— Можно вызвать такси, только надо поставить пометку, что с креслом.

«Ёлки-палки, — сокрушалась Кира всю дорогу в такси,— почему я должна стесняться какого-то малознакомого ребёнка?!».

Но было неловко. Оттого, что она не сообразила первой, что можно вызвать такси, например. И перепутала капибару с бурундуком, то есть с бобром, конечно. И оттого, что водитель строит глазки в зеркало заднего вида и спрашивает мальчика об этой самой капибаре, будь она неладна!

А мальчик с удовольствием рассказывает, где обитает морская свинка-переросток, что она ест, и что она — очень милая и дружелюбная. И вот на «милой и дружелюбной» мальчик отчего-то ещё и стрельнул глазами вбок, в сторону Киры.

— Я бы, конечно, хотел живую капибару, чтобы ухаживать за ней, но мама не разрешает, конечно, — жаловался, вздыхая, мальчик, а водитель, подмигивая Кире в зеркало, отвечал что-то вроде «маму надо слушаться».

Кира хмыкнула и отвернулась, глядя в окно. Очевидно, водитель сделал вывод, что Кира и есть мать ребёнка. Поэтому и прикидывается милым дядькой, который так ловко занимает ребёнка беседой во время поездки.

***

Кира с мальчиком долго искали нужный корпус, потому что отправились сначала в приёмный покой, а выяснилось, что заходить надо с другой стороны. И пока они плутали между серыми унылыми зданиями, Кира, что было ей совершенно несвойственно, раздражалась всё сильнее. И честно признавалась себе, что раздражается оттого, что она, пусть и недавно, но разменявшая четвёртый десяток состоявшаяся женщина, которая умеет ловко разрулить серьёзные рабочие задачи, теперь окончательно и бесповоротно роняет в глазах пятилетки статус взрослого и разумного человека.

Потом звонили Олесе и ждали её внизу. Мальчик вертелся, вздыхал и тянул шею, чтобы увидеть мать издалека. Хотя коридор, откуда, по всей видимости, она должна была появиться, просматривался плохо, мальчик всё тянул и тянул шею.

Кира сглотнула ставшую вдруг вязкой слюну. Ей стало жаль мальчика. Светловолосого, с белой кожей, розовыми щеками и ушами. Мальчика, который был таким воспитанным и милым вчера и сегодня. Хотя, очевидно, что ему было тревожно и даже страшно! Сколько ни встречала соседей, мать и сына, даже случайно — в ближайшем супермаркете, во дворе или в лифте, Кира всегда с удовольствием замечала, какой славный этот мальчик. Таких детей-то теперь не бывает, пожалуй. Потому что дети, копируя взрослых и с удовольствием принимая новомодную тенденцию «мягкого воспитания», всегда что-то требуют для себя, ведут себя «естественно», хотя, скорее, поведение некоторых стоило назвать не естественным, а диким. И пусть дети не виноваты в том, что многие родители понимают это самое мягкое воспитание как вседозволенность, отсутствие границ и рамок, да что там, самую обыкновенную невоспитанность. Не виноваты, конечно, но смотреть на кривляющихся, вопящих, валяющихся детей по меньшей мере неприятно.

«Пусть всё будет хорошо», — внезапно подумала Кира. И не для себя, не потому что для неё случившееся некстати, и вообще — некомфортно, даже если бы не было планов кутить с Димкой. Хорошо для них — мальчика и его русоволосой матери, с таким же нежным румянцем на щеках и такими же серо-голубыми глазами.

Кира выпрямила спину и стала глазеть по сторонам, чтобы не жалеть мальчика и не упиваться внезапно нахлынувшей эмоциональной щедростью. Потому что честность — всё-таки важное правило, и если уж быть откровенной перед собой, то Кира вот уже почти два года радуется тому, что в обычном, в общем-то, спальном микрорайоне, пусть и с пометкой «комфорт-класс», но ей попался совершенно чудесный мастер, которая запросто могла бы работать в каком-нибудь элитном салоне или известной парикмахерской сети. Руки у Олеси — золотые, но что ещё важнее — у неё есть чутьё, вкус и способность так определять и смешивать цвета и краски, что мельчайшие оттенки складываются в удивительную гамму. Кире это было странно, потому что Олеся казалась ей простоватой, и Кира с большой долей уверенности полагала, что её парикмахер — совсем не коренная петербурженка, но никогда не спрашивала. Не желая заводить тесного знакомства, Кира обычно наскоро обсуждала детали стрижки или укладки, если требовалось, а потом садилась в кресло, втыкала в уши наушники и расслаблялась. И наслаждалась музыкой и негой, которая наступала от лёгких, невесомых, порхающих рук мастера.

***

— Мама! — вскрикнул мальчик, и сделал несколько стремительных шагов к вертушке, которая перегораживала выход из коридора. И замер, переминаясь с ноги на ногу, как будто пытался разглядеть в Олесе прежнюю маму.

Кира снова сглотнула. Олеся была не такой белой, как вчера, но выглядела резко похудевшей, желто-серые тени вокруг глаз и рта стали ещё отчётливей. Она шла, словно щупая ступнями плитки на полу — как будто под ногами не пол, а мягкий мох, под которым запросто может прятаться болото.

Кира деликатно отвернулась, пока Олеся обнимала и гладила уткнувшегося в её бок мальчика.

Только успела подумать, что Олеся вышла с рюкзаком, в который Кира вчера складывала документы, тапочки и смену белья, а значит, вполне вероятно, внезапную хворь удалось остановить! Как позади прошелестело:

— Кира.

— Выписали? — изобразила дружелюбную улыбку.

— Сбежала, — выдохнула соседка.

Олеся оглядывалась, и Кира подумала — что, если она сбежала в прямом смысле? Её будут преследовать врачи? Что за глупости! Но Олеся, очевидно, нервничала и торопливо, сбивчивой скороговоркой объяснила, что ничего, мол, страшного!

— Я вообще никогда не болею, — недоумевала Олеся, — а про желчный пузырь я знала только, что он в принципе есть.

Торопливой скороговоркой она сказала, что для срочной операции врачи повода не нашли, понадеялись на терапию, во всяком случае, до понедельника.

Если бы они были приятельницами, хорошими знакомыми или просто добрыми соседями, которые не только здороваются, столкнувшись в лифте, во дворе или магазине, но и обмениваются информацией о скидках, обсуждают погоду и рост цен или какие-то ещё бытовые вопросы, то даже тогда Кира не стала бы вмешиваться в чужие решения. Но Олеся была мастером, а Кира — клиентом, и только. Поэтому хмуриться и спрашивать: не стоит ли послушать врачей и полежать до понедельника в больнице, неуместно. Олеся — взрослый человек, и вполне может решать сама, что ей делать со своей жизнью и здоровьем, да и не спрашивает она советов.

— Давайте выйдем отсюда, — снова на выдохе, полушёпотом, оглядываясь, сказала Олеся, — только мне бы воды. Воду мне можно.

Она завозилась неловко со своим рюкзаком, и у Киры снова неприятно засосало под ложечкой. От жалости, но такой жалости, от которой хочется немедленно избавиться!

Олесины пальцы дрожали и никак не могли справиться с застёжкой, и пахло от неё тем специфическим больничным запахом, от которого неприятно горлу и холодно солнечному сплетению.

Кира, отводя взгляд от подрагивающих этих несчастных пальцев, бросила коротко: «Я возьму».

Она нарочно медлила у автоматов с напитками и сладостями, чтобы как-то найти точку опоры и верную мысль. Бросить бледную Олесю с её светловолосым сыном прямо сейчас было невозможно, конечно, но надо было прийти в себя, включить трезвый ум и, спокойно проводив соседей до их дома, встретиться с Димкой и перевести телефон в режим «в самолёте» к чёртовой матери! До понедельника!

Поэтому она делала вид, что выбирает себе и Олесе воду, а мальчику — сок и какой-то злаковый батончик.

А как только они вышли наконец на улицу, решительно принялась руководить и распоряжаться:

— Нам туда, — и даже рукой, как Ленин с броневика, показала, куда, — где приёмный покой, только там разрешена стоянка и остановка, и я вызову такси!

И так же решительно, как только что говорила, двинула вперёд.

— Кира, — позвала Олеся тихо, но твёрдо.

Несмотря на бледный болезненный вид, слабость и дрожащие пальцы, Олеся была полна решимости не меньше Киры, но какой-то отчаянной решимостью. Лучше бы Кира не разбиралась в людях, их мотивах и не умела угадывать не только явные намерения, но и те, которые люди предпочитали скрывать. «Профдеформация», — диагностировал Димка когда-то. «Ты не на лекциях, а в поле, на продажах тренировалась, такое не проходит. Это как на велосипеде ездить, ноги — помнят».

— Мне бы присесть, — не отводя взгляда от Киры, спокойно сказала Олеся, — ноги не держат, — и сбилась, улыбнулась криво и жалко.

Они добрели до закутка, где была организована несанкционированная курилка для персонала и тех, кто настолько зависим от вредной привычки, что осмеливался нарушить больничные правила. Скамья была без нескольких перекладин и в спинке, и в сиденье, но они кое-как пристроились, и Олеся попросила сына, серьёзно, как взрослого, не сюсюкая и не заигрывая.

— Егор, нам нужно поговорить с Кирой. По-взрослому. Честно-причестно, я расскажу тебе то, что стоит рассказать.

Чёрт возьми, но Кире это нравилось! Нравилось, что мать так разумно говорит с мальчиком. И что не говорит про Киру «тётя», и что мальчик не начинает спорить и капризничать.

Ребёнок смотрел несколько секунд на мать, склонив голову к плечу. Потом сунул ей в руки своего зверя и сказал, что пойдёт собирать одуванчики, потому что те уже распушиваются, а они так и не сплели ни одного венка.

***

Кире ужасно хотелось глубоко вздохнуть. Она не годилась на роль благотворителя и спасателя. Она, разумеется, переводила время от времени деньги на какие-то благотворительные дела, но никогда не мыслила себя активным волонтёром. Но ещё она знала, что оставление в опасности даже законодательно считается преступлением, не говоря уже о том, что с точки зрения моральных норм это скверно. А Олеся с мальчиком выглядели так, что небезопасность ощущалась почти физически.

Кира молчала. И знала, что теперь самой лучшей тактикой будет именно молчание. Не торопить и не перебивать собеседника, чтобы получить как можно больше информации — во-первых, а во-вторых, успеть поразмыслить, подобрать аргументы в свою пользу.

И она не торопила и старательно мысленно фиксировала: это — информация, а это ты, Кира Александровна, эмоционируешь! Олеся окончательно перешла на «ты», впрочем выкать, пожалуй, было бы неуместно в сложившихся обстоятельствах.

— Я сделала очень большую глупость, — как с мостков в воду прыгнула, решительно начала Олеся, — я просто испугалась, — сказала уже неуверенно и тихо, — решила, что я умираю, — нервно хохотнула.

«Конечно, сбежать из больницы без благословения врачей — глупость», — хмурилась Кира, но понимала, что Олеся говорит не о своём побеге.

Та рассказывала подробно, но спокойно, не драматизируя, а Кира ясно представляла себе всё, о чём говорила соседка.

Вот Олеся, которая разрывается на части от боли, тошноты, страха за себя и за ребёнка, покидает квартиру, а вот она уже приходит в себя в машине скорой помощи, а женщина-врач кричит на неё и требует не закрывать глаза. И Олеся борется, борется из всех сил с навалившейся тяжестью и слабостью, и с ужасом чувствует, что сердце так никогда не билось — как птица в силке.

Отчаянно, то затихая, то ломая крылья о прутья.

И страх, который Олеся за много лет научилась прятать так глубоко, что временами казалось, он никогда не выйдет из тайных подземелий наверх, выплеснулся резко, рождая безумные и страшные картины. Так когда-то мать забирала скорая, и на всех кричала врач. Так матери диагностировали рак, и когда срочно стали оперировать, то оказалось, что операцию делать бессмысленно, потому что метастазы, и мать не прожила десяти дней. Так умер отец: в приёмном покое больницы спустя неделю после похорон — слабое человеческое сердце не выдержало.

И ей было страшно, потому что в приёмном покое, куда привела её врач и тот, второй медик, Толик, кажется, медбрат, или кто он там? В приёмном покое эта женщина-врач громко и давяще спорила с кем-то, требовала оставить пациентку тут и категорично отказывалась везти в другую какую-то больницу.

Олеся долго ждала оформления, а сознание всё время уплывало. Потом кто-то колол вену и чертыхался. Её осматривал один врач, потом второй, потом третий. Проверяли, щупали, стукали, измеряли давление, снимали кардиограмму и делали ещё какие-то манипуляции, качали головами, поднимали вверх брови и молчали — странно и страшно. И никто, никто ничего не говорил, как будто все спихивали друг на друга Олесю и её хворь. Даже предположений никто никаких не озвучивал, а когда, едва шевеля пересохшими губами и выталкивая непослушным, как будто бумажным, языком слова, Олеся спрашивала: «Что со мной?», — все говорили какую-то ерунду, что это не аппендицит, например, или надо сделать то-то и то-то.

— Я, правда, правда, подумала, что умираю! — отчаянно стуча по коленке дрожащим кулаком, сказала Олеся. — Я лет с двенадцати не болела ничем сложнее лёгкой простуды, я даже школу не пропускала! Я в ковид не чихнула ни разу!

Кира подумала, что, вероятно, в такой ситуации и она бы решила, что дело плохо.

— Я позвонила отцу Егора, — только теперь Олеся уставилась на Киру, и глаза у неё были такие, как будто она сама не верит, что сделала такую глупость.

Кира не торопилась реагировать. Совершенно естественно позвонить тому, кто уж хотя бы в такой критической ситуации должен как-то разделить ответственность за совместного ребёнка, разве нет?

Олеся сделала несколько осторожных глотков из бутылки, прислушалась к себе, как будто ожидая от своего организма любой подлости.

Наконец, нашлась врач, которая долго и внимательно изучала то, что понаписали другие врачи, мяла живот и стучала, допрашивала Олесю. Та отвечала так подробно, как только могла, когда и где болело, сколько тошнило, и как рвало, и про сердце, которое билось так, как никогда не билось.

Врач что-то пробормотала, и Олеся уловила фразы «думают задницей» и «понаберут интернов», даже проскочило про чью-то мать.

— Холецистит! — отрезала врач. — Холецистит у тебя! Воспаление желчного пузыря! — как будто врач сердилась на то, что пациентка сама не догадалась, что у неё холецистит.

— И что делать? — спросила Олеся.

А врач, глядя не то с презрением, не то с недоумением, ответила:

— Лечить!

Утром другая врач скупо сообщила, что до понедельника проведут терапию, а в понедельник, мол, посмотрим. Ни на один вопрос Олеси она не ответила прямо, пожимала плечами, и вообще сомневалась во всём, включая предположительный холецистит. «В понедельник соберём анализы, пока понаблюдаем».

Теперь Кира смотрела на Олесю дикими глазами, будто опасалась, что та сейчас снова начнёт заваливаться в обморок и с этим пузырём произойдёт что-то страшное! Или вообще — с Олесей.

Но она продолжала молчать, а Олеся снова делала маленькие глотки и собиралась с силами.

Пока вся ситуация выглядела скорее нелепой, чем страшной. Но Кира была слишком прозорлива, чтобы поверить, что они сейчас просто посмеются над страхами и отправятся каждая к себе: Олеся с мальчиком домой, а Кира — сначала домой, а потом — кутить.

— Кира, ты прости, — пробормотала Олеся, а Кира подумала, что это плохой поворот. За этим должно последовать объяснение — за что «прости». За то, что уже совершила, или за то, что собираешься сделать? Просить о чём-то невыполнимом?

— У нас с отцом Егора договор. Договор, что я никогда не побеспокою его. Ни при каких обстоятельствах. И я подписала ужасно много бумаг. А если я нарушу договор, у меня заберут сына.

***

Как Кира не старалась сдерживать любые порывы, и за весь Олесин рассказ не выказала ни удивления, ни понимания, сохраняя вполне нейтральное выражение лица, но тут непроизвольно брови поднялись вверх, и она быстро глянула на соседку. Та что, шутит? Кто отец мальчика? Принц какого-нибудь маленького государства? Глава тайной секты? Как он может взять и забрать ребёнка, и какие такие бумаги подписывала мать мальчика?!

— А я позвонила, потому что решила, что умираю. Дура, — спокойно, как будто констатировала очевидный факт, сказала Олеся.

Она помолчала, наблюдая за сыном, который и впрямь собирал одуванчики, но собрал пока немного, потому что всё время на что-то отвлекался: на жучков и бабочек, на самолётный след в небе, на резкий звук автомобиля.

— Я не могу домой, потому что я ни за что не отдам Егора, — обыденно добавила Олеся. Без надрыва, горящих глаз и возгласов. — И прости, но я и твой адрес сказала, и что сын у тебя.

Не складывалось. Два и два не складывались во всей этой ситуации. Кира мрачно смотрела на носки своих кроссовок.

Честная Кира старалась смотреть на мир и людей без розовых очков, не верила в эмоциональные прекрасности и считала, что радужным пони и волшебным единорогам место в мультфильмах, но никак не в жизни. Чем бы ни объясняли люди свои глупые или подлые поступки, какие бы оправдания не находили для себя и своих действий, всегда есть правда, без приправ и прикрас. Она может быть неприятной для окружающих или даже для самого человека — главного виновника всех своих бед. Поэтому к правде предпочитают добавлять нагромождение версий и объяснений, которые делают её более удобной.

Кира привыкла выбирать главной версией происходящего самую простую и объяснимую с точки зрения логики и мотивов, которые у большинства людей похожи.

Вот, например, Олеся — Кира покосилась на соседку. Можно, конечно, представить, что отец мальчика — мстительный монстр или просто сумасшедший, который никогда не проявлял особенного интереса к сыну и вдруг непременно захочет забрать его у матери. Но это как раз выглядит надуманным.

Логичнее предположить, что Олеся, внезапно захворав, тем более если она, по её собственному утверждению, никогда не болеет, решила, что болезнь — прекрасный повод вернуть заблудшего бывшего в семью. Отчего-то большинство женщин считают, что именно ребёнок — связующее звено между мужем и женой, и каждый раз с отчаянием приговорённых пытаются привязать или вернуть мужчин, взывая к отцовским чувствам. Это вполне логичная версия. Но не сходится!

Потому что в этом случае зачем бежать из больницы? Надо продолжать как можно старательней умирать и жаловаться, привлекать внимание и подговаривать мальчика, чтобы тот принимал участие в операции по возвращению отца.

Конечно, можно было предположить и другой вариант. Олеся, как и большинство женщин, слишком эмоционально восприняла брошенную когда-то бывшим угрозу забрать ребёнка! И вполне возможно, что мужик, который не желал иметь ничего общего ни с Олесей, ни с её сыном, мог запугивать и угрожать. Но разве можно к такому отнестись всерьёз?!

— Олеся, — уцепилась Кира за идею, потому что молчание уже затянулось, а она чувствовала боком и ладонью, как в сумочке вибрирует телефон сообщениями и звонками. Прости, пожалуйста, но ты приболела, и возможно, — старательно подбирала слова и сердилась на себя, что разговаривает с соседкой, как с ненормальной, — ты несколько преувеличиваешь… опасность? Та медленно повернулась к Кире, покачала головой отрицательно и снова молча стала смотреть в сторону — туда, где мальчик выискивал желтые шапочки одуванчиков среди белых.

— А почему бы тебе просто не перезвонить и не сообщить, что всё в порядке? Объяснить ситуацию как есть?

Кира была уверена, что огромное количество бед не случалось бы с людьми, если бы они не городили огороды, не придумывали ерунды, а принимали самые простые решения!

— Это невозможно, — сказала Олеся.

— Почему?— Кира закипала, но говорить старалась как можно спокойней.

— Потому что до него теперь невозможно дозвониться.

— Напиши, — упорствовала Кира.

— Это невозможно, — повторила Олеся и протянула руку, развернув телефон экраном к Кире.

Все исходящие сообщения, а их было много, как и звонков, были помечены безоговорочным красным: абонент или глубоко в подполье и выключил телефон, или заблокировал номер Олеси.

Раздражение стало обжигающим. Буркнув: «У меня звонок, прости», — Кира стремительно поднялась со скамейки и сделала несколько решительных шагов, наткнулась на взгляд мальчика, развернулась и зашагала в противоположном направлении.

— Твою мать, Кира! Я собрался заявлять в полицию, — сердился Димка.

Она глянула в сторону Олеси и её сына — мальчик так и перебирал одуванчики, а его мать сидела, упёршись локтями в колени и обхватив растопыренными пальцами голову.

— Ты где? — спросила, и сразу стало легче, когда Дима ответил, что он сидит под её подъездом. И стало понятно, что делать. С чего вдруг она решила, что вместо того, чтобы наконец передать ответственность за мальчика, надо взвалить на себя ещё и ответственность за его мать? Кира никому ничего не должна! Как, впрочем, и ей никто ничего не должен.

— Олеся, — Кира радовалась, что голос звучит уверенно и бодро, — у меня сегодня планы, меня уже ждут, — и врать не приходится, даже делать вид, что сожалеет, не стала.

— Мне надо вернуться домой, может, вы тоже вернётесь в квартиру? У тебя есть кому позвонить? Подруга, родня? — мысленно махнула рукой на фамильярность, которую она не допускала, особенно если речь исключительно об обмене профессиональными услугами.

Хватит изображать доброго самаритянина, подбадривала она себя.

— Вы поедете со мной? — интересовалась, открывая приложение в телефоне.

Олеся кивнула. Кира так заторопилась, что совершенно забыла, что такси требуется с детским креслом, и заказ пришлось отменять, а потом делать новый.

Она села впереди, хотя терпеть этого не могла и никогда не садилась рядом с водителем. Зато она могла думать о себе, предстоящих выходных и не смотреть, не отвлекаться на Олесю, которая молчала, но Кира видела, как та кусает губу, морщит лоб и трёт пальцами висок.

Два и два по-прежнему не сходились, и было что-то зудящие в том, что Кира толком не понимает, что происходит и от чего именно зудит. От несчастного вида Олеси было не по себе. И ещё не по себе оттого, что даже если соседка выдумала опасность, преувеличила её, она была озабочена и, пожалуй, напугана всерьёз.

«Я не психотерапевт, — уговаривала себя Кира, — не какая-нибудь социальная служба, призванная спасать женщин в трудных ситуациях. Тем более, я не могу разобраться, трудная у Олеси ситуация или надуманная». Так думать было правильно. Она, конечно, не пройдёт мимо чьей-то очевидной беды. Но и бросаться в пламя, зная, что есть специально обученные люди, а у этих людей — специальные огнеупорные костюмы, не станет. А вызовет на помощь этих самых людей!

На повороте к дому образовалась пробка. Водитель такси сигналил и кричал на кого-то в окно, но было очевидно, что разъехаться быстро тут никак не выйдет. Припаркованные по обеим сторонам узкой дороги автомобили и встречные потоки образовали такую сложную головоломку, что разъежаться теперь будут долго и трудно. Водитель злился, потому что ещё на светофоре взял следующий заказ — Кира видела.

— Мы выйдем тут! — внезапно подала голос Олеся, и Кира была абсолютно согласна с ней.

Она сразу увидела Димку, которому, видимо, надоело сидеть на лавочке, и он махал и стремительно шёл навстречу. Кире так хотелось наплевать на всё: на машины и водителей, на Олесю с её мальчиком. Кинуться к Димке на шею, хлопать его по спине, и слушать, что она — невозможная красавица, и говорить Димке, что он возмужал и поправился, но Кира вынуждена признать, что он тоже невозможный красавец! И хохотать, и требовать обязательно сообщить, куда они поедут кутить уже наконец, потому что Кире надо понимать, выгуливать ли новенькое платье или надо надевать джинсы и берцы или резиновые сапоги?!

— Привет! — обхватил лапищами Димка, чуть приподнял над землёй и звонко расцеловал в щёки. Опустил Киру на землю. — Привет, — сказал Олесе и мальчику.

Кира бы не стала знакомить их. Незачем. Они едва ли когда-нибудь увидятся снова — Олеся и Димка. Но Димка внезапно протянул молодой женщине руку и сказал:

— Дмитрий.

— Олеся, — она неловко сунула ладошку Диме.

Димка присел на корточки и протянул руку мальчику, который на всякий случай прижался к материному бедру, но руку протянул и выдохнул: «Егор».

«Фу, как неловко!», — подумала Кира и потянула Димку за руку. Но Олеся внезапно схватила её за локоть. И несмотря на бледный болезненный вид — схватила крепко. Чтобы освободить руку, потребовалось бы усилие, и сцена стала бы совсем неприятной.

— Кира, пожалуйста, — говорила Олеся, переводя взгляд с Киры на Димку, — я знаю, ты очень помогла, помоги ещё совсем немного, нам нельзя домой.

Любой дурак, не обладающий даже малой толикой эмпатии, а не только прозорливая Кира, сейчас бы услышал и понял отчаяние, которое звенело в голосе молодой женщины.

— Нам нужны вещи и деньги, — сбилась на шёпот Олеся, — я всегда держу заначку наличных. Я скажу где, пожалуйста, забери, я заплачу, и мы дальше сами, пожалуйста, — и отпустила, наконец, Кирину руку, а посмотрела умоляюще почему-то на Диму!

— Олеся, — стараясь соблюсти баланс твёрдости и мягкости, сказала Кира, — я думаю, что вам надо домой. Позвонить родственникам или подругам, и, возможно, вызвать врача и принять успокоительное! — конец спокойной речи получился всё-таки несколько эмоциональным.

— Пожалуйста, — одними губами пробормотала Олеся, всё так же не сводя глаз с Димки, как будто призывая его в союзники, — вы только сначала позвоните в дверь, убедитесь, что там никого.

— Девушки, — оглянулся по сторонам Димка, — не знаю, что у вас случилось, но мы стоим прямо на проходе, а за углом я видел какое-то кафе.

Он решительно двинулся в противоположную от подъезда сторону, Олеся, не глядя на Киру, пошла за ним. И та была вынуждена, просто вынуждена плестись за ними!

Глава 4

Каждому своё

Роман

Глава 4

Кафе за углом было переполнено, и они прошли дальше, в обычную сетевую кафешку, где не было, как ни странно, ни одного посетителя. Димка действовал решительно: кивнул на самый дальний столик, быстро попросил кофе, чай и воду и сообщил официантке, что заказ они сделают чуть позже, если понадобится. Фирменная улыбка Димки на официантку подействовала как обычно — обезоруживающе. Пока Олеся с сыном мыли руки, Кира буркнула:

— Дим, ни к чему это.

— Я тебя знаю лучше, чем ты себя. Что-то тут не так, верно? — он кивнул головой в сторону туалетных комнат, куда ушли мать и сын. — И даже если не будешь маяться от переживаний, будешь страдать от того, что загадка не разгадана. Вкратце скажи, о чём речь-то вообще.

Кира отвернулась к окну, делая вид, что ей ужасно интересно смотреть на прохожих, в двух словах пересказала то, что знала. И всё снова выглядело глупым и надуманным.

— Я даже не знаю, правда это или разыгравшееся воображение, Дим, — закончила она рассказ.

Егор, который не стал просить ни пиццу, ни пирожное, повинуясь одному только взгляду матери, отошёл в игровую зону и, бережно уложив на детский столик закрывшиеся подвяленные одуванчики, стал раскрашивать, но скорее делать вид, что раскрашивает, какие-то раскраски.

— Рассказывайте, — велел Димка, когда официантка, улыбаясь изо всех сил, демонстрируя маникюр и кокетливо изгибаясь, наконец принесла заказ и отошла к барной стойке, не переставая бросать соблазнительные взгляды на приглянувшегося посетителя, — всё, подробно и по порядку, — он сложил перед собой руки, перестав обращать внимание на окружающее.

И снова Кира подумала, что два и два не сходятся. И не потому, что логика дала сбой. Просто Олеся никак не походила на истеричную особу, которая всеми силами старается привлечь к себе внимание. Ни раньше не выглядела, ни теперь. Когда смотрела на Диму, а потом на сцепленные свои пальцы.

— Это долгая история, если всё и по порядку.

— Быстрее начнём, быстрее закончим, — улыбнулся Димка. — Вам ведь нужна помощь?

Олеся бросила на Киру быстрый взгляд, но та продолжала смотреть в окно.

— А нам надо понять, можем ли мы помочь вам, — мягко настаивал Дима, — и чем, если можем. Поэтому чем подробней мы будем знать, что у вас случилось, тем проще разобраться, что с этим делать.

Осторожно подбирая слова, будто настраиваясь и действительно издалека подходя к самому неприятному, Олеся рассказала, что почувствовала себя плохо ещё пару дней назад. Отличающаяся завидным здоровьем молодая женщина списала недомогание на переутомление или, возможно, на вирус. Конец мая — начало июня — горячая пора. Впрочем, как и весь июнь, когда массово празднуются свадьбы, а в конце месяца ещё и выпускные.

И она работала, очень много работала, пока вчера ей не стало совсем плохо. И становилось всё хуже и хуже — и только тогда вызвала скорую.

Во второй раз Кира слушала, как Олеся испугалась, что умирает, и смотрела, как Димка реагирует на слова соседки, но он сидел в почти расслабленной позе, по-кошачьи прищурив глаза.

Олеся повторила про мать и отца, которые умерли слишком стремительно, друг за другом, и как она решила, что тоже умирает, перепугалась и позвонила отцу Егора.

Он не ответил, конечно. Написал. А я написала, что в больнице, и что Егор.., — она глянула на Киру, — Егор у соседки. Я боялась, что иначе его вообще заберут в детдом или куда там? У нас никого нет, — и горячо добавила, обращаясь к Кире, — и подруг близких нет, мне и заводить-то их некогда. Я или работаю, или с сыном.., — она повела рукой в сторону мальчика.

— А потом мне написал уже юрист… Или адвокат, я не знаю. И посоветовал не делать резких движений, вроде того, что, мол, найти меня с мальчиком — не проблема, и что по документам мне лучше добровольно передать сына.

Тут и Димкина невозмутимость была поколеблена. Он приподнял брови и даже посмотрел вопросительно на Киру, но та только пожала плечом.

— Вот, вот, сейчас, — Олеся подёргала замок рюкзака, достала телефон, подвинула его по столу к Диме и Кире, — вот сообщение от этого юриста. Или представителя, я не знаю.

Кира читать сообщение не стала, смотрела, как читает Димка. Он хмурился. Аккуратно пальцем двинул по столу телефон в обратном направлении.

— Наверное, здесь стоит подробнее, — мягко попросил мужчина.

Олеся кивнула. Кира смотрела теперь на мальчика, и ей снова стало их жаль.

Только теперь, когда она смотрела на Олесю как будто Димкиными глазами, она заметила, как плохо выглядит всегда миловидная и ухоженная парикмахерша, или вернее, как теперь говорят — стилист? Обычно отливающие золотистым волосы как будто посерели и были собраны в печальный неопрятный узел, щёки ввалились, и даже серо-голубые глаза, всегда яркие, потускнели и тоже запали, а нос заострился.

Олеся рассказывала так, как будто ступала осторожно по незнакомой дороге — боясь пропустить важные указатели и повороты. И снова Кира не заметила, чтобы та подавала свой рассказ драматично, и возможно, именно поэтому теперь обросшая подробностями история производила куда более внушительное впечатление.

***

— Мы с Егором действительно, в общем-то, одни. И нам не к кому обратиться. И нам, правда, надо попытаться укрыться, а там.., — Олеся дернула плечами, — там придумаю что-нибудь.

Она посмотрела на Диму, потом на Киру, вздохнула и начала действительно издалека. И поначалу Кира с уколом раздражения подумала, что как-то даже слишком издалека, но скоро поняла, что именно такой подробный рассказ даёт наиболее полное представление о том, в какой ситуации оказалась Олеся. Помогает сложить те самые два и два. И признавалась себе с досадой, что напрасно думала об Олесе, что та простовата. Нет, она совсем, совсем не проста!

***

Родители родили старшего Олесиного брата уже поздно, а Олесю — и вовсе почти пенсионерами. И если отец давно страдал от сердечных болезней, то мать, на много лет его моложе, всегда была полна жизненных сил и, кажется, даже не простужалась никогда. Но именно она заболела внезапно, и увезли её на скорой едва ли не с кишечной коликой, а выяснилось, что это не колики, а метастазы. Лечить и оперировать было уже нечего.

— Я поэтому вчера так перепугалась, — буднично, уже не бросая несчастных и робких взглядов на Киру, пояснила Олеся.

Отец кончины матери не перенёс, очередной инфаркт, и его не стало так резко и так быстро, что маленькая ещё Олеся никак не могла поверить в то, что теперь у неё нет ни мамы, ни папы. После смерти родителей детей забрала сестра отца, старая, но ещё крепкая, вдовая и бездетная. Сестра отца жила в Белоруссии, имела двухкомнатную квартиру и домик в деревне за городом.

Кира даже кивнула удовлетворённо — так и знала! Олеся! Имя, кажется, популярное как раз в бывшей союзной республике?

Но дальнейший рассказ опроверг эту догадку. Тётка и её муж в какие-то давние советские годы были направлены как специалисты из Москвы в братскую республику на какое-то производство, да так и остались. Брат Олеси привыкнуть к новому месту никак не мог и, не доучившись в училище, уехал в Москву. Помыкался, конечно, а потом женился на бывшей своей однокласснице, у которой имелась московская прописка, но, что гораздо важнее, собственная квартира в столице. Незавидное положение сироты при крепкой московской семье его не радовало, и он постоянно рвался в какой-то бизнес, чтобы доказать всем свою состоятельность.

А когда Олесе исполнилось пятнадацать, умерла тётка. Сначала девочку почему-то вообще никто не трогал. Она жила одна в тёткиной квартире, ходила в школу, тратила потихоньку тёткины сбережения и поедала закрутки и картошку, которые родственница запасала так, как будто собиралась кормить целую деревню. Но это длилось недолго, около месяца или полутора. Пока классная руководительница не сообразила спросить, как у Олеси дела. Врать совсем Олеся не могла, поэтому уворачивалась и говорила, что ждёт брата. Враньё вскрылось. Брата искали долго, а потом он никак не мог приехать, и девочку отправили в детский дом. Самые страшные три месяца, проведённые там, Олеся запомнила на всю жизнь.

Она научилась драться и материться, нападать раньше, чем придётся защищаться, и не спать по несколько суток.

А потом за ней наконец приехал брат и забрал в Москву. Олеся была готова на что угодно: быть незаметной, прислуживать и помогать жене брата, лишь бы не вернуться в детский дом. И её присутствие сноха терпела по большей части, хотя в каждом скандале требовала избавить свой дом от присутствия курвы этой малолетней, которая жрёт как лошадь и пользы от неё никакой. Хотя это неправда. Ела Олеся мало. Смотрела за племянниками и выполняла немало домашних дел. Но — не угодишь.

Брат уговаривал и жену, и сестру. Он долго продавал наследство — родительскую квартиру в Подмосковье, дом и квартиру в Белоруссии, а когда продал, стал строить собственный дом. И уверял, что тут уж места всем хватит.

— Но я раньше от них уехала. Я рисовала. С детства. И в конкурсах побеждала. Я мечтала рисовать иллюстрации к книгам. Был конкурс, и хотя мои рисунки первое место не заняли, но я получила даже премию!

В жюри был преподаватель, который позвал Олесю в Питер, учиться. Обещал помочь с поступлением и уверял, что у Олеси, несмотря на некоторые пробелы в техническом плане, несомненно и определённо — талант.

— Мне хоть в Питер, хоть на Северный полюс. У брата третий ребёнок на подходе, жена его совсем с цепи сорвалась. Там беременность сложная и вообще.

***

Кира хотела бы смотреть равнодушно. Но она прекрасно понимала ту юную девушку, для которой жизнь наконец развернулась самыми светлыми и яркими дорогами и возможностями.

Преподаватель, Яков Михайлович, действительно помог с поступлением и видел, кажется, в Олесе дочку, которую трепетно опекал. Хотя слухи по поводу их отношений ходили на курсе, но девушка никак не отвечала на подозрения и выпады и скоро, как это и бывает, всем надоело обсуждать предполагаемый роман старенького преподавателя и юной студентки — нашлась какая-то другая сплетня. А у Олеси была комната в общежитии. На бумаге на двоих, на деле девушка, которая должна была жить с Олесей, жила у своей бабушки в квартире.

Сплошная удача! И красота, и вдохновение, и азарт. Учиться в самом красивом городе на свете, который Олесе только доводилось видеть. Жить в не самых роскошных условиях, но зато одной, без вечного присутствия других людей!

Конечно, Олеся привлекала парней, но учиться было так упоительно интересно, и ей виделись впереди такие захватывающие перспективы, от которых приятно кружило голову, а в животе бабочки порхали не хуже, чем от влюблённости, что девушка на ухаживания никак не отвечала.

Яков Михайлович направлял и поддерживал, давал возможность заработать небольшие, но уверенные деньги, знакомил с нужными и полезными людьми.

Конечно, она мечтала о любви. Но не теперь, а тогда и только тогда, когда встретит Его. Того самого, единственного во всём мире. И она непременно его узнает, а потому размениваться на студенческие романы, бурные и страстные, но заканчивающиеся драмами и слезами, Олеся не стремилась.

Даниила, отца Егора она встретила первый раз в общежитии. Он приходил к кому-то из соседей. И влюбилась. Сразу и бесповоротно. В его точёный профиль, ласковую улыбку, изумительно красиво очерченные скулы и чувственные губы.

Она не представляла себе, где и как его искать — они виделись мельком. Но Олеся не искала, даже не думала об этом. Она верила в судьбу, в промысел и замысел, где двое должны обязательно встретиться. Она рисовала его. Много. Карандашные наброски, сюжеты в духе японских комиксов с ним в главной роли, и как главного героя из любимых книг. И ждала. И даже оттягивала как будто внутренне момент встречи. А когда они увиделись снова, он сказал, что с той самой встречи в общежитии не мог забыть чудесную девушку, но робел и стеснялся, не решался познакомиться. И задумал, что если судьба — они непременно увидятся.

Это был пик идеальной жизни. Олеся тогда так не рассуждала, конечно, просто упоение счастьем было абсолютным. И ни о чём плохом даже в голову не могло прийти подумать.

Даниил говорил, что всю жизнь мечтал о такой, как Олеся — чистой, свежей, лучшей девушке на свете.

Олеся, которую никто не учил хитростям обольщения и никогда не давал советов о том, как вести себя с мужчинами, отчасти действовала по наитию, отчасти применяла опыт книжных героинь. Она не торопилась развивать отношения, не потому что не верила Даниилу. Просто интуиция говорила, что такое поведение — верное.

Верила ему безоговорочно. Он жалел её, узнав, что она сирота, а из родных есть только старший брат, у которого уже четвёртого ребёнка носит жена, и ему не до младшей сестры.

А она восхищалась решительностью Даниила. Его мать — не то четвёртая, не то пятая, однако не последняя жена крупного чина. Да, не Москва и не Питер — зато крупный и важный регион на карте России. Даниил с детства отца видел от силы пару раз в год. Но жизнь отпрыска тот обеспечивал. И не только алиментами куда выше минимальных, но и тем, что после развода оставил матери уверенный бизнес, а она — женщина хваткая.

Даниил, для которого в перспективе после окончания школы был открыт если не весь мир — детей у отца в каждом предыдущем и последующих браках хватало, — но половина мира точно. Столичные вузы, вузы заграничные — только выбирай. Но выбирай так, чтобы потом работать с благословения отца и фактически под его началом. Хотя по бумагам отец к бизнесам, которыми руководили его бывшие жены и признанные дети, отношения не имел.

И Олеся влюблялась ещё крепче, понимая, что её избранник выбрал путь самостоятельный. Не пошёл на поводу, не обольстился пряником на крючке.

Она бы и дальше медленно и постепенно развивала отношения, но на этой самой вершине, как это бывает в полосатой, черно-белой версии жизни, после непродолжительного плато успеха и перспектив началось стремительное падение.

***

Умер Яков Михайлович, учитель и добрый друг, и Олеся осиретела. Теперь даже страшнее, чем когда умерли родители, потому что впервые с тех пор у неё был кто-то взрослый и мудрый, кто оберегал и заботился по-настоящему.

В институте разом лишилась статуса опекаемой известным человеком студентки. Слава Богу, девушка и впрямь была одарённой и старательной, фанатичной ученицей, и потеря опекуна не сказалась ни на оценках, ни на отношении педагогов. Но с работой точно стало сложнее.

Олеся горевала, а Даниил был так трогательно заботлив, что она уже не думала про «подождать». Она искала в нём утешения, опоры, и он давал и то, и другое.

О женитьбе они тогда и мечтать не мечтали. Но всерьёз рассуждали о том, что надо бы подумать про съемную квартиру.

Едва успела затянуться рана от смерти Якова Михайловича, как позвонил брат. Он был сильно пьян, говорил надсадно, будто простуженный, и надрывно каялся и просил прощения. Олеся сначала никак не могла понять, а потом поняла как-то сразу. Брат начал строить дом не только на то самое наследство, в котором половина была Олесина, но и на занятые деньги. А занял он много. Жена хотела дворец, да и он не желал разменивать на домишку, вот и назанимал — и у тестя, и у банка, и у партнёра, с которым затеял какой-то очередной бизнес.

Теперь денег нет, дом не достроен, с женой они разводятся, а ему — каяться всю жизнь, что Олесино наследство, как и своё пустил по ветру.

Чувство одиночества, оставленности и бесприютности было таким ошеломительным, что когда Даниил сделал предложение, Олеся даже подумать не успела, согласилась.

Однако женитьбу пришлось отложить. Не только отец, но даже мать Даниила, которая до сих пор на решения сына смотрела снисходительно и не одобряла, но и не требовала до сих пор мириться с отцом и делать, как велят, услышав про предполагаемую невесту, решила закрутить гайки. Знакомиться с возлюбленной сына, когда они прилетели к Даниилу на родину, категорически не желала, и давать деньги сыночку, как делала до сих пор, тоже.

***

Они запланировали встречу в кафе, и мать Даниила смотрела на Олесю даже не как на пустое место, а как смотрят на придверный неопрятный коврик, пожалуй. Она кивала подбородком в её сторону и говорила «она» и «эта», и что сын, похоже, совсем границы и берега потерял. Одно дело — почудить и пошалить по молодости, пока мозги на место встанут. Другое — начудить непонятно с кем свадьбу-женитьбу и, боже упаси, детей!

«У тебя на выбор — пять невест. Одна другой круче, а ты сироту безродную и нищую решил к родительской кормушке пристроить?!», — повышала голос мать Даниила, не стесняясь других гостей ресторана и обслуживающего персонала. От стыда и негодования Олеся горела как на костре. «Приходи в себя!», — рубила ладонью воздух женщина, а Олеся, как завороженная смотрела на руку, где на пальце горел внушительный бриллиант, а запястье обхватывал такой массивный золотой браслет, что на ум приходили цыгане, и на уши, в которых бриллианты горели россыпью.

Она много бы чего могла сказать, наверное. В голове злые мысли и острые саркастичные замечания так и роились, толпились и готовы были сорваться с языка, но стыд, красные щёки, шея и уши мешали встать и сказать. Что дама, у которой, очевидно, денег куры не клюют, однако явно не дворянских кровей и тем более воспитания! Кто днём ради обычного обеда в ресторане столько брюликов на себя вешает? А уж говорить в таком тоне и вести себя вызывающе, чудовищно!

Даниил бодрился и говорил, что, мол, справимся! Обойдёмся и без денег родительских. Они даже справлялись какое-то время. Через несколько месяцев Олеся съехала из общежития, и хотя было немного страшно, и не по себе, потому что въехали в коммуналку, и стало не так свободно, как в общежитии. Но она верила, что за чёрной полосой последует белая, и всё наладиться.

Потом пропал брат.

— Тогда он ещё не совсем пропал, — Олеся говорила с трудом, улыбалась робко, — я вот так ещё ни одному человеку не рассказывала, — уставилась на свои пальцы и продолжила.

Олесе позвонила уже бывшая жена брата и истерично кричала, что пусть та передаст своему братцу — где бы он не скрывался, его найдут! Потому что она подала в суд, и теперь алименты он заплатит, как миленький! И деньги вернёт! И если он не объявится немедленно, то пусть пеняет на себя, не отдаст деньги — сядет!

Олеся, которая была так занята собственными переменами, которые не были абсолютно радостными и безоблачными, а по большей части — тревожными, вдруг со страхом поняла, что давным-давно не созванивалась с братом.

И она звонила, но поняла, что по знакомому номеру никого теперь не услышит. Страницы брата в соцсетях были тоже давно заброшены. Она плакала вечером, спрашивала у Даниил — что-то же надо делать? Пойти в полицию? Надо как-то искать? Даниил был мрачен и на девушку не смотрел, взгляд отводил и плечами пожимал. Несколько дней она, как заведённая, по кругу всё говорила и говорила, что брата надо искать, а потом Даниил не выдержал и сказал, что никого искать не надо!

«Олеся, ты же не дурочка. Ты даже не знаешь, жив ли он.., — парень сбивался, глядя на перепуганные её глаза. — Прости, но лучше правда, чем врать себе! А если жив, значит, прячется от кредиторов! Ты и на него беду навлечёшь, и себя подставишь. А что если те, кому он должен, к тебе придут?».

Тогда Олеся такому значения не придавала ещё. Гораздо позже она поймёт, что при любых сложностях и проблемах Даниил переставал говорить «мы». Как будто сразу отделяя себя от неприятностей.

А тогда она, на которую в последние полгода года как будто ведро с несчастьями разлили, отчаянно любила единственного «родного» теперь человека. И терпеливо ждала, что он позовёт замуж.

Настаивать на женитьбе было глупо. Ни у Олеси, ни у Даниила постоянной работы не было. И если девушка набирала какие-то заказы и не только на рисунки, но и курсовые писала, и с дипломами помогала за деньги, то молодой человек мечтал о славе и сцене, о каких-то сразу грандиозных деньгах. Тусил с музыкантами, пропадал на стендап-вечеринках, но слава к нему не торопилась. А его подработок не хватало ни на оплату комнаты, ни на продукты на месяц. А если случалось что-то внезапно заработать, он начинал шиковать: то футболку брендовую купит, которая стоит дороже,чем весь Олесин гардероб, то соберёт компанию на вечеринку и платит — и за еду, и за напитки.

Невмоготу ему, избалованному родительскими деньгами, была обычная и простая жизнь. Потом иногда и сожалел и даже просил прощения. Но то, что для Олеси было более или менее нормой, для Даниила — невыносимым уровнем жизни. Хотя он не признавался в этом ни себе, ни ей.

***

Они поженились, когда совсем уж неожиданно объявился брат. Олеся едва не удалила письмо, решила, что спам или адресом кто-то ошибся. Но успела увидеть тему письма: «Привет, сестрёнка».

Она была готова к чему угодно — от самого ужасного до самого хорошего, но точно не ожидала того, что написал брат.

Он снова просил прощения, просил его не искать, мол, так будет лучше для всех, что он далеко, очень далеко на севере и много-много работает. Поэтому теперь у него есть возможность отдать наконец Олесе то, что ей принадлежит по праву. В письме указал телефон. Велел никого до подписания документов в это дело не посвящать. Телефон, по которому должна позвонить Олеся, — одного юриста, который поможет Олесе оформить бумаги на жильё.

Деньгами было опасно отдавать, поэтому брат через какую-то немыслимую схему купил для неё комнату в коммунальной квартире.

Он велел быть умной. Пока ничего с комнатой не делать, жить в ней. А когда он окончательно решит свои проблемы, Олеся сможет поменять комнату на квартиру. С тех пор она брата больше никогда не видела и не слышала.

Несколько дней просто боялась. Просто боялась и всё. Потому что и письмо это, и комната, какие-то схемы, какой-то юрист — выглядели как криминальная теледокументалистика. И Олеся ждала чего угодно!

А потом поняла, что у неё задержка, и с перепугу, рассказывая не менее перепуганному Даниилу про то, что тест — вот он, положительный, взяла да и вывалила про письмо брата, и про то, что у неё, вероятно, есть собственное жильё. Даниил смотрел на неё, как на сумасшедшую. Она и сама поверила бы в то, что сошла с ума, потому что письма в почте больше не было. Но номер юриста, который указал брат, сразу записала на бумажку. Отчего-то даже в телефон боялась сохранить незнакомый номер.

Несколько дней они начинали обсуждать что-то и сбивались, замолкали, отводили друг от друга глаза. Олеся была так растеряна, что вообще ничего не соображала. У Даниила — серьёзные проблемы с учёбой. Он так всё запустил, что допуск к сессии невозможен, а на кафедре ему категорично сообщили о том, что он в списках на отчисление!

Олесе ещё учиться, и куда она с ребёнком? Брать теперь, когда учиться осталось всего ничего, академический отпуск? И что это за история с комнатой? С одной стороны — комната закрыла бы всего лишь одну, но такую важную их проблему, что вроде бы надо решиться и пойти к тому человеку. А вдруг это всё правда, и есть комната, и Олесе только и надо, что оформить на неё собственность?

Даниил предполагал, что это может быть «развод» и «подстава». Но решился именно он. Олеся, вероятно, просто ничего не стала бы делать. И тянула, тянула бы до последнего решение — рожать или нет? Конечно, рожать. Это ведь плод любви. Их с Даниилом любви! Пусть и трудности сейчас, но временные! Они справятся! Но страшно было до ужаса — как они справятся? Ни жилья, ни работы, одни сплошные сложности.

Решил Даниил. Сказал, что, во-первых, рожать. «Мать точно оттает!», — бодрился Олесин возлюбленный. «Да и куда им деваться? Всё-таки внук или внучка, родная кровь».

Он всё разузнал. Что можно подать заявление о срочной регистрации брака. Повод — Олесина беременность. Потом — связываться с этим странным человеком, и думать, и изучать бумаги. Может, брат и впрямь так винил себя, что компенсировал Олесе наследство?

— Вот тогда настало какое-то совсем тревожное время, но всё вроде бы решалось, и я была уверена, что всё плохое скоро закончится, — оглядывалась на сына Олеся.

Это была, как очень быстро стало понятно, лишь небольшая передышка.

Комната оказалась реальной, и бумаги оформились как-то быстро. Расписываться срочно не стали, но в положенный срок получили свидетельство о заключении брака. Почувствовать себя в новом статусе у Олеси никак не получалось, осознание как будто никак не могло принять это, а возлюбленный стал будто дальше, а не ближе, обретя новый статус. Тот факт, что комната своя и не в самом плохом районе и доме, не сделала новую коммуналку приятным местом для жизни. Ужасное соседство и без того не радовало, а уж беременной Олесе было до ужаса противно ходить в общую ванную, готовить на общей кухне и не иметь возможности по-человечески выспаться, когда соседка приводила очередного кавалера. Ритмичный стук и совершенно бесстыдные вопли за стеной — ужасный аккомпанемент для ночного сна беременной, у которой тошнота и рвота не по утрам, а круглые сутки!

***

Мать Даниила оттаивать не только не собиралась, но категорично сказала сыну, чтобы он даже не заикался про ребёнка, который неизвестно с кем зачат и какие там гены.

Олеся вспоминала сверкающие бриллианты и спрашивала у Даниила, из какой семьи его мать? Тот морщился и отвечал — из обычной, хотя упорно всем доказывает, что из зажиточной.

Она взяла академку, пыталась работать, но было ужасно тяжело. Соседи, тошнота, вечное какое-то безденежье и мрачнеющий на глазах возлюбленный, которого таки отчислили из института, а круг его друзей, таких же мажоров или примкнувших, изрядно поредел. В долг ему, во всяком случае, давать перестали. То ли информация о том, что его родители больше не финансируют отпрыска, просочилась, то ли сам он теперь попал в разряд мало того что человека семейного, но ещё и неблагополучно семейного. Комната в коммуналке — такой себе вариант, когда у бывших Даниных друзей — невесты с приданым и от родителей — апартаменты класса вип и люкс, да полный пакет условий для молодой семьи. Да и не принято так рано детей нынче заводить. А пожить? А карьера в отцовском бизнесе или по политической линии?

***

— Слишком подробно получилось, — тихо сказала Олеся, — а я до главного не дошла. — И пробормотала своим рукам: — Исповедь какая-то получилась, простите.

Димка продолжал сидеть в расслабленной позе, щурясь, как кот, а Кира поняла, что выпила чайник чаю, и всю воду, потому что в горле было сухо, как в степи. И чувствовала себя так, будто неведомым образом попала в какую-то дурацкую передачу, где главная героиня объясняет, как она докатилась до жизни такой, и все теперь будут её или осуждать или оправдывать, а помочь так никто и не сможет.

— В общем, — выпрямила плечи и застыла Олеся, — меня на сохранение положили. А Даниил всё не приходил и не приходил, говорил — работаю. А потом я родила, тяжело родила, но в себя быстро пришла.

Она так устала, так измучилась, что не могла думать ни о чём плохом. Что муж только в самом начале один раз приходил, а потом его не было. Что всё внутри говорит, что что-то не так, но она старалась, старалась думать только хорошее. Чтобы молоко было, чтобы мальчик, такой славный мальчик, чувствовал, что он желанный, что всё хорошо!

И она придумала, что её любимый, вероятно, много работает, потому что малышу ещё столько всего нужно! И в привычной ему манере Даниил, наверное, готовит сюрприз, какую-нибудь милую или грандиозную встречу из роддома.

Олесю встречал водитель из какой-то службы такси. И она всю дорогу молилась, молилась — пусть тогда дома её ждёт сюрприз!

Её ждал пустой дом. И было очевидней очевидного, что тут некоторое время никто не живёт.

Заветренная и просроченная еда в холодильнике, нежилой, застоявшийся воздух.

Соседка потом уже рассказала, что Даниил уехал не то на следующий, не то через день, после того, как Олеся легла на сохранение.

Телефон мужа был выключен, а она звонила и звонила в тупом отчаянии. А потом — позвонили ей. С номера Даниила. И она ответила, а сердце билось, билось — она так ждала, что он сейчас как-то всё объяснит. Но звонил не Даниил, а «представитель». И сказал, что в интересах Олеси и мальчика встретиться с ним и обсудить сложившуюся ситуацию и будущее.

Олеся, как завороженная, послушалась и встретилась. И, видимо, совсем не обладала в тот момент ни волей, ни здравым смыслом, просто кивала. Подписала согласие на взятие материала на установление отцовства. Согласилась ждать дальнейших решений непонятно от кого.

«Я хочу поговорить с Даниилом», — попросила она представителя или уполномоченного, или бог знает кого, но такого железного и уверенного, что она, как агнец, смирившийся с закланием, даже не мекала.

«Не стоит», — ответил мужчина без всякого выражения, — «Даниил сейчас за границей. Налаживает свою жизнь. Вам надо подумать о себе, Олеся Евгеньевна. О вашем положении и вашем будущем».

***

«Мелодрама с элементами криминала?», — предположила Кира. И даже смотреть стала снова в окно. Кира всегда быстро определяется со своим отношением к любым ситуациям. Зачем себя мучить сомнениями? Но два и два снова не сходились. Хорошо было бы думать, что Олеся — обычная девушка. Выросшая не просто в провинции, а в белорусской провинции — со всеми вытекающими. Никем особенно не воспитанная и не выращенная, зато сама по себе неглупая. Даже одарённая, если не врёт про учителя и учёбу. Впрочем, в том, что Олеся не врёт, Кира была отчего-то уверена. Но тогда-то и рождалось сомнение. Олеся — жертва обстоятельств? Или всё-таки глупая и благополучно довела себя до жизни такой? Повелась на принца, на сказочки его. Принц свалил, разумеется, а тут и сказочке конец, и не жили они ни долго, ни счастливо.

***

К следующей встрече с представителем, Олеся, как и к первой, не была готова. Позвонили, назначили. Не спавшая толком несколько ночей, поругавшись с соседкой за право своего ребёнка спокойно спать, молодая мать была вымучена до предела.

И сорвалась. И зря, конечно. Зря кричала на этого представителя.

Он был предельно краток. Всё просто. Или Олеся отказывается от материнских прав на ребёнка и передаёт под опеку семьи отца. Так и сказал — «семьи отца». Или отказывается от любых притязаний как к отцу ребёнка, так и к семье отца ребёнка. Любых. Навсегда. Ни денег. Ни встреч. Ни попытки любым другим образом присоединить себя и ребёнка к этой самой семье.

Димка вдруг как будто сжался в пружину, витиевато и смачно выругался, а Кира усмехнулась. Она бы и сама уже выругалась.

— Турецкий сериал, простите, Олеся, — сказал Дима, — очевидно вы выбрали отречься от притязаний?

— Я наорала на этого… представителя, я такое кричала, что до сих пор стыдно. А он сказал, что если я не успокоюсь, сторона отца ребёнка будет настаивать на освидетельствовании меня на предмет вменяемости. И я могу верить или не верить, но отклонения у меня найдут. И докажут, что я не могу выполнять родительские обязанности.

— Что за… жесть, — снова ругнулся Дима.

Олеся молчала какое-то время. Потом сказала, что много размышляла. Но уже позже. Сильно позже. Тогда она была в таком шоке и отчаянии, что думать здраво вообще не получалось.

— Я про мать Даниила думала. Она — железная такая баба. И отца, хотя я никогда его не видела, я представляю себе. Может, он не совсем нормальный. Или его так развратила исключительность и безнаказанность. Но он очень хитрый, умный, изворотливый и своеобразный. И он действительно живёт так, как считает нужным. У него и от браков, и от любовниц — куча детей и внуков, представляете? Но он и правда как какой-нибудь восточный мужик. Подчинение, послушание, знай своё место — и будет тогда у тебя полное бытовое благополучие.

Для матери Даниил, по размышлениям Олеси, был светом в окне и, пожалуй, единственным, кого эта женщина любила. Да, странной и очень собственнической любовью, но любила.

— У неё калькулятор в голове. И она страстно мечтала быть особенной и всем совала свои древа родословные, доказывая что она — не то потомок зажиточных крестьян, не то — столбовых дворян. И сама себя называла Купчихой. Ужас, правда?

Олеся только спустя годы могла об этом думать. Что Даниил был уж очень инфантильным — с детства в попу зацелованным мальчиком. Мать, правда, думала — пусть перебесится, и являла ему милость в виде финансовой поддержки. А там, мол, нагуляется, вернётся, и будет всё, как оно и должно быть. Учёба в престижном вузе. Крепкое дело под опекой отца, где и работать можно, не сильно напрягаясь. Жена, выбранная тщательно, как под микроскопом. Один или двое детей, больше — это для маргиналов.

А вот отец Даниила не терпел непризнания своего авторитета и сопротивления своим решениям.

И, может, он забрал бы Егора, а Олесю и правда объявил невменяемой, но так уж получилось, что именно Даниил и вся его ситуация стали чем-то вроде показательной порки для других жен и отпрысков. Вот так, мол, останетесь вообще ни с чем, если будете демонстрировать глупость в виде самостоятельности. Не только вам ничего не обломится, но и ваши дети, и дети ваших детей пойдут по миру.

— Да кто, он, боже?! — не выдержала Кира.

— Чиновник, — пожала плечом Олеся, — но хитрый и умный чиновник. У него все жёны и дети — с бизнесом. И не все им занимаются, как мать Даниила. Эта своего не упустит. У него — связи, влияние, и осторожность, как у хищника.

— Олеся, но они, может, и думать забыли про тебя и внука! И ты уверена, что сейчас он им так нужен? — снова не выдержала Кира. А Дима накрыл Кирину руку совей лапищей.

Но смотрел внимательно на Олесю.

— Два с половиной года назад мне устроили показательное выступление, — тихо ответила Олеся. — Понимаете, вот этот номер Даниила, и я даже не знаю, у него симка или у каких-то «представителей». Они оставили мне возможность, как искушение, что когда-нибудь меня прижмёт, и я позвоню, понимаете? Мне бы его уничтожить, заблокировать, вообще вычеркнуть вон из памяти, мыслей.

***

Когда Олеся накричала на «представителя» и отвылась потом, дома, в коммунальной ванной, она не успела отогревать, прожить то, что случилось. Никак не вязалось одно с другим в голове. Может, Даниила запугали? Угрожали? Она ведь совсем не знает, что они за люди! А он был таким заботливым, нежным, чутким. И он любил, любил, конечно, Олесю!

Но забот у одинокой теперь матери — их даже развели как-то заочно, было столько, что некогда ни думать, ни страдать. Сначала Олеся была озабочена самыми обычными действиями — кормить, купать, гулять, вовремя ходить в поликлинику с малышом. И умудряться выискивать и находить какие-то подработки. Счастье, что Даниил и не подумал забирать свои вещи. Так, только сумку с одеждой. Его ноутбук, например, теперь Олесе очень пригодился. А потом, когда кормление грудью стало серьёзно вытесняться обычной едой, начала думать про будущее. Про то, что надо им с Егором думать про жильё, потому что соседка спивалась так окончательно и страшно, что дальше жить с ней, пользуясь общим пространством, было не просто противно, но и опасно.

Олеся попыталась затеять продажу всей коммунальной квартиры, но ничего не вышло. Хозяева двух комнат жили давно где-то за границей и сдавали свои метры через агентов. Соседка-алкоголичка практически всё время была в невменяемом состоянии.

И комнату удалось продать не по самой высокой цене. Вот, хватило только на студию в стройке, и то с доплатой, пришлось брать кредит. На часть денег решительная Олеся выучилась на парикмахерских курсах, прошла ещё курсы по визажу, потратилась на приобретение профессиональных инструментов. И это их спасло. Олесины волшебные руки и бешеная работоспособность. На учёбу она не вернулась. Слишком уж непостоянный заработок у художников.

И вот когда они въехали уже в своё собственное, пусть и пока такое крохотное, но то ли ещё будет! — жильё. Когда Олеся осознала вдруг всё, что она сделала за это время — не упала, не растерялась, и мальчик — вон какой: и умница, и красавец. Вот в это время и стали всё чаще приходить мысли об Данииле. О том, что у Олеси так и не укладывается в голове, как он мог хотя бы не попытаться объясниться с ней. И то, что не случилось пережить тогда, стало накрывать с головой. Яростными вспышками — гнев. Удушливым покрывалом — чувство стыда и вины. И — режуще-острой болью за то, что их такая правильная, такая чистая и свежая любовь была растоптана, убита, уничтожена.

— Я даже не просила ничего! — Олеся втянула со свистом воздух сквозь зубы. — Я идиотка, точно, — и даже руки дёрнулись, как будто хотели обхватить голову, но Олеся их тут же опустила на стол, сцепила палцы так, что костяшки побелели.

Просто в салоне случился спонтанный сабантуй. Коллега утром победоносно демонстрировала палец, а на пальце — кольцо. И сияла, как начищенный медный таз, в котором Олесина тётка когда-то варила варенье. И конечно, только и разговоров было про «счастливая ты» и «вот повезло-то». И обсуждение этой самой счастливой жизни, и завистливые вздохи при рассматривании фотографий жениха и, собственно, сцены помолвки. Сказка, да и только. А потом, когда клиенты по записи уже закончились, все решили, что нет повода не выпить шампанского! И они пили шампанское.

— Я вообще мало пью, почти совсем не пью, если честно. А тут целый день проработала, съела что-то на бегу только утром, а потом — без перерыва стригла и красила.

Олеся захмелела. От шампанского, за которым девушки всё забегали и забегали в соседнюю буквально дверь алкомаркета. От того, что все размечтались и обсуждали чьё-то счастье настоящее или будущее. В тумане алкоголя, злости и даже, честно сказать, зависти взяла и отправила фото на тот самый номер, который так и не удалила, да и зачем? Она его помнила наизусть. Удаляй — не удаляй. Фото — отличное! Там и Олеся — красивая и счастливая, и Егор — просто инстаграмный ребёнок! И как будто у них всё хорошо и замечательно.

— Тупость, — Олеся потёрла пальцами лоб, — просто пьяный порыв какой-то. Мол, пусть увидит, что потерял? — улыбнулась, но болезненной и стыдливой улыбкой.

Конечно, утром досадовала на свой порыв, но значения ему особенного не придавала. Она ничего не просила, на общение не напрашивалась. Подумаешь, фото.

***

Прошло больше недели, наверное, дней десять, и Олеся уже перестала маяться и стыдиться своего порыва. Но твёрдо пообещала себе больше таким порывам не поддаваться.

— Мы в кафе с Егором зашли. Какая-то пахота тогда была очередная, и внезапно выдалась пара свободных часов. Мы гуляли, а потом пошли в кафе. Там его и украли.

Олесе позвонили, она спокойно ответила на звонок с незнакомого номера — её контакты часто передают из рук в руки. В кафе было ужасно шумно. Как раз был какой-то аниматор, дети шумели и музыка была громкой. Она вышла на улицу и смотрела на сына в окно. И на аниматора, который сворачивал для Егора какого-то зверя из шарика.

— Я на секунду отвернулась, на секунду буквально, а когда повернулась — Егора за столиком не было.

Олеся даже не заволновалась поначалу. Решила, что сын решил присоединиться к общему веселью. А когда вернулась в кафе, поняла, что Егора нет. Искала, подняла на уши весь персонал, кто-то уже звонил в полицию. Но с того самого номера пришло сообщение.

— Как будто писал Даниил, понимаете? Мол, не волнуйся, сын у меня, — что-то в таком духе. Полицейские только руками разводили — ребёнок у отца.

Посоветовали разбираться с бывшим супругом и лучше — решать вопросы миром. Они, кажется, воспринимали мои слова как истерику, бред. И ещё выговаривали, что за ребёнком следить надо.

За почти месяц она почти сошла с ума. Не могла есть, спать и даже дышать. Никогда в жизни она не чувствовала так потерю! Ни смерть родителей, ни, тем более, тётки, с которой у Олеси не было в общем-то тёплых отношений, ни внезапный уход из жизни Якова Михайловича, ни пропажа брата не шли ни в какое сравнение с тем, что она не могла, никак не могла обнять сына. Ей чудились ужасы. Перед глазами всё время стояло его заплаканное личико, и ей представлялось, как он просит отвести его к маме, а ему говорят — что? Она писала и звонила по клятому номеру — как в бездонный колодец. Никакой реакции. Она унижалась, умоляла, записывала видео!

В отчаянии она пошла в полицию и в какую-то социальную службу, и отчаяние стало ещё ошеломительней и невозможней — если ребёнок у отца, в общем-то, никто ничего и сделать не может. Только идти через суды. И суд будет решать, где проживать малышу. И никаких шансов — Олеся это прекрасно понимала — что ей вернут ребёнка таким способом, нет.

Уверенное богатое положение одних, и её приличная, но студия и заработок — даже не весь официальный. И можно уверенно предположить, что у Даниила сумма зарплаты в каком-нибудь бизнесе — весьма впечатляющая.

Кира отлично понимала, что мальчик — вот он. Не была матерью и с некоторым если не презрением, то долей недоверия и снисходительности относилась к материнским заскокам, но даже она теперь чувствовала страх, который тогда пережила Олеся. Бесправие. Безысходность. Невозможность.

Димка уже не был расслаблен, и глаза по-кошачьи не щурил, челюсти сжал.

Они, не сговариваясь, будто не решались ни торопить, ни спрашивать измученную женщину.

— Я тогда поняла, что моя жизнь — она теперь вообще ничего не стоит. Понимаете, ни-че-го, — по слогам, как будто вдумывалась в слово, которое подчёркивало её, Олесино ничтожество, как и ничтожество её жизни. — Что столько потерь в жизни — и всё мне. И мне самой — не нужно жильё. Оно мне нужно с сыном. И вот сына у меня теперь нет.

Приступы активности и метания — от поисков в интернете информации до консультаций с юристами, чтобы найти, найти хоть какую-то лазейку, хоть какую-то возможность, сменялись приступами жесточайшей апатии. Она могла часами сидеть и смотреть в одну точку, не реагируя ни на что.

Она стала ненавидеть себя и своё тело, которое болит, и казалось, что избавься от тела, душа станет лёгкой, и тогда — не будет так болеть. Везде, везде — болеть.

Не потому что была верующей, но в то время Олеся молилась. И нет, она не смогла бы покончить с собой. Это не укладывалось в её простую, но очень жизненную систему ценностей. Она стала думать о том, как найти хотя бы место обитания сына. О том, что надо много-много работать, нанять детектива какого-то, наверное, чтобы он нашёл Егора. И Олеся сможет его выкрасть. Или хотя бы просто наблюдать за сыном! И потом, когда ему будет восемнадцать — попробовать с ним познакомиться по новой?!

***

Женщина долго молчала. А потом Дима спросил:

— Как вам вернули сына?

— Через месяц почти, — Олеся потёрла снова пальцами лоб, — мне позвонил уже какой-то другой представитель. Не тот, что был в первый раз. Я много им писала. И видео отправляла. Тоже много. Каялась, умоляла, унижалась. И мне сказали, куда прийти и как я должна себя вести, чтобы всё было хорошо. И там я подписала такую кучу бумаг, что я не все помню.

Олеся сжала пальцами голову так, как будто хотела этими пальцами сломать кости.

— Я идиотка, идиотка, я решила, что я умираю, а у нас никого, никого нет! Я ведь и тогда, два года назад, ото всех скрывала. Вы себе представляете шлейф, который потянется за такой историей?! Вы первые, вы первые знаете, вообще всё.

Она всхлипнула, схватила салфетку, вытерла нос и скомкала нервно бумажку.

— Простите. И спасибо, что слушаете. Я боюсь идти в квартиру, там уже может кто-нибудь.., — Олеся сбилась. Но там — деньги. Наличка. Я всегда держу. И вещи. У нас не очень большой запас денег. Есть и на карте, но карты же можно отследить, верно?

Димка пожал плечом:

— Не стоит черпать информацию из художественных фильмов. Отследить карту не так-то просто. У банка всё-таки есть некоторые системы защиты интересов клиентов. Ну и смотря какой банк, конечно. И кто будет искать информацию. Ваш несостоявшийся свёкр, — Димка дёрнул головой, оглядываясь, — не в специальных службах?

— Я не очень знаю, кто он, — ответила Олеся, — наверное, нет, не в службах. Но кто-нибудь у него в таких «службах» наверняка есть.

Кира смотрела на Диму, уже не пытаясь вернуть вздёрнутые в изумлении брови в их естественное положение.

Тот смотрел на свои руки.

— И что вы собираетесь делать? У вас есть план? Или вы действуете спонтанно?

Олеся вдруг вся выпрямилась, сжала губы и посмотрела на Диму прямо и открыто, но молчала. И Дима молчал, и Кира, но было понятно, что каждый для себя сейчас решает: что дальше? Олеся — стоит ли впутывать в эту щепетильную ситуацию посторонних, которым и так открыла слишком много. Дима, вероятно, как и Кира, понимает, что отказать в помощи они не смогут, но насколько они готовы вмешаться в чьи-то сложные и не до конца понятные взаимоотношения — большой вопрос.

— Вы боитесь, что мы выдадим вас? Вы нам столько уже рассказали, — усмехнулся Дима.

Олеся продолжала смотреть, Дима кивнул, мол, понятно. А она покачала головой, как будто отрицала это «понятно».

— Я написала, что сын у Киры, простите. Они придут к ней, будут спрашивать. А Кира, — Олеся смутилась, — она такая. Честная. И зачем ей врать? И почему вы должны верить мне, а не тем, кто придёт за ребёнком? Мы с вами никто друг другу. Всё, что мне нужно, это — деньги. Я копила на море. И всегда стараюсь держать совсем-совсем «страховочные». Теперь такая жизнь… Может, пару вещей, но главное — деньги.

И торопливо, подавшись вперёд и складывая руки в умоляющем жесте, продолжила:

— Я придумала, как. Вы просто позвоните сначала в дверь, если нас… кто-то уже где-то ждёт, то вы просто называетесь другой соседкой. И мы постараемся справиться без тех денег.

— Олеся, — снова мягко сказал Дима, — это уже не турецкий, а шпионский сериал. А дальнейший план у вас есть? Где вы будете прятаться? И как долго? Вычислить, куда и где вы купили, скажем, билеты, или где снимаете жильё, может оказаться проще, чем отследить банковскую карту.

Он покачал головой и развёл руками — что тут ещё скажешь.

— Я хотя бы попытаюсь, — упрямо сказала Олеся.

Дима махнул официантке, которая тут же отлепилась от стойки, хотя Кира ясно видела, что девушка смотрела в свой смартфон, а не на Димку, подплыла, призывно покачивая бёдрами и хлопая нарощенными ресницами.

— Ещё кофе? Или закажете что-нибудь?

— Дамы? — оглянулся Дима на женщин.

Олеся покачала головой отрицательно, а Кира попросила воды.

Молодец Димка. Дал им паузу переварить и как-то попытаться представить услышанное.

Кира честно призналась себе, что рассказ соседки впечатлял, несмотря на его некоторую неправдоподобность. Прав Димка, это и впрямь сериал какой-то. Особенно для Киры. Никогда не доводилось ей общаться с владельцами газет и пароходов, как и с крупными чиновниками — так, мелкое звено. А вот Диме случалось вести переговоры и бывать в куда более дорогих кабинетах, чем офисы средних руководителей. И он иногда рассуждал, смог бы жить как те, у кого в руках большая или маленькая, но ощутимая сила денег и власть?

Глава 5

Каждому своё

Роман

Глава 5

Кира хмуро смотрела в окно и перебирала путанные собственные рассуждения. Они даже не знают, хороший человек Олеся или так себе. И если бы не подробный рассказ соседки, то Кире легче и удобней было бы думать, что обычная провинциальная девочка лелеяла желание выбиться в люди, а тут и принц кстати нарисовался. И, может, Олеся, как и сам этот принц, тоже верила, что родственники оттают, глядя на такого славного мальчика, внука, да и благословят молодых на семейную жизнь. И станет тогда Олесина жизнь безоблачной и сказочной. С заграницами и коттеджами, которые стоят дороже, чем целая деревня. И вместо того, чтобы красить и стричь, откроет сеть салонов, будет появляться там раз в полгода, чтобы все боялись, замирали и завидовали.

Кира отвернулась от окна, глянула на молодую женщину. Как будто хотела вот прямо сейчас понять, интриганка та наивная или нет.

— Олеся, вам плохо? — снова перешла на вы Кира.

Олеся как будто стала ещё тоньше, чем была утром, а на лбу снова выступили бисеринки пота.

— Да, — вдруг сказал Димка, — вот и здоровье, опять же, куда вы в таком состоянии?

И снова покачал головой, как будто ему предложили решить задачу, у которой, скорее всего, нет решения, бывшего бы абсолютно правильным. Всегда будет остаток, который ни в какие алгоритмы и формулы не впишется.

— Я на минуту, — прошептала Олеся и, нетвёрдо ступая, пошла в сторону туалетов. Кира с Димой только проводили её глазами — как и мальчик, у которого будто тоже был встроенный датчик, который следил за матерью, даже когда Егор играл или рисовал. Мальчик, который терпеливо, без единой слезы или каприза остался ночевать у чужой тётеньки и соглашался с её решениями и ни разу не устроил истерику или чего-нибудь в этом духе.

— Кира! — Димка провел рукой перед лицом. — Ты меня слушаешь? — и улыбнулся.

— Димка, что делать-то? — спросила Кира.

— А я тебе вот сейчас именно про это и говорил, но ты где-то витала, — он посмотрел внимательно на мальчика, потом на свои руки и продолжил, — барышня, похоже, не врёт. Если бы на жалость давила, денег просила — тут ещё было бы о чём подумать. И пацан у неё славный. Ты смотри, — удивился Димка, — ни разу не пристал, не заныл, а мелкий совсем. Ты её давно знаешь? — спросил внезапно.

— Два года, может, чуть больше. Почти с момента, как переехала. Она — мой мастер, — Кира провела рукой по волосам. — Если кратко — милая, приятная, обходительная, тактичная, и мальчик, да, хороший. Но мы не приятельствуем, — Кира пожала плечом, — я о ней вот знаю ровно то же, что и ты. Мужиков рядом не видела, она и правда пашет или с сыном всё время. Дома — миленько, хоть и скромненько. Не знаю я, Дим.

— Если бы только барышню спасать, так я уже не в том возрасте, чтобы прекрасных дам от драконов освобождать. Но ребёнок.., — продолжал размышлять Димка. — Чёрт, кто этот родственник загадочный? А? — он посмотрел на Киру. — Вот вопрос. Остальное ерунда. Может, он и чиновник, а может, и криминальный элемент. А может, и то, и другое вместе, — и снова головой покачал, — и не грозит ли тебе попасть в эпицентр семейной драмы? А вот тебя спасать я однозначно буду.

Кира снова отвернулась к окну. Спасать. Дело в том, что Киру не надо спасать. Как и Димку, хотя он — тот редкий человек, для которого Кира бросила бы свои дела и спасала бы, если нужно. Но всё дело в том, что они так давно и так прочно стоят на своих собственных ногах, что не нуждаются, по большому счёту, в спасении. Во всяком случае, представить себе их в такой ситуации, в которой оказалась Олеся, просто невозможно.

— Димка, какой у тебя был план? До этого, — Кира едва заметно мотнула головой в ту сторону, куда отправилась Олеся.

— Сочи, — ухмыльнулся Димка. — Выходные на самом нелепом курорте. Вызывающе дорого, с сомнительным качеством услуг. И ещё завалиться в какое-нибудь сомнительное кафе. И пить сомнительную чачу или местный коньяк, есть такой же шашлык. Ну и по ситуации.

Кира так ясно представила, как они, свободные от вечных дел, работы, рутины, едут в аэропорт, и хотя Димка предлагает начать кутить ещё до полёта, всё же решают, что начнут уже в Сочи. Представила пляжи — платные и дикие. Кафе, в котором они всё-таки не решаются есть сомнительный шашлык и запивать его таким же коньяком. И море, и как Димка решительно идёт купаться, а Кира отказывается, но Димка уговаривает, и они купаются, а потом долго-долго, почти всю ночь говорят о смешном, и том, что волнует на самом деле, и жизнь уже не кажется ни сложной, ни пресной.

— Девушки! — Димка поднял руку вверх, останавливая Олесю, которая, сев за столик, уже воздуху набрала, решаясь что-то сказать. — Вопрос первый. Олеся, вы ведь из больницы сбежали? У вас, гхм-м, диагноз-то есть? Простите, но выглядите вы так, как будто сейчас свалитесь в обморок.

— Я устала, — хрипло сказала женщина, — я не ела… давно. И спала плохо.

Олеся коротко объяснила, что врачи не определились, в общем-то, с диагнозом. И не особо бурно реагировали на отказ от дальнейшей госпитализации. Не уговаривали остаться, написали рекомендацию: обратиться в поликлинику по месту жительства.

Дима кивнул, но тут же снова покачал головой.

— Тогда следующий вопрос — а вам сын рассказывал про тот, первый случай? С кем он был, где был и вообще…

Олеся серьёзно кивнула.

— Он мало рассказывал. Ему тогда только три исполнилось. Ехали на машине. Была тётя. Он плакал и хотел к маме, с ним много играли, давали много сладкого, и был большой дом и площадка во дворе и забор… Я подумала, что он был где-то в области, впечатления о полёте на самолёте, например, он бы точно запомнил? — как будто саму себя спрашивала Олеся.

Димка задумался, барабанил пальцами по столу, хмурил брови и тёр подбородок. У Киры не то, что решение на ум не приходило, но мысли так и метались. Она верила Олесе, но разве в современном мире можно кому-нибудь доверять совершенно? И не ввяжутся ли они с Димкой в какую-нибудь неприятную историю?

Она представила, что вот сейчас они просто дадут, например, Олесе денег. Разумеется, в чужую квартиру за чужими деньгами они и не подумают идти. А Димка прибавит ещё какой-нибудь умный совет. И телефон какого-нибудь юриста, у него наверняка есть такой и, возможно, не один.

Посочувствуют. Пожелают удачи. И отправятся в Сочи. Сначала, возможно, и поговорят про такой вот зигзаг в их давно устаканенной и предсказуемой жизни. И забудут. А если потом кто-то и придёт к Кире выяснять, где Олеся и мальчик, она совершенно честно ответит, что понятия не имеет! Да был, да брала на ночь, больше соседей не видела и ничего не знает. Прекрасное решение!

— Сколько денег у вас в квартире? — спросил Дима, а Кира едва не выдохнула с облегчением, решив, что друг думает так же, как она.

— Шестьдесят тысяч, — быстро ответила Олеся.

Шестьдесят тысяч для Димки? Они даже для Киры — не то чтобы незначительная сумма, но уж точно не последние на банковском счёте. Даже у неё заначка куда значительнее. Они могли больше прокутить за те самые выходные в Сочи. Нет, ни Кира, ни Дима не склонны картинно выкинуть деньги. Но финансовая пропасть и даже ямка от потери такой суммы им не грозит. Теперь Кира представляла себе Олесю, пусть даже с этими свалившимися деньгами, которая остаётся сидеть в этом кафе. Или выходит и стоит посреди оживлённой улицы, держит за руку своего мальчика, озирается и думает, с чего ей начать. И они, Олеся и её мальчик, совершенно одни. И даже если даст Димка телефон какого-нибудь юриста, то сколько будут стоить его услуги?

Из игровой зоны мальчик делал отчаянные знаки Олесе, и та, извинившись, отошла к ребёнку, а после они уже вместе направились к туалету.

— Кир, — быстро заговорил Димка, — есть у меня один приятель, неважно, потом расскажу. У которого есть много самых разных знакомых. И если история Олеси — правда, то, возможно, только он и сможет как-то это утрясти.

Кира долго и внимательно смотрела на Диму, а потом снова уставилась в окно, как будто сегодня на обычной совершенно улице показывали занятный сериал. Ей отчётливо, до предельной ясности захотелось сначала абсолютно нереального: махнуть каким-нибудь волшебным маховиком времени, оказаться во вчерашнем дне и не отвечать на поздний, по меркам самой Киры, звонок. Криво усмехнувшись этой нелепой мысли, она ещё отчётливей захотела прямо сейчас начать реализовывать Димкин первоначальный план. И так ясно представила себе, как быстро, хохоча и не по-настоящему сердясь на Димку, под его шуточки и замечания собирает сумку, не до конца понимая, что ещё ей может пригодиться за пару дней на море кроме купальника. А потом — мчаться в такси к аэропорту, толкать Димку кулаком в бок в самолёте и говорить, что он — кутила, самый настоящий, и уж это перебор — лететь теперь бизнес-классом! А он будет сиять самодовольной улыбкой и говорить, что ни одна его пассия не умеет так радоваться сюрпризам, как Кира!

И с сожалением отвернулась от окна, когда Олеся опустилась напротив, а мальчик теперь остался стоять рядом с матерью, не отлипая от её бока. Та же бросила быстрый взгляд на Диму, потом на Киру, вздохнула с каким-то присвистом, и лицо у неё стало несчастным.

— Простите. Я отняла у вас время, — она говорила быстро и тихо, — простите, Кира.

Кира поняла, что она, обычно отлично владеющая собой и собственным лицом, очевидно на этот раз смотрит на Олесю с такой досадой, что та догадалась, о чём Кира думает. Измученная женщина выпрямила спину, крепко обняла сына и сказала с жалкой извиняющейся улыбкой:

— Спасибо вам, — и после короткой паузы добавила, — думаю, вы не примете денег за ваши… хлопоты.

«Молодец», — удивлённо похвалила про себя Кира.

— Нам, — сбилась Олеся, — нам лучше пойти.

Казалось, она снова хотела благодарить и извиняться, но не стала, только кивнула.

— Послушайте, — как будто со скукой или с досадой встрял Дима.

Кира только вздохнула. Не то, чтобы старый друг был сентиментален или проявлял когда-нибудь страсть к благотворительности. Он был куда большим скептиком, чем Кира, и не заблуждался насчёт природы человеческой. Но кажется, эта история, достойная какого-нибудь сериала, его зацепила.

«Давай, Димочка», — взмолилась про себя Кира, — «предложи своего знакомого, у которого много знакомых, дай денег, а я добавлю, но только не лезь в это…».

— Даже если вы героически будете решать свои проблемы сами, — как-то нарочито строго выговаривал тем временем Димка Олесе, — то я не могу не думать о том, что может грозить Кире. Даже ваш подробный рассказ не даёт полного представления о ваших, гхм-м, преследователях, если, конечно, вас собираются преследовать.

Дима посмотрел на Киру и успокаивающе сжал под столом её пальцы, улыбнулся с заговорщицким каким-то видом.

— А ваш обморочный вид, — перевёл взгляд на Олесю, — побуждает оказать вам элементарную помощь.

Он вопросительно глянул на Киру, как будто ожидая от неё поддержки, но Кира снова отвернулась в окно, разозлилась и уставилась с досадой на свои колени.

— В прошлый раз, если верить вашим словам, мальчика у вас «украли», — Дима как будто специально сделал акцент на том, что мальчика якобы украли, а не забрали по обоюдному согласию, — примерно через неделю после того, как вы отправили фото?

Он даже не ждал от Олеси ответа, хотя та легко кивнула.

А Кира смотрела теперь на Димкин профиль, не совсем понимая, что он задумал и почему говорит таким тоном с несчастной Кириной соседкой.

— Не представляю себе, чтобы прямо сейчас, при свидетелях, посреди улицы или у дверей квартиры вас или Киру поджидали головорезы или полиция, или кто-нибудь ещё, чтобы с шумом отбирать у вас сына. Поэтому самое логичное — вам самой зайти за деньгами и что вам там нужно? А я, мы с Кирой, как раз и будем свидетелями в случае чего.

Олеся смотрела с сомнением, а Кира, напротив, с надеждой.

— И тебе, наверное, надо собраться? — спросил Дима Киру.

— Куда, — глупо спросила Кира, но тут же кивнула, мол, да, надо. Значит, Димка не сошёл с ума, не решил, что теперь он благородный рыцарь, который с головой влезет в проблемы какой-то незнакомой, пусть и довольно милой женщины и её ребёнка.

Олеся отрицательно помотала головой, а мальчик, снова тиская и прижимая к животу свою капибару, смотрел, насупившись, на Димку.

— Да, — жёстко сказал Дима, — после — и это пока только предложение — мы отправимся в какой-нибудь медцентр, потому что вид у вас, Олеся, всё хуже и хуже. И если вы где-нибудь по-дороге потеряете сознание, то что будет с вашим сыном? А я не люблю чувствовать угрызения совести.

Дима помолчал, ждал, пока Олеся поймёт, что ей говорят.

— Я попробую найти кого-то, кто мог бы помочь вам с юридической точки зрения.

Он подался вперёд, раскрыл руки в доверительном жесте и резко сменил жёсткий тон на мягкий.

— Попробую угадать. Вы решили, что уедете куда-нибудь, скажем, в глухую деревню или будете ездить из города в город? Работать исключительно неофициально, и вам удастся скрываться достаточно долго, чтобы про вас забыли родственники мужа? Как долго? Пока ваш сын не станет совершеннолетним? — он кивнул удовлетворённо. — У вас нет серьёзного плана. Соображайте, — сказал и почти равнодушно жестом фокусника выудил из кармана сотовый и стал что-то листать в нём.

— Хорошо, — быстро сказала Олеся, не глядя на Киру, — и… спасибо.

***

Теперь всё снова стало правильным. Кира и Дима — не благородные спасатели несчастных. Просто хорошие люди, которые окажут посильную помощь. А после отправятся в Сочи кутить. И разговаривать, хотя теперь Кира никак не могла вспомнить, о чём она хотела рассуждать. Кажется, её тревожило непонятное будущее, в котором будто чего-то не хватает. Или настоящее, которое стало казаться неполноценным?

Кира хмыкала и качала головой, пока они шли к дому, пока договаривались, что Дима покараулит Олесю, а Кира отправится собираться к себе.

— Может, с тобой подняться? —- с сомнением спросил Дима, но Кира в ответ едва не закатила глаза.

Хотя она верила Олесе и вполне допускала, что всё сказанное ею — правда, но теперь ей всё больше казалось, что во всей истории есть некоторые преувеличения.

Очутившись в собственной квартире, она успокоилась окончательно. Ничего не изменилось! Её крепость осталась её крепостью, её уверенный мир даже не пошатнулся, а через несколько часов они с Димой уже будут лететь к морю!

Она с удовольствием укладывала в сумку новенький купальник, который собиралась носить в бассейн, но так туда и и не попала. Посомневавшись, отправила в сумку и невесомое платье в пол, в котором не стыдно показаться в приличном курортном ресторане, и более скромные платье, тунику и шорты с футболкой, потому что никогда не знаешь, куда потянет Димку.

Она ещё собирала дорожную косметичку, когда в дверь постучали, и Кира крикнула в коридор, что она почти готова, но в дверь постучали ещё раз и ещё. И снова ёкнуло под ложечкой, как вчера, когда она знала, что отвечать на звонок не надо, но ответила. Теперь она пошла отчего-то не к двери, а в комнату, где в раскрытой ещё сумке поверх одежды лежал мобильный. Думать не успевала, действуя скорее импульсивно, нажала на последний Димкин вызов и, чувствуя холодок между напряжёнными лопатками, поспешила к двери, в которую всё стучали и стучали.