Read the book: «Книжная лавка фонарщика»

Original title:

THE LAMPLIGHTER'S BOOKSHOP

Sophie Austin

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Copyright © Sophie Austin 2025

This edition is published by arrangement with Hardman and Swainson and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

⁂

Посвящается моим друзьям и родным, которые верили в меня тогда, когда я сама не верила.

Спасибо вам

Глава 1

12 мая 1899 года

Риккалл-холл¹, Риккалл, графство Йоркшир

Наблюдая, как пар изо рта крошечными капельками оседает на оконном стекле, Эвелин Ситон с непроницаемым лицом и выпрыгивающим из груди сердцем произнесла:

– Бесси, к нашему дому подъезжает толпа незнакомцев.

Через ворота, ловко преодолевая изгибы безупречно ухоженной дорожки, с грохотом пронеслись шесть черных карет. Поднимавшаяся из-под их колес пыль в лучах утреннего солнца создавала впечатление, будто к дому подползает огромных размеров змея, готовая проглотить его целиком.

Бесси подошла к окну и ахнула:

– Похоже, это полицейские кареты, мисс.

– Причем целый батальон, – сказала Эвелин, не сводя глаз с приближающихся лошадей – крупных лохматых шайров, выведенных специально для транспортировки тяжелых грузов, – и недоумевая, зачем они привезли столько мужчин и столько больших телег.

Наконец мужчины стали собираться на вымощенной гравием дорожке. Из местной полиции они определенно быть не могли: во всем Йоркшире вряд ли набралось бы столько полицейских. Выходя из карет, все они поднимали глаза на окна, без сомнения испытывая то же чувство, что и всякий впервые увидевший Риккалл-холл: изумление. Этот огромный старинный дом, этот увитый глицинией каменный левиафан мог бы с легкостью разместить в своих комнатах целый полк, однако на деле в нем жили лишь Эвелин, ее мать и пара слуг, которых они пока еще могли себе позволить. Однако эти мужчины, надо думать, об этом не знают и могут попросить хозяина.

И тогда мать снова впадет в свою меланхолию.

Эвелин сделала глубокий вдох и оторвала взгляд от окна.

– Как бы там ни было, Бесси, полагаю, встретить их следует мне. Ты знаешь, как поздно сейчас встает маменька, и к тому же она еще слишком… – Эвелин осеклась. Слово «слаба» совершенно не подходило ее матери, обычно такой яркой, живой, энергичной женщине, которая теперь укуталась в свою грусть, как в саван.

Эвелин перебрала все возможные способы ее развеселить, а когда это не сработало, она попыталась действовать ей на нервы – стала каждое утро являться на завтрак во все более нелепых нарядах: в огромных шароварах для велоезды, в мужском цилиндре, даже в жемчужных украшениях – ведь что, как не жемчуг, могло вывести ее мать из оцепенения? – но ответом на все ее старания стали лишь вздохи, беглый усталый взгляд и давящее чувство, так больно сжавшее ей грудь, что Эвелин решила, будто вся грусть ее матери перешла к ней. Перед Рождеством ей показалось, что черная полоса осталась позади, но пришла весна, и мать снова погрузилась в апатию. Этот контраст ее поразил: растаял снег, задул теплый весенний ветерок, а ее мать вдруг снова заперлась у себя в комнатах.

– Чтобы вы их встречали, мисс? – Широкое морщинистое лицо Бесси исказилось. – При всем уважении я не уверена, что это хорошая идея.

– Ой, да полно тебе. Если я захочу, я могу быть самим очарованием. Так, думаю, для этого случая лучше всего подойдет костюм. Быть может, твидовый?

Гримаса Бесси выразила обратное мнение.

– Как думаете, чего им надо?

– Должно быть, они заблудились, – ответила Эвелин с уверенностью, которой совершенно не чувствовала.

– Как можно заблудиться в Риккалле? – фыркнула Бесси. – Его проедешь – и не поймешь, что вообще его проезжал. И все же я считаю, что лучше будет дождаться вашей матушки.

На этих ее словах раздался звонок в дверь: кто-то с силой три раза дернул за колокольчик, словно ему недоставало времени или терпения, а может, и того и другого.

Эвелин покачала головой:

– Я бы лишний раз не досаждала матушке, если можно без того обойтись. С одним приемом гостей я определенно справлюсь и сама. Мне уже двадцать четыре года, в конце концов.

– Так-то оно так, мисс, но порой вы ведете себя довольно грубо. Я-то не возражаю, а вот тем мужчинам внизу это может не понравиться.

Эвелин закатила глаза:

– Я веду себя не грубо, я просто говорю все как есть.

– Вот именно, – сказала Бесси, подходя к шкафу и рывком открывая большие скрипучие двери. – Люди не любят честность.

– Неправда, – возразила Эвелин. – Я считаю, что люди, которые утверждают, что не любят честность, на самом деле не любят самих себя. Поэтому они так обижаются, когда я говорю им правду. Ведь если они сами не могут сказать себе правду, то с чего бы им позволять это делать таким, как я?

Губы Бесси вытянулись в напряженную линию.

– Вот поэтому к тем серьезным на вид господам должна выйти ваша матушка. Сами вы склонны говорить всякие странности.

Эвелин шумно выдохнула: придерживая на ней корсет, Бесси вставила ленту в отверстия и затянула. Внизу снова прозвенел колокольчик, на сей раз четырежды – громче и свирепее, чем прежде. Сердце Эвелин забилось сильнее.

– Одна фраза на балу дебютанток² – и меня уже считают девушкой, которая говорит всякие странности.

– Вы назвали леди Вайолет задирой.

– И совершенно справедливо назвала.

– А еще вы сказали ей, что она такая вредная и злая, потому что на самом деле она зла на саму себя.

– Мое мнение не изменилось.

– Неужели вы не понимаете, мисс? Людям такое говорить нельзя! А тем более нельзя это делать в свой первый выход в свет.

Бесси закончила шнуровать корсет, и Эвелин развернулась, натягивая через голову блузку. Из-под заколок выбилось несколько темных локонов.

– Знаешь, – послышался из-под воздушной кремовой шелковой ткани ее приглушенный голос, – я предпочитаю верить, что жизнь была бы гораздо проще, если бы люди чаще говорили то, что думают. Это был бы настоящий глоток свежего воздуха, не находишь?

– Нет, мисс, – ответила Бесси. – Не нахожу. Я считаю, что все от этого только расстроятся.

– А я бы не расстроилась, – возразила Эвелин, застегивая пуговицы на высокой твидовой юбке. Она надеялась произвести на гостей впечатление строгой учительницы, пусть на самом деле этот костюм и предназначался для езды на велосипеде, а вовсе не для встречи толпы мужчин в униформе. Но в дверь стучится новое столетие – моде пора меняться.

Бесси застегнула последнюю пуговицу на жакете Эвелин и сказала вполголоса:

– Может быть, они привезли вести о вашем отце? В конце концов, мы ничего о нем не слышали с тех пор, как напечатали те статьи в газете…

Эвелин вздрогнула:

– Мы не должны вспоминать об этих статьях. Ни сейчас, ни впредь. И особенно в присутствии маменьки.

– Разумеется, мисс, – краснея, ответила Бесси. – Я бы не посмела.

– Знаю, – сказала Эвелин, встретившись с ней взглядом в зеркале и нерешительно улыбнувшись. – А теперь ступай и скажи мистеру Дили, пусть впускает уже этих людей – они без конца звонят в дверь. Если матушка еще не проснулась от этого звона, то в следующий раз проснется точно.

Бесси ушла, но Эвелин последовала за ней не сразу. Она высоко подняла подбородок и посмотрела в зеркало, стараясь скрыть свое волнение за уверенной осанкой, строгим наклоном головы и наигранно твердым взглядом темных глаз. Она знала, что, даже если происходящее внизу не окажется простым недоразумением, ей хватит мужества сдержать удар – жаль только, что оно вообще может ей понадобиться. За последние два года ей так часто приходилось набираться смелости для самых простых вещей, что она уже начала от этого уставать.

«Но если так я смогу уберечь маменьку от потрясений, значит, это того стоит». Она дотронулась дрожащими пальцами до пуговиц жакета, поправила их, а затем развернулась и пошла к лестнице, внизу которой ее ждали мужчины в форме и все то, что они с собой привезли.

Стол в пустом зале для завтраков был накрыт на двоих: яйца вкрутую с холодной жареной ветчиной и свежевыпеченный хлеб с домашним джемом. Из окон, сквозь лозы цветущей глицинии, лились солнечные лучи, лаская своим полосатым узором картины, висящие на стенах, и подсвечивая воздух сверкающими пятнышками. Обычно этот мерцающий, бьющий в глаза свет раздражал Эвелин, но сегодня она была благодарна дому за эти густые лозы, за их покровительство, за ту преграду, которую они создают между ней и теми мужчинами, как мухи роящимися у них на газоне.

– Персиваль!

Лакей заглянул в комнату с каким-то растерянным выражением, словно он уже давно ходил в передней из угла в угол и Эвелин застала его врасплох.

– Кто бы там ни привел в наш двор эту кавалерию, можете их впускать.

Персиваль замешкался:

– Мистер Дили наказал никого не впускать, пока не проснется хозяйка.

– Гостями займусь я, – настойчиво произнесла Эвелин. – Сию же минуту.

На лице Персиваля промелькнуло недоверие, однако же он ответил:

– Разумеется, мисс. – И сделал разворот на каблуках.

Сев за стол на свое любимое место, лицом к окну, Эвелин вытерла вспотевшие ладони о мягкую ткань юбки. Может быть, это какие-нибудь учения? Может, эти люди вовсе не полицейские, а военные? Она подумала, не пересесть ли ей на противоположную сторону, чтобы солнце не светило в глаза, а затем засомневалась, стоит ли ей вообще садиться. Вдруг эти господа решат, что она села завтракать, а не принимать гостей? Наверное, стоило сказать Персивалю, чтобы он провел их в гостиную, но эта мысль посетила ее слишком поздно. В итоге Эвелин стала просто бесшумно шагать по комнате вперед-назад в ритме напольных часов, чей золотой маятник постоянно пускал ей в глаза солнечные зайчики.

В комнату стремительно вошел Персиваль.

– Вас хочет видеть главный констебль лондонской полиции, мисс.

– Лондонской полиции? – Тревожное чувство в ее животе усилилось. – Пригласите его.

Она прислушалась к тяжелым шагам: ботинки со стуком опускались на деревянный пол, однако вошедший в комнату мужчина оказался на удивление расторопен. Он поспешил снять шляпу, обнаружив под ней голый затылок, окруженный полукольцом седеющих волос.

– Леди Ситон. Я уже было начал думать, что никого нет дома.

В напряжении его шеи и беспокойных движениях рук читалось нетерпение.

– Леди Ситон – моя мать, – сказала Эвелин, протягивая ему руку. – Я же мисс Эвелин Ситон.

Приветливая улыбка сбежала с его лица.

– Главный констебль Уоттс. Вашей матери… нет дома?

– Она спит, – ответила Эвелин. – И я не желала бы ее будить.

Мужчина прочистил горло. Она все никак не могла поймать его взгляд. Не то чтобы Эвелин к такому не привыкла, ведь ей не раз говорили, что она бывает излишне прямолинейна. Однако сама Эвелин вовсе не находила это суждение справедливым. Она просто уделяла собеседнику все свое внимание, что, несомненно, было намного вежливее поведения полицейского, который, не отрывая глаз, смотрел на броский портрет ее прадедушки, первого барона Ситона, изображенного по моде прошлого столетия в белом кудрявом парике.

– При всем уважении я бы советовал вам ее разбудить. Я, как и обещал, приехал лично и, принимая во внимание всю… деликатность вопроса, полагаю, ей бы очень хотелось услышать то, что я собираюсь сказать.

– При равном уважении к вам, главный констебль Уоттс, я этого делать не стану. – Эвелин ответила ему своей самой очаровательной улыбкой. – Довольно формальностей. Расскажите же мне, для чего вы ни свет ни заря привели к нашему дому целый полк?

Полицейский поджал губы и бросил на дверь раздраженный взгляд.

– И если вы хотите спросить, дома ли хозяин, то ответ «нет». Так что вам придется общаться напрямую со мной.

– Я знаю, что его нет дома, мисс Ситон, – сказал констебль, сменив тон. Теперь в его голосе слышалась нотка жалости. – Он в Лондоне, в долговой тюрьме. Поэтому мы и приехали.

Свет в комнате померк, и дыхание Эвелин замерло вместе с ним.

– В долговой тюрьме?

Она слышала о них, но не помнила где.

– В них сажают крупных должников на то время, пока они не соберут деньги и не расплатятся с долгами. А у вашего отца долгов немало.

Звук этих слов холодком пробежал у нее по спине. Однако удивляться было нечему: ее отец всегда находил все более оригинальные способы опозорить их с матерью.

Но долги?

Это что-то новенькое.

– Откуда у него могли появиться долги? – спросила Эвелин, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – И перед кем?

– Истец не один, мисс Ситон, – процедил главный констебль Уоттс сквозь пожелтевшие зубы. – И сумма долга существенна – слишком существенна. Из-за этого мы и здесь. Боюсь, нам придется конфисковать все имущество вашего отца, в том числе урожай и доход с земель. – Он провел рукой по воздуху. – А все это будет выставлено на аукцион.

Так вот зачем им понадобилось столько карет и тяжеловозов. У Эвелин пересохло во рту. Неровным голосом она сказала:

– Но ведь моему отцу принадлежит все, что есть в этом доме: всякая подушка, всякая ложка. Вы не можете… вы ведь не станете все это забирать? – Она посмотрела на портрет прадедушки. В своей роскоши и помпезности эта картина была совершенно нелепа. – Кто в здравом уме захочет платить за моего прадедушку Джорджа! Вы просто не можете забрать у нас все!

– Увы, моя милая. Боюсь, эти люди могут.

Услышав за спиной голос матери, Эвелин обернулась. Леди Сесилия Ситон стояла в дверях: в своем строгом сером платье, с аккуратно собранными на затылке волосами она казалась бледнее и старше, чем на самом деле была.

– Очень надеюсь, что урожай, скот и деньги, вырученные с продажи нашего имущества, смогут покрыть весь долг твоего отца.

В груди у Эвелин что-то сжалось.

– Вы всё знали, мама?

– Твой отец написал мне письмо, – ответила Сесилия, входя в комнату, – в начале весны.

Так вот почему ее мать снова впала в уныние. Он все ей рассказал – предупредил ее.

Сесилия перевела холодный взгляд своих ясных карих глаз обратно на полицейского:

– Однако Джон уверял меня, что в продаже имущества необходимости не возникнет.

– Это останется на усмотрение назначенного судом попечителя, леди Ситон, – сказал полицейский, потупив взгляд.

– Продажа имущества? – повторила Эвелин. Ей начал овладевать леденящий страх, от которого мерзли руки и перехватывало дыхание. – Где же мы будем жить, если останемся без дома? И как же прислуга? Ведь после того, как ушел отец, некоторые остались с нами. Что теперь делать Бесси? Что им всем делать?

– То же, что и нам, – тихо вздохнула мать. – Уходить.

Эвелин услышала, как за дверью кто-то ахнул и, судя по звуку шагов, поспешил удалиться.

Полицейский переступил с ноги на ногу, очевидно чувствуя себя неловко.

– Вам разрешается взять с собой одежду и личные вещи, но подарков барона среди них быть не должно. Иначе они будут изъяты в соответствии с постановлением суда.

Уголки губ Эвелин дрогнули.

– Что за абсурд! Все, что у нас с матушкой есть, куплено моим отцом. Вы хотите сорвать платья с наших плеч? Снять туфли с наших ног? – Она произнесла это с несколько бо́льшим жаром, чем того желала, и мать бросила на нее осуждающий взгляд.

– Эвелин, прошу тебя. Этот господин ни в чем не виноват, а истерикой ты делу не поможешь.

– Истерикой? – Эвелин озадаченно посмотрела на мать. – Тебе не кажется, что у меня есть право иметь по этому вопросу свое мнение?

– Только не здесь и не сейчас. – Голос матери раздался в тишине комнаты словно щелчок кнута. – Ты дочь барона. И, ради бога, веди себя подобающе.

Эвелин почувствовала, как по ее щекам расползается румянец. Мало ей матери, так еще главный констебль Уоттс посмотрел на нее как на мяукающего котенка.

– Один-два чемодана, уверен, мне проверять не придется, но если вы нагрузите с собой целую карету, то я буду вынужден убедиться, что вы не увозите ничего противоречащего содержанию исполнительного листа.

– Один-два чемодана? – Эвелин сглотнула. Пыл ее гнева начинал затухать, оставляя после себя лишь ощущение пустоты. – Вы хотите, чтобы мы упаковали свою жизнь в один-два чемодана?

– Бесси тебе поможет, – сказала мать, беря ее за руку и сжимая так сильно, что Эвелин поморщилась от боли.

– Куда же мы поедем? Где будем жить?

– Мы поедем к моей тетушке Кларе, в Йорк, – ответила мать уже менее ровным и уверенным тоном. – Обратимся к ней за едой и кровом.

У Эвелин округлились глаза.

– Но ведь тетушка Клара не приглашает нас даже на чай! Ты действительно думаешь, что она позволит нам у себя пожить?

– Признаться честно, Эвелин, – мать посмотрела на нее, и Эвелин увидела, что и она вот-вот сломается под своей маской наигранной стойкости, – я понятия не имею. Но я не знаю, к кому еще мы могли бы с тобой попроситься.

– Значит, пойду собираться, – сухо сказала Эвелин, спеша поскорее уйти, чтобы этот нетерпеливый лысеющий мужчина не увидел ее слез.

Глава 2

Хватаясь за перила, Эвелин смахнула со щек слезы. Она не могла представить себе жизнь, в которой не будет каждое утро спускаться по лестнице и проводить ладонью по резным деревянным рамам картин, наблюдая, как крошечные золотые песчинки окрашивают кончики ее пальцев, – жизнь, в которой она не будет красться мимо стоящих в углу доспехов, боясь их повалить, или в которой не будут звенеть дедушкины тарелки на стене, если пройти мимо них слишком быстро.

Она попыталась вообразить, как выглядела бы передняя, если все из нее убрать: снять со стен ситец, вывезти обитые бархатом кресла, выбросить стоящий в углу граммофон и все дедушкины безделушки.

Эвелин глубоко вздохнула и ущипнула себя за тыльную сторону ладони. «Я должна собираться». Она чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног, как она вот-вот свалится в пропасть – но шагать в нее было нельзя. Ее ждали дела, на них можно было отвлечься, занять свой разум практическими вопросами. Нужно просто упаковать вещи и перестать о них думать. Как и обо всем остальном.

Двух чемоданов, как показалось Эвелин, было до ужаса мало, так что она в итоге собрала, разобрала и собрала заново четыре, да и в них поместилось всего-навсего пять пар туфель, одно утреннее платье, четыре повседневных, один пеньюар, один дорожный плащ, один наряд для верховой езды и одно-единственное изумрудно-зеленое вечернее платье. А для шляпок вообще понадобились отдельные коробки. Когда же они с Бесси закончили бороться с набитыми доверху чемоданами и насилу застегнули и разложили их на кровати, Эвелин задумалась, не захочет ли этот сердобольный лондонский полицейский проверить, не спрятала ли она в них столовое серебро.

Когда они наконец собрались и были готовы ехать, уже наступил полдень. Эвелин крепко сжала Бесси в своих объятиях, изо всех сил стараясь не разрыдаться и не залить слезами ее кружевной воротник.

– Со мной все будет в порядке, мисс, – сказала Бесси, поглаживая ее по спине. – Опытную горничную везде с руками и ногами оторвут. Это мне о вас нужно беспокоиться. Как вы будете жить без дохода, без перспектив? Чем вы с вашей матушкой будете заниматься?

Эвелин почувствовала, будто в ее голове щелкнула, открывшись, шкатулка и из нее выползла мысль: «Ведь она права. Мы будем не просто бездомны, но еще и разорены».

– За нас не беспокойся, – поспешила ответить она, отстранившись. – Мы с матушкой со всем справимся. Делали же это как-то раньше.

– У тебя сильный характер, девочка моя, – сказала Бесси, ласково ущипнув ее за подбородок. – Не забывай об этом.

Только тогда, когда закрылась дверь кареты, когда они с матерью оказались вдвоем в трясущейся кабине, когда в окно ворвался с ветром запах полевых цветов и влажной травы, – только тогда ее захлестнула такая сильная волна страха, что ей показалось, будто она может в ней захлебнуться.

– Я его ненавижу, – сказала она, закрывая глаза и откидываясь на спинку сотрясающегося кожаного сиденья. – Ненавижу за то, что он с нами сделал.

– Знала бы я, что до этого дойдет, я бы рассказала тебе раньше, – произнесла ее мать и, пытаясь как-то ее утешить, положила ей на колено руку. – Но твой отец поклялся мне – он поклялся, – что дома мы не лишимся.

– И ты ему поверила? – Эвелин изумленно посмотрела на мать, но взгляд Сесилии был прикован к окну.

Она была само умиротворение: аккуратная сумочка на коленях, изящно приколотая к прическе шляпка. Даже ее пыльно-голубое платье с элегантной черной окантовкой, в которое она переоделась, словно бы старалось заверить, что на самом деле они просто едут в гости с дружеским визитом.

– Как ты можешь быть так спокойна? Тебе правда нечего об этом сказать?

Ее мать сделала глубокий вдох, и Эвелин заметила, как солнечный свет подчеркнул острую линию ее скул и блеснул у нее в глазах, заставив их окраситься ярко-золотым светом. Сесилия обладала той роскошной, величественной красотой, которую на своих картинах обычно изображали декаденты.

– У меня было два месяца, чтобы с этим смириться, – наконец произнесла она тихим голосом. – Все два месяца я надеялась, что этот день не наступит, и в то же время страшилась его приближения. Я не знала, говорить ли тебе, готовить ли тебя – или поверить ему и тебя защитить, а теперь, когда все это на нас обрушилось, я испытала… – она тихо, медленно вздохнула, – облегчение. Это ожидание высасывало из меня жизнь.

– Но ведь его ошибки стоили нам нашего состояния! Неужели было недостаточно того раза, когда он забрал с собой в Лондон три четверти всей нашей прислуги, оставив нас одних в пустом доме? А до этого испортил мой первый выход в свет? И все последующие светские сезоны³ в Лондоне?

– За испорченные сезоны отца определенно нечего винить, – возразила Сесилия. – Ты сама простояла в углу все балы, которые мы с тобой посетили.

– Потому что репутация отца являлась на эти балы раньше нас. Все мужчины, танцевавшие со мной, делали это только ради того, чтобы услышать новости об американских инвестициях, по которым папа выступал посредником. Это была самая настоящая пытка.

Мать наконец перевела на нее взгляд, в котором выражались одновременно сочувствие и жалость.

– Это нам неподвластно, дорогая. Ты не сможешь подчинить отца своей воле, как не сможешь приказать солнцу светить. Лучше просто сядь поудобнее и позволь себе плыть по течению.

Эта мысль была Эвелин отвратительна. В животе у нее поднимался гнев, в груди щемило от злости.

– Я не хочу отдаваться на милость чужим причудам, мама, – сказала она. – Я не хочу всецело полагаться на человека, а потом стоять и смотреть, как он ведет меня в пропасть. Нельзя давать другим над собой такую власть, даже если их любишь. Тем более если их любишь.

Мать секунду посмотрела на нее с непроницаемым выражением лица, а затем сказала:

– Эвелин, дорогая, если ты в это веришь, значит, ты не сможешь никому доверять.

– Что ж, может, оно и хорошо, – ответила Эвелин и отвернулась к окну, в котором мелькали поля, больше им не принадлежавшие. Кукуруза уже начинала подрастать. – Возможно, даже к лучшему.

Глава 3

Поездка в Йорк оказалась значительно дольше их обыкновенных прогулок, и скука начинала действовать на Эвелин удушающе. К тому же на улице было влажно, а после двух началась жара, и, когда деревенская грязь под их каретой превратилась в грохочущую городскую мостовую, по спине Эвелин уже градом катился пот.

Портхейвен-Хаус, в котором жила тетушка Клара, представлял собой покосившийся городской домишко, зажатый среди других домов на востоке города. Крыша его, казалось, вот-вот поглотит его целиком, скатившись на продуваемые ветром окна, которых с улицы увидеть можно было всего три. Это странное здание в высоту было больше, чем в ширину, а в глубину – больше, чем в высоту. Когда Эвелин в детстве впервые ступила за его порог, ей показалось, что дом состоит из трех стоящих друг на друге комнат. Но на самом деле комнат на первом этаже было три, на втором – две, а на третьем, представлявшем собой просторный чердак, – одна. Тогда это Эвелин восприняла как что-то диковинное. Теперь же, когда она вновь его увидела, Эвелин подумала, что он сжался еще сильнее: окна стали меньше и квадратнее, чем отложилось у нее в памяти, а потолки перестали быть столь высокими.

Тетушка Клара, в отличие от своего жилища, не изменилась вовсе. Необычайно рослая для женщины семидесяти трех лет, она вышла к ним в скромном черном шелковом платье с белой отделкой. Своему стилю она тоже не изменила: юбка платья была по-старомодному широкая, с кринолином, такая, в которой почти невозможно сидеть и, судя по всему, проходить через дверной проем. Остановившись ровно на пороге, она произнесла нараспев своим хриплым, скрипучим голосом:

– Без предупреждения, моя дорогая, являются, знаешь ли, только молочники.

Мать Эвелин поморщилась и, повернувшись к дочери, прошептала:

– Сейчас она скажет: «Я же говорила», и мне придется признать, что она права.

– Или она может оказаться добрее, чем ты думаешь, – возразила Эвелин, выходя за матерью из кареты и пытаясь хоть как-то собраться с духом.

– В самом деле, – явно начиная беспокоиться, сказала тетушка Клара и замахала руками, – что все это значит? Я сегодня слишком занята для чая, Сесилия. Прежде чем отправляться в такой долгий путь, нужно было хотя бы послать мне записку.

Эвелин подняла взгляд на пустые окна соседних домов, превращенные высоким послеполуденным солнцем в ослепительную стену света. Она не сомневалась: за этими окнами стояли люди – тени, наблюдающие их позор.

Она услышала, как кучер стаскивает чемоданы с запяток кареты и с глухим стуком ставит их на тротуар. Глаза тетушки Клары в страхе округлились.

– Сесилия!

– Мы лишились дома, тетушка Клара.

Сесилия произнесла это, не опуская головы и не отводя взгляда, но Эвелин видела, как сильно тряслись руки у нее за спиной.

– И я надеялась, что вы позволите нам пожить у вас, поскольку больше нам податься некуда.

– Боже правый! – тетушка Клара надменно хмыкнула. – Ты же знаешь, досадные новости я предпочитаю узнавать после того, как попью чай. Шок нельзя принимать на пустой желудок.

Переводя взгляд с Сесилии на Эвелин, с Эвелин – на карету, с кареты – на безлюдную улицу, а с улицы – обратно на Сесилию, тетушка Клара так и продолжала стоять в проходе.

– И ты ведь знаешь: мой характер от гостей лучше не становится. Я уверена, что должен быть кто-то еще, – может, вам обратиться к его братьям?

Сесилия продолжала держать лицо, но Эвелин чувствовала, каких усилий ей теперь это стоило.

– Никого больше нет, тетушка Клара. Правда. Его семья не станет нам помогать, а вы – единственная родня, что у меня осталась.

Тетушка Клара на минуту задумалась, и у Эвелин промелькнула перед глазами картина будущего, которое ждет их с матерью, если тетушка им откажет: их отправят в тот самый работный дом, сырой и холодный, для которого они когда-то собирали средства, они будут сидеть там без сил, ссутулившись, на длинных узких скамейках и есть водянистое варево. В животе у нее что-то свернулось, и все ее тело пронзил тихий ужас. Она умоляюще посмотрела на тетушку и сказала:

– Пожалуйста, тетушка Клара! Иначе мы окажемся на улице.

– Ох, ради всего святого!

Тетушка Клара недовольно цокнула и пропустила их в дом.

– Давайте, заходите уже, и обсудим это за чашечкой чая.

В доме было темно. Несмотря на то что день был в самом разгаре, шторы все еще были задернуты, и Эвелин, пытаясь поспеть в утреннюю гостиную за двумя темными фигурами впереди, врезалась в стену.

– Не открыть ли нам шторы? – откашлявшись, предложила ее мать, когда из-за распахнутой двери на них вылился еще больший мрак. – Здесь как-то мало света, тетушка Клара.

До слуха Эвелин донесся возмущенный вздох прошедшей рядом с ней тетушки:

– Не будь вы сейчас в таком шоке, я бы восприняла это как претензию.

Тетушка Клара резким движением раздвинула занавески – и в комнату густыми пыльными пятнами просочился свет, выхватив из темноты ее беспорядок и окрасив серо-голубые полосы стен в бледно-розовые тона.

По центру, на истончившемся персидском ковре, стояла потертая, обитая вишневым бархатом козетка красного дерева, а по бокам от нее – два кресла без подлокотников из того же комплекта. На неразожженном камине теснились разнородные безделушки: увесистые бронзовые канделябры, изящные часы с гравировкой, неверно показывающие четверть шестого, и маленькие белые фарфоровые фигурки – девушка с пастушьим посохом на одном конце полки и ее овечка, пасущаяся на пыльном лугу, на другом.

– Побудьте пока здесь, – произнесла тетушка Клара тоном, каким успокаивают неуемных собак. – Я пойду заваривать чай.

Начав было опускаться на козетку, Сесилия на мгновение замерла:

– Разве у вас нет горничной? Когда я была у вас в прошлый раз…

– К твоему приходу я всегда нанимаю девушку, а то и две, – ответила тетушка Клара. – Еще одна причина, почему нужно заблаговременно посылать записку – это чтобы тетя перед визитом своей правильной и благочестивой племянницы могла успеть создать хоть какую-то видимость достатка. Что сказать, слава богу, я хотя бы печь на кухне с утра растопила.

Эвелин с матерью сели и стали молча ждать, слушая стук шагов тетушки Клары по плитке коридора, заглушенный впоследствии куда более громким лязгом, доносящимся из задней части дома – оттуда, где находилась кухня. Мать шумно выдохнула и провела рукой по своим тщательно выщипанным бровям.

– Никакой прислуги. Как мы будем жить без прислуги?

Эвелин посмотрела на мать:

– Вы разве не слышали, что она сказала? Теперь понятно, почему тетушка Клара всегда так противится нашему визиту. А я-то думала, что она просто настроена против людей.

– Она и настроена.

– Что ж, значит, мы втроем идеально друг другу подходим. Потому что люди очень скоро будут настроены против нас. – Эвелин внимательно обвела взглядом стены, украшенные однообразными сельскими пейзажами: сплошь желтые луга и затянутое тучами небо. – Раньше, когда у нас были владения и деньги, они гнушались любить нас. Теперь же они просто будут гнушаться нас.

– Если ты считаешь, что следующие несколько недель мы будем сидеть сложа ручки в этой самой гостиной, то ты глубоко ошибаешься, – возмутилась мать. – Мы не признаем свое поражение так просто. Сколько семей до нас теряло свое состояние, но ведь эти семьи не канули в небытие.

– Какие-то из них, уверена, канули.

– Что ж, мы к их числу не примкнем. – Мать произнесла это с видом быка, бьющего копытом о землю: рога направлены вниз, глаза смотрят прямо. – Однако долги твоего отца – обстоятельство позорное, отмахнуться от этого не получится.

– Люди всегда называли нас выскочками, – сказала Эвелин. – Подозреваю, что, если бы Риккалл-холл принадлежал нашей семье еще хоть целую сотню лет, они бы все равно не забыли, что титул прадедушки Джорджа был передан ему не по наследству, а пожалован только за ту заслугу, что он был женат на одной из фавориток королевы Анны.

– Не только за ту заслугу, – резко возразила Сесилия. – Он обладал деловой хваткой, политическим чутьем.

– Я к тому, что нас никогда не будут воспринимать как равных, – ответила Эвелин. – Так что, возможно, просто настало время это принять.

Побледневшее от возмущения лицо матери свидетельствовало об обратном.

– Я не позволю другим указывать мне место, – отрезала она. – Мне наплевать, что барон – это низший дворянский титул. Мне наплевать, что при рождении у меня не было и его. Мне наплевать, что обо мне судачат на ужинах и балах. Я титулованная дворянка и останусь ей даже без гроша. Знает Господь, как тяжело мне далось мое положение, чтобы так просто его отдать.

Эвелин отвела взгляд. Возможно, в словах Бесси и был здравый смысл. Не всем всегда хочется слышать правду.

– Что же вы тогда предлагаете, мама? Притвориться, будто ничего не случилось? Или всем об этом объявить?

Мать наклонила голову вбок:

– Мы не должны об этом кричать, но и врать всем тоже нельзя. Слухи со временем расползутся, это неизбежно, но пока что, как я полагаю, нам нужно безукоризненно соблюдать правила этикета и не давать свету ни малейшего повода сомневаться, что мы всё еще настоящие дамы из высшего общества.

– Я не уверена, что они вообще когда-либо так считали, – буркнула Эвелин.

– Чепуха, – возразила Сесилия. – Для начала мы должны заручиться рекомендательными письмами⁴: нам нужно влиться здесь, в Йорке, в общество, и нет лучше способа это сделать – не говоря уже о том, что это единственно правильный способ.

Тетушка Клара вернулась, внося в гостиную поднос с чайником чая и изящными фарфоровыми чашечками.

– Единственно правильно было бы отыскать этого твоего подлеца-мужа, отвесить ему крепкую оплеуху и притащить обратно в Риккалл. Я знала, что ничего хорошего от него не стоит ждать, как только его увидела. И твоя мать, Этель, твоя бабушка, – она посмотрела на Эвелин, – тоже это знала. Она видела его насквозь, несмотря на все его богатство и обаяние.

Сесилия вздохнула:

– Я прекрасно знаю, что моя мама не любила Джона. Не стоит копаться в прошлом.

– Конечно не стоит. Оно ведь уже само себя раскопало, так что тебе придется встать и посмотреть ему в лицо. – Тетушка Клара подняла свои тонкие брови. – Я просто говорю тебе, что сказала бы твоя мать, будь она по-прежнему с нами: что она все это время была права.

И без того усталый голос Сесилии стал еще слабее и тише:

– Тетушка Клара, иногда добрее оставить свое мнение при себе.

– Чепуха, – с пренебрежением произнесла в ответ тетушка. – Мне семьдесят три года. Уж я-то заслужила право высказывать свое мнение вслух.

Сесилия посмотрела на дочь наставническим взглядом:

– Видишь? Смотри, в кого ты превратишься, если своим языком будешь ездить по этикету, как поезд по рельсам.

– Возвращаясь к теме рекомендаций, – как бы не замечая слов матери, сказала Эвелин, – неужели нам здесь правда некого попросить?

– Как же, очень даже есть. – Ее мать выпрямилась в кресле, наблюдая, как тетушка Клара наливает ей в чашку горячий чай. Он заваривался так долго, что приобрел насыщенный красновато-коричневый оттенок. – Летом здесь почти всегда бывает леди Вайолет. Ты поедешь в гостиницу клуба и спросишь, снимает ли она еще там комнаты. Если кто и знает в Йорке всех, кого нужно знать, то это она – или, по крайней мере, ее отец. Она сможет дать нам хорошие рекомендации.

Эвелин хотела было взять с блюдца свою чашку, но на полпути замерла.

– Вы хотите, чтобы я умоляла леди Вайолет написать нам рекомендательные письма? Вы в своем уме?

– В своем, – ответила ее мать. – Слегка в отчаянии, это возможно, но в своем уме.

– Я очень сомневаюсь, что она согласится нам помогать. Даже если я стану умолять.

– Что ж, придется тебе попытаться. – Мать сделала глоток из своей чашки. – Что бы она ни сказала, от этого будет зависеть реакция наших друзей.

– Настоящие друзья, как мне видится, должны оставаться на твоей стороне и в горе и в радости, – ответила Эвелин. – А если не остаются, значит, они тебе вовсе не друзья.

Именно поэтому она считала, что у нее нет друзей, – грустная, одинокая мысль, если хорошенько подумать, так что Эвелин старалась на ней не зацикливаться.

Брови тетушки Клары взмыли вверх.

– Вот так заявление! Сесилия, она часто такое говорит?

Сесилия снова повернулась к Эвелин:

– Общество так не работает. Знать все равно что рыба: только в море запахнет кровью – они бросаются врассыпную, чтобы самим не угодить в пасть к акуле. Леди Вайолет – дочь герцога Пемберийского. Она наш единственный шанс как-то сгладить эту новость.

– Ох уж это молодое поколение, честное слово, – надменно фыркнула тетушка Клара. – Грядущее столетие обещает быть болотом греха и мнений. Единственная моя надежда – что я умру раньше, чем все это зайдет слишком далеко.

– К тому же, – сказала мать Эвелин, пытаясь вернуть беседу в прежнее русло, – вы с леди Вайолет вместе дебютировали на балу. А если дебютантка и обязана что-то делать, так это помогать своим сверстницам.

– Я весьма уверена, что леди Вайолет под этими словами не подписывалась, – возразила Эвелин. – Если бы на первый бал нужно было идти на таких условиях, она бы на него не пошла.

– Ты к ней поедешь. – Мать посмотрела на нее суровым и в то же время умоляющим взглядом. – Иначе мы пропали.

– Господи боже! – воскликнула тетушка Клара. – Тебе с таким драматическим талантом на сцену надо.

Эвелин положила руку матери на запястье:

– Просто я не понимаю, как мы можем обратиться за помощью к кому-то чужому и довериться ему. Может быть, будет лучше не выносить это за пределы семьи?

– Нам больше не к кому обратиться, Эвелин.

Тетушка Клара поставила чашку на блюдце.

– Очаровательно.

– Давайте без этого. – Сесилия недовольно сжала губы. – Если привлечь моих родственников, то скандал будет еще громче. А братья Джона живут в Америке. Все просьбы выслать денег они, вне всякого сомнения, проигнорируют и спишут это на великий бескрайний океан, нас разделяющий. – Она вздохнула. – Мы должны справиться с этим сами. Причем немедленно, пока не завертелись жернова сплетен. Пожалуйста, Эвелин, поезжай к леди Вайолет. Ради меня.

– И ради меня, – вставила тетушка Клара. – Иначе я рискую лишиться здравомыслия, если еще хоть минуту буду слушать весь этот вздор.

Эвелин посмотрела на мать. Сколько раз им вдвоем приходилось разбираться с последствиями ошибок ее отца? Любовь к матери всегда брала в ней верх над неприятием подобных поручений – даже таких сложных, как это.

– Если тебе от этого станет легче, – сказала Эвелин, – я отправлюсь сию же секунду.

– Ты не представляешь, насколько легче мне станет.

Эвелин поставила чашку на стол и встала с кресла.

– Тетушка Клара, распорядитесь, чтобы подали карету.

Тетушка Клара фыркнула в свою чашку.

– Милая моя, где, ты думаешь, я ее прячу? На чердаке?

Эвелин замялась. Ей было совершенно непонятно, как добраться до клуба без кареты. Ей было непонятно, как вообще без нее куда-то можно добраться.

– Значит, вы хотите, чтобы я пошла пешком через полгорода?

– Ну, разумеется, нет, – ошарашенно ответила ее мать.

Тетушка Клара закатила глаза.

– У миссис Биллингем есть двуколка, – сказала она. – Ее дом в конце улицы. Можешь завтра после обеда постучаться к ней и спросить, не собирается ли она в город на рынок: она обычно ездит туда по субботам.

Эвелин чрезвычайно не нравилась эта затея. Мало того что нужно обращаться за помощью к леди Вайолет, так теперь придется еще и просить незнакомку.

Но ее мать только кивнула и произнесла:

– Замечательный план.

И деваться уже было некуда.

Глава 4

Эвелин повезло: миссис Биллингем действительно нужно было в эту субботу в Йорк, и вот они уже тряслись с ней вместе в низенькой двуколке, запряженной ослом, который то и дело начинал реветь, встречая по дороге породистых упряжных лошадей и тощих безродных кляч.

Эвелин ехала молча, наблюдая, как пространство вокруг них начинает постепенно уплотняться. Йорк, по сравнению с Риккаллом, казался ей тесным и узким. Дома будто специально стремились затмить собой небо и, сжимая в свои тиски дороги, с каждым кварталом становились все выше и стояли все ближе друг к другу. Однако во всем этом – разрушающихся стенах замка, дубовых фахверковых зданиях эпохи Тюдоров, величественном готическом соборе – было свое очарование. Они ехали не спеша вдоль реки – ее ленивые воды мерцали в лучах позднего солнца, а на набережной парами гуляли женщины с зонтиками, резвились дети и тявкали, гоняясь за ними, маленькие собачки.

Миссис Биллингем обеспокоенно посмотрела на Эвелин:

– В первый раз в Йорке, да?

– Не совсем, – ответила Эвелин.

Когда-то она бывала в этом городе часто – пока не ушел отец. Когда они приезжали, он с утра до вечера сидел в Йоркширском клубе⁵, а они с Бесси коротали время в Садовом музее, наслаждаясь сладким ароматом цветов и нежным вкусом бисквитных пирожных, которые они покупали в чайной. Отец, как правило, оставался в городе на ночь, и им приходилось ехать домой одним. Всю дорогу они либо смеялись, либо дремали – в зависимости от того, сколько пирожных успели съесть. От этого воспоминания ее сердце пронзила острая боль. За Бесси. За все те часы, которые они провели вместе, – нет, даже за годы, – и вот отец отнял их у нее, как отнял и столько всего остального.

– А ты разговорчивая, а? – сказала миссис Биллингем и потянула за вожжи. Осел остановился. – Ну вот, Музеум-стрит.

Эвелин подняла взгляд на знакомый красный кирпич гостиницы клуба и почувствовала, как заколотилось ее сердце.

– Я на рынке надолго не задержусь, – сообщила миссис Биллингем. – Если не закончишь к моему возвращению, можешь поймать карету и сама добраться до своей тетушки.

– Уверена, мне не потребуется много времени, – ответила Эвелин, сама стараясь в это поверить, и, выйдя из повозки, подошла к стоящим у входа мужчинам в ливреях.

– Достопочтенная мисс Ситон, дочь барона Ситона, желает видеть леди Вайолет, дочь герцога Пемберийского.

Мужчины перекинулись взглядами и бросились как один открывать перед ней большие дубовые двери.

Глава 5

Гостиница клуба выделялась среди прочих подобных мест по двум причинам. Первая и самая любопытная – она принадлежала одному из тех немногих аристократических клубов Англии, что позволяли женщинам селиться в их гостиницах. Конечно, дамы в большинстве своем предпочитали роскошный отель «Роял Стейшн» рядом с железнодорожным вокзалом либо «Харкер» на площади Святой Елены – однако, впрочем, дамы эти не были дочерями герцога Пемберийского, который единолично проспонсировал полный ремонт этого здания.

А что до второй причины, то, несмотря на огромный прыжок в сторону равноправия, золотой ключик на стойке регистрации этой гостиницы получила – и оставила себе – одна-единственная женщина.

Леди Вайолет.

И все же Эвелин казалось, что только она может чувствовать себя как дома в здании, в котором остальные останавливались лишь на пару ночей, в котором дамы были в заметном меньшинстве и в котором каждая лишняя минута, проведенная в ожидании, тянулась вечность. Эвелин скрестила ноги и тут же поменяла их местами, наблюдая, как по вестибюлю носятся туда-сюда лакеи и снуют из стороны в сторону горничные. Повсюду в бело-синих мраморных вазах стояли цветы: какие-то специально подрезали покороче для низких кофейных столиков, а из каких-то собрали большие пышные букеты. На столике перед ней были разложены утренние газеты, но, поскольку ей не хотелось запачкать пальцы чернилами, она просто пробежала глазами по заголовкам. Самый крупный из них сообщал о восьмидесятилетии королевы Виктории и торжествах, которые состоятся по этому поводу в Лондоне в первую неделю июня, а в других говорилось о вспышке бубонной чумы в Египте и появлении в продаже нового лекарства под названием «Аспирин». Эвелин уже перечитала их дважды, когда к ней подошел один из лакеев и с напряженным выражением лица сообщил:

– Леди Вайолет оповещена о вашем прибытии.

– Чудно, – ответила Эвелин, не рассчитывая, однако, что та сию же минуту за ней пошлет. Было совершенно ясно, что она – заставляя Эвелин как простолюдинку сидеть в вестибюле и ждать, уставившись в пол, на плитке которого переплетались белая роза Йорков и красная роза Ланкастеров, – намеренно демонстрировала ей свое пренебрежение.

Поднятая газета рядом с ней опустилась, обнаружив за собой светловолосого молодого человека с румянцем на щеках.

– Знаете ли, если она не спустилась к вам сразу, то подозреваю, что не спустится вовсе.

Эвелин подняла бровь. У него были ярко-синие глаза и волосы цвета пшеницы. Нос был кривой – как и улыбка, – однако было в этом что-то чарующее, будто он хранил какую-то тайну и, возможно, даже мог ей с нею поделиться. Но занимательнее всего был его акцент: плавный, тягучий, как мед, выговор американца.

– Вообще-то мне это только на руку, – мимолетно улыбнувшись, ответила Эвелин. Если так, то ей не придется выслушивать уколы леди Вайолет.

Любезная улыбка на его лице дрогнула.

– Я… Чего?

– Я буду только рада посидеть здесь еще какое-то время, а затем просто уйти – так я смогу сказать, что по крайней мере я пыталась. А что же вы?

Молодой человек озадаченно на нее посмотрел:

– А что же я?

– Кого ждете вы?

Он отвел взгляд.

– Всю ту же леди Вайолет. Но я тут сижу уже два дня, и она меня так и не позвала.

Из уст англичанина эта фраза прозвучала бы язвительно, но он произнес ее как-то весело.

– Вы сидите здесь целых два дня?

– С перерывами, – поспешил возразить он. – Я два раза приходил к ней днем и дважды был отвержен.

– Отвержен? Или не удостоен внимания?

Уголки его рта дернулись, изобразив нетвердую улыбку.

– И то и другое.

Эвелин наклонила голову набок:

– Из-за того, что вы американец?

– Из-за того, что я нарушил ее покой. – Он смахнул с лица белокурую прядь. – А что такого в том, что я американец?

– Объективно – абсолютно ничего, – ответила Эвелин. – Но такие, как леди Вайолет, считают, что американцем быть… ох, еще хуже, чем заниматься торговлей. – Она прищурилась и изучила его взглядом: усталые плечи, темные круги под глазами. – Дайте-ка угадаю, – сказала она, подвинувшись поближе, чтобы не поднимать голос, – вы сын богача из Нью-Йорка, приехали свататься к леди Вайолет и обнаружили, что она предпочла запереться у себя в комнате, лишь бы не обедать с американцем – ведь иначе будет скандал.

Она заметила, как на его лице отразилось недоумение.

– Вообще-то, – сказал он, прокашлявшись, – я сын богача из Массачусетса, посланный от имени лорда Пемберийского попытаться уговорить леди Вайолет приехать на лето в Шотландию. Я учился в Оксфорде с ее братом.

Эвелин поморщила нос:

– Ну и скука. Никакой романтики и широких жестов. А вы точно уверены, что не влюблены в нее без ума?

Американец проворно свернул газету и положил ее на пустой стул рядом с собой.

– А вы здесь зачем?

– Ой, да так, знаете. – Эвелин пренебрежительно махнула рукой. – Женские глупости.

– А вот и нет, совершенно не знаю. – На его лице заиграла томная улыбка. – Не хотите ли мне рассказать?

– Да, мисс Ситон. Не хотите ли?

Они как один тотчас обернулись на голос: леди Вайолет возникла из-за выставленных в ряд гортензий, словно призрак. В своем фиолетовом повседневном платье, с прической из завитых и аккуратно заколотых под бархатной шляпкой светлых волос она сама казалась полевым цветком. Пристальный взгляд ее зеленых глаз ослеплял, а от ее хрупкой красоты и бриллиантов перехватывало дыхание. Таким, очевидно, было ее воздействие на американца, который несколько секунд сидел, точно окаменев, а когда встал, чтобы с ней поздороваться, в спешке задел коленями кофейный столик.

– Ну наконец-то. – Он снял шляпу, отвешивая ей поклон. – Я думал, вы заставите меня сидеть тут еще целый день.

– Натаниэль, в сотый раз тебе повторяю: я в Шотландию не поеду, так папе и передай. – Она строго посмотрела на него и повернулась к Эвелин: – Я пришла узнать, чего от меня понадобилось вам, мисс Ситон. Лакей сказал, что ему показалось, будто вы пришли сюда пешком. «Но ведь не из самого же Риккалла?» – удивилась я. И тогда он рассказал мне самое интересное.

Мягкий стук каблуков, цокающих по плитке, словно затих вместе со звоном колокольчиков на стойке регистрации. В ушах Эвелин боем курантов остался звучать только громкий голос леди Вайолет:

– Кемпер сказал, что в начале недели через Йорк проезжал целый караван карет и направлялись они в сторону Риккалла. Кареты были полицейские. Они остановились у отеля «Роял Стейшн»: спрашивали дорогу. – Она повернулась к американцу и добавила: – Риккалл столь мал, что ты, скорее всего, промчишь мимо и даже его не заметишь.

– Ясно, – бросил американец.

– И тут я подумала: «Любопытно – вот Кемпер увидел, как в Риккалл тянется вереница карет, и вот вы, мисс Ситон, появляетесь через несколько дней на моем пороге!» – Она снова бросила взгляд через плечо Эвелин: – Мисс Ситон живет в Риккалл-холле.

– Я догадался, – ответил американец.

– Итак, мисс Ситон, – леди Вайолет снова устремила свой жгучий, испытующий взгляд на Эвелин, – с какой целью вы решили меня навестить?

Эвелин сжигало желание встать и уйти из этого вестибюля, притвориться, что и ноги ее там не ступало. Ей хотелось отмотать время назад, хотелось, чтобы мать ее никуда не посылала, чтобы отец не сломал им жизнь, но больше всего – чтобы леди Вайолет перестала на нее смотреть. Потому что казалось, что с каждой секундой ее взгляду все яснее открывается правда.

– Мы решили брать пример с вас, леди Вайолет, – ответила Эвелин непроизвольно натянутым тоном. – Захотели провести лето в Йорке.

– Странно. В жару все, как правило, стараются отсюда уехать. – И она снова повернулась к американцу: – Мне, однако, хорошо везде, где нет маменьки и папеньки. А они не выносят Йорка в теплую погоду. Говорят, что от жары с реки поднимаются миазмы⁶. – Она села рядом с американцем, чтобы пронзать Эвелин взглядом было еще легче. – Но это не объясняет, зачем все те кареты туда поехали.

Эвелин сглотнула. Ей претила ложь, но ее вес уже начинал давить ей на плечи. А единственной альтернативой было сказать правду женщине, которая способна устроить величайший скандал даже из благотворительности. Нет, нельзя было допустить, чтобы жизнь матери сломали второй раз за неделю.

– Они заблудились, – сухо сказала она. – Вот и всё.

– Уверена, что так оно и есть. – Уголок рта леди Вайолет дернулся. – Значит, вы приехали в Йорк и явились ко мне заявить о своем присутствии лично?

– Я пришла попросить вас о рекомендательных письмах, – ответила Эвелин. – Меня послала матушка.

– Как же поживает ваша милая матушка? Очень надеюсь, что она оправилась от поступка вашего негодяя-отца. – Она повернулась к американцу и добавила: – Он просто взял и бросил их: уехал в Лондон «по делам» и так и не вернулся. В газетах чего только не писали о его занятиях – и достойных среди них было не много. Если только ваш отец не делает вложений в балерин.

Эвелин ощутила, как от стыда ее щеки становятся пунцовыми.

– О, и я не сомневаюсь, что такой женщине, как ваша мать, было очень тяжело пережить его уход. Остаться одной в таком большом доме! К тому же учитывая ее столь скромное происхождение… Наверняка она долго не могла прийти в себя. Моя мама сказала, это чудо, что ваш дом как-то выстоял, и я тогда была склонна с ней согласиться. Но теперь посмотрите! Прошло два года, а вы не голодаете, даже явились ко мне!

У американца, по крайней мере, хватило совести изобразить стыд.

– Все это звучит поистине ужасно.

Эвелин почувствовала, как ее кожа начинает покрываться липким потом. Вот почему она ненавидела иметь дело с леди Вайолет. Та, как охотничья собака, неотступно загоняла ее в нору, не оставляя ей никакого выбора, кроме как забиться поглубже и надеяться, что до нее не дотянутся ее острые когти.

– Либо соглашайтесь написать для нас письма, либо отказывайтесь, – медленно произнесла Эвелин, четко проговаривая каждое слово. – Я не собираюсь сидеть здесь и выслушивать от вас сплетни.

– Да ладно вам, – еще громче сказала леди Вайолет. – Я всего лишь вводила своего друга в курс дела!

Эвелин не поддалась на провокацию и не стала переводить взгляд на американца. Смотря леди Вайолет прямо в глаза, она повторила:

– Вы будете писать для нас письма или не будете?

Леди Вайолет надула губы.

– Где вы здесь остановились?

– У родственницы.

– У какой родственницы?

Эвелин почувствовала, как когтистая лапа снова замахнулась в ее сторону.

– А что? Хотите и о ней все поведать американцу?

– Мое имя – Натаниэль Моррис, мэм, – тихо произнес он. – И мне не нужно знать…

– И правда, мисс Ситон! – Леди Вайолет укоризненно на нее посмотрела. – Я спрашиваю, чтобы знать, какой адрес давать своим знакомым, разумеется! Вдруг они захотят вам написать или лично навестить вашу матушку? – И добавила для мистера Морриса: – Хотя я не понимаю, зачем им это может понадобиться. Леди Ситон воспитывалась в работном доме, и с леди у нее столько же общего, сколько у воробья с лебедем.

Вот он. Момент, когда цепкие когти вонзились в ее плоть. Щеки Эвелин снова зажглись румянцем, но только на этот раз не от стыда. Ей не было стыдно ни за мать, ни за ее происхождение. За него она чувствовала гордость. Но сейчас она ощущала себя маленькой – беззащитной. Она жалела, что не могла как следует ответить на эти слова, жалела, что не могла тоже оцарапать. Все, что она могла сделать, – это спрятаться в тихой и темной гавани собственного разума.

– Ей-богу! – воскликнул мистер Моррис, пытаясь хоть как-то разрядить искрящуюся от напряжения обстановку. – Женские глупости слишком уж похожи на мужские ссоры. Вы, леди, всегда так друг с другом разговариваете?

– Ну, разумеется, нет. – Леди Вайолет положила руку в перчатке ему на предплечье. – Просто у нас с мисс Ситон особенная дружба. Ведь правда, Эвелин?

– Благодарю, что согласились написать для нас письма, – сказала Эвелин, резко поднявшись. – Всю корреспонденцию можете направлять в Портхейвен-Хаус, что в восточной части города.

Произнеся это, она поспешила удалиться – вперив взгляд в двери и не оглядываясь ни на леди Вайолет, ни на мистера Морриса.

Глава 6

Выйдя на улицу, Эвелин повернула налево и, обойдя здание, остановилась в прохладной тени переулка. Она прижалась лбом к красному кирпичу стены, пытаясь успокоить жгучее, болезненное биение собственного сердца. Она не знала, злиться ли ей на себя или, наоборот, жалеть – а может, и то и другое. Ей было двадцать четыре года, и до нынешнего момента ее жизнь шла по истоптанной, местами утомительно скучной дороге. А теперь она не чувствовала земли у себя под ногами.

Эвелин сползла по стене и со стоном уткнулась головой в мягкую подушку своих рук. Даже если бы ее в таком виде увидела мать и упала в обморок, ей было бы все равно. Единственное, чего она сейчас желала, – это чтобы ее поглотила Вселенная, чтобы тень над ней разрослась и сгустилась, укрыв ее нежностью своего мрака. Она словно танцевала и сбилась с ритма: мир теперь двигался в одном темпе, а она – в другом, спотыкаясь через каждый шаг. А когда к этому прибавилось еще и унижение от выслушивания своей семейной истории прямо перед незнакомцем…

– Вам плохо, мэм?

Эвелин подняла взгляд. Перед ней, с корзиной белья в руках, стояла молодая темнокожая женщина и смотрела на нее добрыми карими глазами.

– Не плохо, – ответила Эвелин.

Женщина нежно на нее взглянула и переставила корзину с одного бока на другой.

– Вы заблудились?

– Можно и так сказать.

К своему ужасу, Эвелин почувствовала, как у нее начинает перехватывать дыхание, словно она вот-вот заплачет.

– Куда вам нужно?

Туда, где все осталось как прежде. Ей нужно было, чтобы стрелки часов пошли вспять, чтобы они перенесли ее туда, где все имело смысл и где она знала, кто она и что ей делать. Потому что сейчас… Сейчас она сидела на земле и смущала эту бедную женщину, которая просто хотела заниматься своими делами.

– В Портхейвен-Хаус, – ответила она, смахивая со щек слезы и поднимаясь на ноги. Она оказалась почти одного роста с женщиной – может быть, на дюйм выше, – что было ей непривычно: в ее семье все были ростом под потолок. Женщина поражала своей красотой: подчеркивающие глаза невероятно густые ресницы, высокие скулы, пухлые улыбающиеся губы.

– Это на Лонг-Клоуз-Лейн в восточной части города. За мной должна приехать карета, но мы не договорились, когда именно…

И не то чтобы мисс Биллингем вообще собиралась договариваться. Может, она уже сходила на рынок и уехала домой? Подняв глаза к небу, Эвелин осознала, как долго просидела в гостинице клуба: облака над их головами уже начали окрашиваться в сиреневые оттенки.

Женщина смотрела на Эвелин, будто что-то обдумывая.

– Я тоже живу на востоке города, – сказала она. – Хотите, я подожду тут с вами немного и, если карета не появится, пойдем туда вместе?

– О нет. Я не могу вас о таком просить и отнимать у вас время. – Эвелин покачала головой. – Я уверена, что если понадобится, то я и сама найду дорогу.

Судя по натянутой полуулыбке на губах женщины, та была совершенно другого мнения.

– Это я наперед делаю, – сказала она, кивнув в сторону корзины с бельем. – А мистеру Кею лучше не давать лишнего повода думать, что я бросаюсь выполнять его поручения сию же минуту: если об этом пойдет слух, мы с мамой тут же разоримся. Но если мы будем ждать, то давайте лучше на солнышке. – Она пошла в сторону улицы и, поняв, что Эвелин не тронулась с места, обернулась: – Ну же, пойдемте. В переулках только крысы и пьяницы ошиваются.

Они сели на одну из скамеек перед гостиницей, на которых всего пару часов назад сидели дамы с зонтиками и давали своим детям хлебные крошки, чтобы те кормили ими собравшихся у берега уток. Хоть солнце еще припекало, оно уже начинало садиться, окрашивая густыми, медовыми мазками небо и превращая в ослепительное золотое зеркало неспешные воды реки. Женщина поставила корзину между собой и Эвелин – и та увидела, что в ней лежали простыни: свежие, накрахмаленные, аккуратно сложенные и пропитанные ароматом лаванды.

– Кто такой мистер Кей? – спросила Эвелин.

– Он работает в трактире «Черный лебедь». – На губах женщины появился намек на улыбку. – Он там пока что ночной портье, но очень хочет устроиться в гостиницу посолидней. Знаете, вот в эту, при станции.

Еще бы Эвелин не знала. Это была лучшая гостиница Йорка.

– Человек с амбициями, значит.

– Думаю, да, – радостно согласилась женщина. – Приятно встретить человека, который о чем-то мечтает. Почти всех вокруг устраивает их бесцельная жизнь, никто не стремится к лучшему. – Она положила руки на колени. – Но вам, наверное, не хочется это все слушать.

– Напротив, – возразила Эвелин. – Мне сейчас очень не помешает послушать про жизнь кого-нибудь другого. – Все что угодно, только бы отвлечься от руин, оставшихся от ее собственной жизни. – А вы? Какие амбиции у вас?

Женщина взглянула на нее искоса:

– Ну, для начала, чтобы мистер Кей набрался смелости и пригласил меня на чай. Однако над этим у меня нет власти, так что, как говорит моя мама, «пусть тебе не дают покоя не чужие, а собственные поступки. Сосредоточься на том, до чего в этой жизни можешь дотянуться и что можешь забрать своими собственными руками, иначе никогда не сможешь быть счастлива».

– Очень хороший совет, – тихо сказала Эвелин, опустив глаза на свои руки: она уже ни до чего не могла ими дотянуться. – Почему тогда вы сами не пригласите на чай этого мистера Кея? Зачем ждете, пока он сообразит?

– Знаете, я и сама задаю себе этот вопрос. Тоже мне советчица: учу вас тут жить, а сама все делаю наоборот. – Она засмеялась так заразительно, что невозможно было устоять. Эвелин невольно хихикнула.

Когда нежное плескание воды в реке вновь заглушило все остальные звуки, женщина прочистила горло и сказала:

– Послушайте, я вот о чем мечтаю. Есть на Регент-стрит маленький домик. Сама я его ни снять не смогу, ни тем более купить, а с Джеком – в смысле с мистером Кеем – мы бы, думаю, его потянули. Как бы мне хотелось сидеть в своей собственной гостиной с чашечкой чая и… – Она осеклась и покраснела. – Ну я, конечно, и размечталась. Мы с ним даже не ходили никуда вместе, а я уже дом себе нарисовала! Вы, наверное, теперь считаете меня навязчивой, мисс.

– Что вы! Я совершенно так не считаю, – возразила Эвелин, обнадеживающе ей улыбнувшись. – И прошу, зовите меня Эвелин, а не «мисс».

– Тогда вы зовите меня Наоми, – ответила женщина. – Знаете, когда я увидела вас в переулке, то сначала приняла за напившегося старика-аристократишку. У мистера Кея есть друг-писатель, ему бы эта история понравилась.

Эвелин насторожилась:

– Он журналист?

– Кажется, беллетрист, – ответила Наоми. Она перевела взгляд с корзины на Эвелин. – Ну что, приедет ваша карета или нет, как вы думаете? Или пора нам пойти пешком?

Эвелин окинула взглядом улицу, залитую светом закатного солнца, и реку, усыпанную алыми пятнами румяного неба.

– Этот вечер идеально подходит для прогулки, – сказала она с отважной улыбкой. – Если вы не возражаете.

– Само собой, не возражаю, – ответила Наоми, прижав корзину обратно к боку. – Если только вы не возражаете заглянуть по пути в «Черный лебедь» – оставлю это там на пороге.

– А вы познакомите меня с этим таинственным мистером Кеем?

Наоми засмеялась:

– Он заступит на смену еще нескоро, но ваше рвение мне по нраву. Ладно, пойдемте – путь нам предстоит неблизкий.

По пути домой они выяснили, что обе – единственные дети в семье. Все то время, что они шли по улице Уолмгейт, Наоми рассказывала, как ее отец, сын дипломата, приехал из Мадагаскара учиться в квакерской⁷ школе Бутхема⁸ и познакомился с ее матерью. Эвелин надеялась, что у этой истории будет романтический конец, но Наоми только посмеялась.

– Не вынес дождливых йоркширских зим, – сказала она. – Вернулся на Мадагаскар, так и не узнав, что мама забеременела.

Когда они с Наоми разошлись и Эвелин вернулась в Портхейвен-Хаус, мысли об их разговоре продолжали кружиться в ее голове, не давая покоя. То, как усердно трудилась Наоми, строя своими руками собственную жизнь, должно было вдохновить Эвелин, побудить ее тоже ухватиться за что-то свое, но на самом деле лишь подтолкнуло к тому, чтобы мысленно выстроить в ряд кирпичики своей судьбы и рассмотреть их поближе.

Ее мать все еще придерживалась мнения, что жизнь женщины начинается по-настоящему только после брака, а Эвелин – пусть и не будучи с ней согласна – была только рада подольше повисеть в неопределенности, когда ее отец променял Риккалл – и их с матерью – на английскую столицу. После этого они перестали приезжать в Лондон на лето, и, даже если и рассылали свои визитные карточки, те возвращались им редко. Но пока Эвелин ждала, когда что-то изменится само, Наоми работала, чтобы это что-то изменить. Она сама строила для себя будущее. Разве Эвелин не в состоянии делать для себя то же самое? А в итоге в свои двадцать четыре года она не может похвастаться ничем, кроме четырех чемоданов вещей, трех коробок со шляпами и парой жалких книжек, которые она догадалась забрать перед отъездом с ночного столика. Без слез на ее судьбу действительно не взглянешь.

Она попыталась объяснить все это матери и тетушке Кларе за ужином в пятницу, но последняя только назвала ее избалованной ворчуньей, а мать с грохотом положила вилку на стол и сказала:

– Право, Эвелин! Я совершенно согласна с тетушкой Кларой. Что с тобой не так?

Когда Эвелин пустилась в дальнейшие рассуждения, тетушка Клара засмеялась.

– Ты забыла, какое у тебя воспитание, дитя? Забыла, что у тебя была гувернантка? Ты умеешь играть на музыкальных инструментах, умеешь шить, умеешь петь. И говоришь на стольких языках, сколько тебе никогда не пригодится.

– Шить много кто умеет, – возразила Эвелин. – Я хочу сказать, что жалею, что не могу ничем в своей жизни похвастаться. У меня ничего нет.

Ее мать резко отодвинулась от стола, и Эвелин на секунду подумала, что она сейчас встанет и уйдет из комнаты. Но вместо этого она бросила на стол свою салфетку и произнесла:

– Как только до нас дойдут письма леди Вайолет, я смогу составить для нас план действий.

Эвелин закатила глаза:

– Вы каждый день это говорите, мама. А я каждый день буду говорить это: я не верю, что она что-нибудь нам пошлет.

– Что ж, а я верю, что пошлет, – чинно ответила мать. – Посмотрим, кто из нас окажется прав.

В конце концов права оказалась мать, потому что через три дня письма все же пришли.

Глава 7

22 мая 1899 года

Портхейвен-Хаус, Йорк

Эвелин сидела в утренней гостиной, забравшись с ногами на одно из двух старых кресел. Ее лоснящееся сине-зеленое платье ярким пятном выделяло ее на выцветшем бархате обшивки. Напротив сидела тетушка Клара и с недовольным видом размешивала в чашечке чая молоко. К ее великому неудовольствию, Эвелин приоткрыла окна – и теперь в комнате стало пахнуть не столько пылью, сколько пыльцой. Эта сцена вполне могла бы послужить сюжетом для уютной картины, если бы не мать, возбужденно расхаживавшая туда-сюда по комнате.

– Леди Вайолет организует бал, – зачитала Сесилия. – Он состоится в эту пятницу в отеле «Роял Стейшн». Это приглашение! Разве не замечательно, Эвелин? Я не помню, когда тебя в последний раз приглашал на свое мероприятие кто-то из семьи Пембери!

– Вы не находите, что это приглашение несколько запоздалое? – сказала Эвелин, беря протянутую тетушкой Кларой чашку чая. – Если бал на этой неделе, значит, они планировали его не меньше месяца. Она могла лично пригласить меня в гостинице клуба, но не сделала этого.

– Возможно, она просто забыла. – Мать сделала паузу. – Сядь прямо, Эвелин. Пусть мы и остались без гроша, но мы же не тряпичные куклы.

Эвелин выпрямилась и изящно скрестила ноги.

– Я уверена, что есть причина, почему раньше они на свои балы нас не звали, а сейчас вдруг решили пригласить. И, в отличие от вас, я не считаю, что эта причина в нашу пользу.

– Причина была в том, что ты оскорбила леди Вайолет в самый ее первый выход в свет, – ответила мать. – Теперь она хочет показать, что больше не держит на тебя зла, а ты собралась ее игнорировать?

Эвелин отпила чай и поморщилась. Молока в него налили от души, и он превратился в пресную сероватую жижу. Эвелин посмотрела на тетушку Клару, которая в ответ демонстративно отвела взгляд к окну, а затем с вызовом устремила его на Эвелин.

– Я не собралась ее игнорировать, – сказала Эвелин. – Игнорирование предполагает возможность унизить кого-то своим отсутствием. А я, если на то пошло, изо всех сил стараюсь не давать ей возможности унизить себя.

Мать села.

– Только ты можешь увидеть в приглашении на бал предвестие катастрофы.

– Потому что так оно и есть! Как вы не понимаете? Слухи из Лондона со временем доберутся и досюда, если не добрались уже, и что будет тогда? Тогда на каждом балу мы весь вечер будем вынуждены отвечать за глупость отца, за его позор – за наш позор – лично. Будет как в Лондоне, когда мы проводили там лето, – с единственной разницей, что в этот раз отец не просто допустил какую-то оплошность или где-то что-то не то сказал – в этот раз он по уши погряз в долгах, в фатальных долгах, и отвечать за них перед светом придется нам. Уж простите, если мне не кажется, что для нас это такой уж замечательный способ провести вечер.

– Не для нас – для тебя. – На лице ее матери появилась натянутая улыбка. – Меня не приглашали.

Эвелин вскинула руки:

– Очередная причина туда не идти.

– Нет, очередная причина, почему ты должна туда пойти. Ты будешь удерживать наше положение в обществе. Твое присутствие покажет всем, что нас не получится застыдить и загнать в подполье.

Эвелин вздохнула.

– А как же ваши слова о том, что светские дамы должны вести себя безукоризненно? Если я приду без сопровождения, это вызовет только больше вопросов, не согласны?

– Согласна, – сказала Сесилия. – Что ж, иногда приходится несколько прогибать правила ради собственных интересов.

Тетушка Клара громко отхлебнула чай.

– Приятно слышать, что ты еще не забыла собственное кредо, Сесилия. Ведь когда ты встретила Джона, ты нарушила все писаные и неписаные правила…

Сесилия покраснела.

– Тетушка Клара, сейчас не время…

– А почему еще камеристка, воспитанная в работном доме, дочь каменщика и портнихи, могла выйти за старшего сына барона?

– Ну в самом деле! – раздраженно фыркнула Сесилия.

– Потому что они влюбились друг в друга, – сказала Эвелин. Ведь именно это ей всегда и рассказывали: они влюбились, а все остальное было просто формальностью.

– Нет. Потому что правила существуют для того, чтобы их нарушать, – продолжила тетушка Клара с хищным блеском в глазах. – Такой вот чепухой она и охмурила твоего отца.

– И полюбуйтесь, что из этого вышло, – проворчала себе под нос Эвелин. Ей показалась, что и без того маленькая комната каким-то образом становится еще меньше. Даже пасту́шки словно бы следили за ней с каминной полки и ухмылялись. – Я не хочу туда идти – ни чтобы удерживать наше положение в обществе, ни тем более чтобы сыновья всяких герцогов, виконтов и помещиков смотрели на меня как на корову на деревенской выставке. Думаете, они настолько слепы, что не поймут, что к чему?

– Я не предлагаю стоять тебе там как на выставке, милая, – строго произнесла мать. – Ты будешь танцевать с ними и вести светские беседы.

У Эвелин в животе будто свернулась змея.

– Вы же знаете, как плохо мне даются светские беседы.

Тетушка Клара фыркнула:

– В мое время люди женились, не обменявшись друг с другом и парой слов. Тебе это весьма подойдет, дитя. Я более чем уверена.

– Полно, тетушка. – Сесилия сурово на нее посмотрела. – Она не настолько безнадежна. Ей просто нужно… – Она запнулась и, облизав губы, перевела взгляд на Эвелин. – Тебе просто нужно сдерживать себя и не задавать слишком много серьезных вопросов.

– Знаешь, что она вчера у меня спросила? – с кислым выражением лица сказала тетушка Клара. – «О чем вы больше всего жалеете в своей жизни?» Словно англичанки обсуждают такие вещи! Я нахожу, что новое поколение разбрасывается своими эмоциями, как рисом на свадьбе. В мою молодость никто не спрашивал меня о моих чувствах: никому не было до них дела, да и это было не важно. Что ж, девочка, у меня появился ответ на твой вопрос: я жалею, что пустила вас двоих к себе на порог!

– Тетушка Клара, прошу вас. – Мать Эвелин прижала кончики пальцев ко лбу так, словно предчувствовала приступ мигрени. – Вы обе, довольно. Ты пойдешь на бал, Эвелин. Будешь там танцевать и, кто знает, может, даже хорошо проведешь время.

– Подозреваю, что не проведу, – ответила Эвелин, не отрывая взгляда от сумрака окон.

– А вы, – Сесилия повернулась к тетушке Кларе, – могли бы научиться разбавлять свои слова хоть капелькой добра.

Тетушка Клара приложила руку к груди:

– Я? Сказала что-то недоброе? Что за чепуха!

– У меня даже нет подходящего наряда, – произнесла Эвелин. – Мое изумрудное платье, по сути, не бальное, а просто вечернее.

– Что ж, придется ему побыть бальным, – ответила мать, широко ей улыбаясь. – Я уверена, ты будешь выглядеть в нем чудесно.

Стоя тем же вечером перед заляпанным зеркалом и изучая в нем свое отражение, устало смотревшее на нее в ответ, Эвелин чудесно себя не чувствовала. Ей казалось, будто она идет по высокой траве и что в любой момент может услышать металлический щелчок захлопнувшегося вокруг ее ноги охотничьего капкана.

Насчет платья она была совершенно права. Пусть оно и было симпатичным – изумрудно-зеленого цвета, с глубоким овальным вырезом и более темными бархатными рукавами-фонариками, – для бала оно было недостаточно изысканно, слишком минималистично в отделке (немного черно-золотого кружева вдоль декольте и по внешнему краю рукавов), эффектным его было не назвать. А для бала нужно эффектное платье, такое, которое бы кричало: «Посмотрите на меня! Посмотрите, сколько у меня денег!» А это платье только заявляло бы: «Недооценила я, насколько роскошен будет этот вечер», – и от этого Эвелин еще больше бы чувствовала себя не в своей тарелке.

Она тяжело вздохнула и, отвернувшись от зеркала, села на кровать в озеро зеленого шелка.

Видит бог, даже в Лондоне, когда она надевала абсолютно все, что подобает, она все равно чувствовала себя беспородной ослицей в табуне мастистых лошадей. Нескончаемые балы и обеды, ужины и чаепития в Лондоне были для нее пыткой, в основном благодаря леди Вайолет. В своем дамском курятнике она была главной наседкой: когда она говорила, все молча слушали; по части нарядов и украшений все искали ее одобрения – все, кроме Эвелин.

Не то чтобы ей было все равно, как она выглядит и что думают о ней люди. Для нее это было важно, но ее так долго заставляли чувствовать себя белой вороной, что она бросила все попытки влиться в общество – с тех самых пор, как ее отправили из пансиона обратно домой, дав родителям четкую рекомендацию продолжать ее образование в частном порядке.

И за то, что она не такая, как все, за то, что она не искала ее одобрения, за то, что ей якобы было все равно, леди Вайолет изо всех сил старалась клюнуть ее побольнее каждый раз, когда они с ней пересекались.

Приглашение на бал было, по ощущениям Эвелин, из той же оперы. Только в этот раз леди Вайолет преподнесла этот подарок в обертке доброты, и Эвелин еще не почувствовала укола. Но она не сомневалась: как только Эвелин ступит в пятницу в танцевальный зал, она обязательно его почувствует.

В этом она была уверена.

Глава 8

26 мая 1899 года

Отель «Роял Стейшн»

Отель «Роял Стейшн» был облицован песчаником и выглядел как настоящий дворец. Он был построен, когда железные дороги начали набирать популярность среди путешественников, и прославился, когда в нем остановилась пообедать королева Виктория. Почему королева могла почувствовать здесь себя как дома, Эвелин трудно было не заметить: все – от взметающихся вверх позолоченных перил парадной лестницы до огромной люстры на потолке и расшитого серебряными нитями ковра на полу – сияло роскошью, особенно танцевальный зал.

В нем, казалось, родилось само лето. Под высоким потолком была натянута сетка, а на ней висело целое покрывало полевых цветов, наполняющих воздух пьянящим ароматом фиалок и жимолости. Некоторые двери в сад были открыты, и из них свежим ветром, словно с цветущего моря, волнами приносило всё новые чарующие запахи. Там, где под цветами мерцал свет, их лепестки переливались золотом. Повсюду стояли свечи, и даже они образовывали подобие сияющих букетов, в которых находило себе место еще больше цветов: их лозы причудливыми ручейками струились вниз с пьедесталов и, словно лианы, овивали широкий камин.

Зрелище было столь поразительно, что Эвелин замерла, не решаясь войти. Казалось, что она ступает не в танцевальный зал, а в какой-то совершенно иной мир – мир, для которого она до ужаса неподобающе одета. Она была как сорняк среди роз, была затоптанной ромашкой по сравнению с проплывающими мимо нее женщинами в усыпанных драгоценными камнями платьях. Она уже было решилась развернуться и уйти, когда вдруг услышала голос:

– Позволите проводить вас внутрь, мэм?

Она обернулась и увидела позади себя американца. В этот раз он был одет куда более изысканно, чем в день, когда они познакомились: белый галстук, свежая накрахмаленная рубашка, гладко зачесанные назад волосы, уложенные макассаровым маслом. На фоне остальных мелькавших мимо них мужчин, сливавшихся в черно-белое пятно, его выделял красно-синий платок, торчащий из нагрудного кармана. Заметив, что она обратила на него внимание, он улыбнулся и заговорщическим тоном произнес:

– Я подумал, что лучше не вызывать лишних пересудов и сразу обозначить себя как американца. Полагаю, учеба в Оксфорде и тщательное следование правилам английского языка могут и не сыграть здесь в мою пользу?

– Уж точно не среди людей в этой комнате, мистер Моррис, – сказала Эвелин с несколько натянутой улыбкой. Поток направляющихся в зал гостей нарастал, и они явно мешали им пройти.

– Прошу, зовите меня Натаниэль. Мистер Моррис – это мой отец. – Он выжидающе улыбнулся. – Ну так что, мисс Ситон, можно мне вас сопроводить? Или вы планируете топтаться здесь весь вечер?

Эвелин поморщилась:

– Вообще-то я намеревалась тихонько проскочить мимо распорядителя, чтобы он не объявил мое имя во всеуслышание. Собственно, только поэтому я и приехала так поздно.

Натаниэль нахмурился:

– Вы не хотите, чтобы вас объявили?

– Это частный бал, – ответила Эвелин. – Не понимаю, зачем вообще тут нужен распорядитель.

Натаниэль пожал плечами:

– Леди Вайолет всегда их назначает. Говорит, что хочет знать, кто когда прибыл.

– Поэтому будет гораздо лучше, если я проскользну незамеченной, спрячусь где-нибудь в уголочке и просижу там до окончания вечера.

При этих словах ей представилось скривившееся от негодования лицо матери, словно бы та ее подслушивала. «Все может быть, Эвелин. Кто знает, вдруг на этом балу ты встретишь свою судьбу».

Натаниэль залился громким, раскатистым, но при этом совершенно добрым и теплым смехом.

– А вы с причудами, согласитесь.

– Я об этом наслышана, – равнодушно ответила Эвелин.

– Пойдемте же. – Натаниэль сделал шаг вперед и крепко взял ее под руку. – Если мы войдем вместе, бояться вам нечего.

– Нет, правда. – Она обернулась и сквозь толпу посмотрела на открытые двери, отделявшие их от спокойствия и прохлады летнего вечера. – Я уже все придумала: я просто пройду через сад и зайду в зал по веранде.

– Что за нелепица.

Натаниэль резко потянул ее к двери, все крепче сжимая ей руку, и уже через мгновение пронзительный тенор распорядителя объявил их:

– Мистер Моррис и достопочтенная мисс Ситон!

Хоть на них, вопреки ожиданиям Эвелин, и не обратил внимания весь зал, леди Вайолет обернулась.

– Видите? – сказал Натаниэль, ведя ее в самую гущу гостей. – Ничего ужасного не произошло, так ведь?

Но Эвелин уже его не слушала. Ее взгляд был прикован к леди Вайолет, которая устремилась в их сторону, расталкивая сбившихся в кучки гостей, словно акула, рассекающая косяки мелкой рыбы. Если бы не ее яркое – кроваво-красное – платье, Эвелин, возможно, потеряла бы ее в толпе. Но нет, эти проблески красного сложно было упустить из виду: длинное перо в прическе, высокий воротник-стойка, подол ее юбки. И вот она уже стояла перед ними, крепко обхватив рукой в перчатке бокал шампанского.

– Я думала, вы не придете, – произнесла она, глядя на Эвелин, но при этом наклоняясь в сторону Натаниэля. Ее белая кожа на фоне алого шелка казалась еще бледнее. – Уже потеряла было надежду.

– Я увидел, как мисс Ситон топчется у двери, – ответил Натаниэль, широко ей улыбаясь, – и решил, что нужно ее проводить.

– Ну разумеется. – Леди Вайолет внимательно оглядела Эвелин с ног до головы. – Иначе как бы вы смогли повидаться с вашими старыми друзьями?

Эвелин удалось, приложив усилие, сохранить спокойное выражение лица, но унять колотившееся сердце оказалось сложнее.

– Старыми друзьями?

– Я пригласила несколько наших подруг-дебютанток из Лондона. – Леди Вайолет махнула рукой в сторону восточной стены, и Эвелин убедилась, что она не лжет. Она узнала практически всех. – Я подумала, что мы можем устроить здесь своего рода воссоединение. И, предвосхищая твой вопрос, Натаниэль, разумеется, я представлю тебя им прежде, чем начнутся танцы. – Леди Вайолет вяло взяла его под руку, оттолкнув Эвелин.

– Кстати, о танцах. – Натаниэль прочистил горло. – Леди Вайолет, я желал бы, если позволите, пригласить вас на первый танец.

В голосе Натаниэля проскользнула та неуверенность, которая уже давно текла по венам Эвелин. Хотя, как ей показалось, перед объявлением их имен и входом в столь шумный и людный зал он совершенно не нервничал. Ее взгляд соскочил вниз, на разноцветный платок в его нагрудном кармане. Синяя часть теперь пряталась, видно было только красную – словно бы в тон бальному платью леди Вайолет.

Леди Вайолет захлопала своими светлыми ресницами:

– Бедняжка. Я уже пообещала первый танец герцогу Рексемскому. Но я уверена, бальная книжка⁹ мисс Ситон еще пуста, правда, Эвелин? – Она широко улыбнулась Натаниэлю. – Если я правильно помню, в Лондоне она страдала от того же недуга.

– Я только-только сюда прибыла, – попыталась парировать Эвелин, беря в руку проплывающий мимо бокал шампанского и ощущая, как его ножка скользит по ее белой кружевной перчатке. – Было бы удивительно, если бы моя бальная книжка была уже заполнена.

Леди Вайолет еще ближе наклонилась к Натаниэлю и произнесла:

– Некоторым из нас приглашения стали поступать еще несколько недель назад. Но не всем, полагаю, так везет.

Улыбка на лице Натаниэля не дрогнула, но теперь он обратил ее к Эвелин:

– Если позволите, для меня было бы честью станцевать с вами первый танец, мисс Ситон.

– Конечно позволит, – ответила за нее леди Вайолет, выхватив у проходящего мимо лакея бальную книжку и вручив ее Натаниэлю. – Судя по тому, что я слышала, она не в том положении, чтобы отказываться.

Эвелин тут же почувствовала, как в кожу впиваются острые шипы ее слов.

– Что это значит?

– Пройдемте, – сказала леди Вайолет, дожидаясь, пока Натаниэль запишет в книжку свое имя и отдаст ее, а затем ловко просунула свою руку ему под локоть и повела его в сторону. – Позвольте нам с Эвелин представить вас нашим подругам.

Эвелин уже и забыла, каково это – находиться в их компании: мисс Мэри, мисс Маргарет, леди Розалинды, леди Джейн. Но она прекрасно помнила две фразы, которые звучали снова и снова: «Вы в порядке?» – «В полном».

Она будто снова попала в то лето, когда отец отвез их на море в Солтберн: бесконечно длинный причал, маленькие аккуратные пляжные кабинки, установленные на большие колеса, чтобы во время прилива в них можно было запрячь лошадей, как в телегу, и откатить в сторонку. Море в тот день было неспокойно, волны без конца бились о берег, но она проигнорировала предостережение Бесси, с которым пусть безмятежно, но согласился даже ее отец, – не заплывать на глубину. Она не ожидала, что песок так внезапно уйдет из-под ног, не ожидала, что начнет тонуть, – до тех пор, пока не почувствовала на языке соль, не увидела перед собой, открыв глаза, лишь мутную пелену и не начала барахтаться. Она вспомнила тот шум, тот оглушительный грохот в ушах – словно бы сам океан ревел на нее. Волны беспощадно накрывали ее одна за одной, нос и горло щипало от соли, пока наконец Бесси не схватила ее за волосы и не вытащила на поверхность.

– Я подумала, что будет лучше, если мы соберемся все вместе, – сказала леди Вайолет, когда они встали неровным полукругом, послав Натаниэля за напитками, – чтобы выразить наши общие соболезнования.

Эвелин на мгновение показалось, что леди Вайолет обращается к кому-то другому. Только через какое-то время она осознала, что все взгляды направлены на нее.

– Ваши… соболезнования?

– Насчет вашего отца. – Леди Вайолет якобы сочувствующе подняла брови. – Насчет его заключения в тюрьму.

Эвелин снова услышала тот шум, только к ушам на этот раз прилила кровь.

– Он не в тюрьме.

– Долговое отделение – это та же тюрьма, – вставила леди Джейн.

– А чего вы ожидали? – продолжила леди Вайолет. – Если леди Ситон научилась вести хозяйство, прочитав книжку, разве удивительно, что у них деньги кончились?

У Эвелин загорелись щеки.

– Моя мать не имеет к этому никакого отношения.

– Даже несколько иронично, – сказала мисс Маргарет. – Получить титул баронессы из-за денег и потерять его из-за них же.

– Или из-за их отсутствия, – подхватила леди Розалинда.

– А я не вижу в этом иронии, – возразила мисс Мэри. – Я бы сказала, что это поэзия.

– Не такая уж это поэзия без гроша в кармане.

– У вас не осталось ни гроша, мисс Ситон? А что? Судя по тому, что вы надели на бал простое вечернее платье, так оно и есть.

Эвелин чувствовала, что ее сердце вот-вот выпрыгнет из груди, ощущала, как на спине проступает холодный пот. Она стояла с открытым ртом, но не могла вымолвить ни слова. Все, чего ей хотелось, – провалиться под землю, хотелось, чтобы цветочное покрывало под потолком рухнуло на них и утопило ее в своих лепестках.

– Зря вы пригласили ее сюда, леди Вайолет. Вы впустили лису в курятник. Она же будет виться вокруг всех этих молодых богачей.

Губы леди Вайолет медленно растянулись в улыбке, обнажив ее зубы.

– Вы лиса, мисс Ситон? Поэтому ваша мать послала вас сюда? Чтобы вы заарканили себе богатого мужа, как когда-то заарканила она?

– Камеристка выходит замуж за сына барона – что за низость! Моя мать всегда говорила, что этот брак был построен на хитрости и обмане.

– А моя – что на колдовских чарах. Ваша мать купила любовное зелье, мисс Ситон? Так ваш отец оказался под ее властью?

– А теперь она запустила к нам свою дочь. Как будто ей среди нас место, – фыркнула леди Розалинда.

– Как будто это место ей когда-то было, – добавила мисс Мэри.

Леди Вайолет подняла подбородок и сосредоточенно посмотрела на Эвелин:

– Что ж, теперь ей точно не место среди нас.

Кольцо женщин вокруг нее все сжималось, и в ее голове эхом зазвучали слова матери: «Ты знаешь, как они ведут себя, когда учуют кровь. Эти женщины – пираньи». Но эти женщины были не пираньи. Это были настоящие акулы: каждая откусывала от нее по кусочку и, выплюнув, возвращалась за новым.

В этот момент из-за спины леди Вайолет показался Натаниэль. За ним шел лакей с полным подносом.

– Итак, леди, – сказал Натаниэль, вложив бокал в ближайшую свободную руку, руку леди Джейн. – Что я пропустил?

Его голос будто донесся из-под воды и поднял ее на поверхность, позволив сделать наконец долгожданный глоток воздуха. Только теперь, заморгав, она ощутила слезы, которые уже лились по ее щекам.

– Простите, Натаниэль, – сказала Эвелин, подбирая юбки, – но я не смогу с вами станцевать.

Затем она повернулась и вышла из зала, стараясь не слышать смеха, разлившегося морской пеной за ее спиной.

Глава 9

Пока Эвелин спешила сбежать из отеля в прохладу летнего вечера, по ступеням Йоркского вокзала спустился растрепанный молодой человек. Его взъерошенные волосы торчали на голове как колючки, а под темно-карими глазами проступали синие круги усталости. Он вышел не одновременно с потоком пассажиров, прибывших поездом из Лондона, а лишь спустя двадцать минут, словно бы заснул в своем кресле или заперся в уборной, прячась от кондуктора.

Он на минуту остановился, бросил чемоданы, которые нес в обеих руках, и поднял лицо к ночному небу. С тех пор как Уильям в последний раз был в Йорке, прошло уже много времени, давно он не вдыхал его воздуха, давно не видел звезд, рассыпанных по его небу. Он заметил сначала одну, затем вторую, и так, пока они не слились в единое покрывало, сотканное из далеких огоньков. Как же он скучал по ним в Лондоне! Он смог найти там всего одно место, в самой высокой точке парка Примроуз-Хилл, откуда их можно было разглядеть: туда еще не добралось электрическое освещение, окутавшее город оранжевой дымкой. В его голове они складывались в причудливые формы: в огромные кухонные горшки и высоких лучников, в крадущихся медведей и поднимающиеся волны. У него щемило сердце от этих звезд, но не оттого, что они поражали его своей красотой или заставляли скучать по дому, а оттого, что – если бы он честно, по-настоящему честно, отвечал себе на этот вопрос – он думал, что никогда больше их не увидит. Он думал, что никогда уже не вернется в Йорк.

Он обернулся, услышав визг скрипки, принесенный легким вечерним ветром. В гранд-отеле кто-то устроил праздник: до него донеслись первые такты вальса, и он подумал: «Каково было бы там находиться – пить и танцевать, быть беззаботным, быть кем-нибудь, кем угодно, только бы не собой?»

Он сделал глубокий вдох, втянув воздух носом.

Что он скажет своему дяде? Что скажет друзьям? Мысль об этом, внезапная и мучительная, как боль от удара в живот, напомнила ему о том, что худшее еще впереди. Уильям поморщился. Над ответом он подумает утром. Сейчас же нужно помыться и поспать. И пусть жизнь в последнее время была к нему жестока, сегодня она наконец протянула ему руку. На дороге, прямо у вокзала, стоял, как бы дремля, один-единственный экипаж, словно сам Бог послал его туда, чтобы Уильяму было куда бросить свои усталые кости.

Наклонившись, чтобы поднять с тротуара чемоданы, он вдруг замер. Под одним из них лежала записка, помятая бумажка, которую он случайно придавил. На ней размашистым почерком было написано:

В «Лавке Мортона» открыта вакансия. За подробностями обращаться к владельцу.

Цокнув языком, Уильям подобрал ее, сунул в карман и быстро зашагал к экипажу.

Эвелин глотала свежий вечерний воздух так, словно только что вынырнула из воды. Лучше бы она ощущала ярость, чем это давящее чувство безысходности, застывшее у нее в груди. В конце концов, она была с ними почти согласна: ей там больше не место, ей не место среди них. И если уж быть с собой честной, ей, возможно, не было там места никогда, и единственное, что сейчас изменилось, – раньше это был ее выбор. А теперь…

Она выдохнула сквозь зубы в попытке как-то себя успокоить. Ей хотелось оказаться дома, забраться в постель, укутаться в одеяла и проспать целую вечность. Уже нарисовав себе в воображении свою старую спальню – с большими створчатыми окнами и желтыми атласными занавесками, – она вдруг осознала, что на самом деле вернется в дом тетушки Клары, к выдвижной кровати на чердаке, к тусклому свету, сочащемуся из маленького окошка под потолком, и к серым облупившимся стенам. К горлу снова подступил ком, а на глаза навернулись слезы. Она изо всех сил зажмурилась и сосредоточилась на дыхании, стараясь взять под контроль каждый свой вдох и выдох, пока они не станут спокойнее и глубже.

На другой стороне улицы стоял экипаж. Лошадь тихо дремала, уткнувшись носом в мешок с сеном. Кучер, судя по надвинутой на лицо кепке, тоже отдыхал. Эвелин заспешила к нему. Перед тем как она вышла из дома, мать вложила ей в руку два шиллинга и сказала: «На случай, если леди Вайолет сама не предложит тебе карету». Нет сомнений: когда эти шиллинги не вернутся, а в ее бальной книжке окажется всего одно имя, да и то американца, мать рассердится и огорчится, но Эвелин об этом подумает позже. Она поздоровалась с прикорнувшим кучером, подошла к дверце и остановилась.

К ней прилип маленький листок бумаги, весь помятый, держащийся благодаря одному лишь ветру. Она оторвала его от дверцы и прочитала:

В «Лавке Мортона» открыта вакансия. За подробностями обращаться к владельцу.

Пока она держала в руках эту записку, в голове у нее промелькнула мысль. Она аккуратно сложила бумажку, спрятала ее в сумочку и распахнула дверцу кареты.

С другой ее стороны в это же самое мгновение то же самое сделал некий молодой человек. Так они стояли несколько долгих секунд, два силуэта в мерцающем свете висящих внутри фонарей, два застывших друг напротив друга лица.

– Прошу прощения, – наконец произнес молодой человек. – Я полагаю, это мой экипаж.

Такого красивого лица Эвелин не видела никогда: высокие изящные скулы, глаза, столь же темные, как небо у них над головой. Его нечесаные волосы торчали во все стороны, придавая сходство с каким-нибудь существом из волшебной сказки, пусть даже заклятие, только что соскочившее с его уст, прозвучало с густым йоркширским акцентом.

– Ваш экипаж? – спросила она, не отпуская ручки. – Мне показалось, что мы подошли к нему одновременно.

– Я подошел раньше. Да, признаю́, на доли секунды, но тем не менее раньше. – Он забросил внутрь один чемодан, а затем и второй. Кожа на обоих так поистрепалась и облезла, что Эвелин удивилась, как она вообще еще держится. – Обычно я в обращении с дамами более галантен, но, прошу, поверьте, день у меня сегодня выдался просто адский – как, в общем-то, и весь этот год, – и этот экипаж нужен мне гораздо больше, чем вам.

Он уже начал забираться внутрь, так что у Эвелин на раздумья была лишь пара мгновений. В здании вокзала уже не горел свет, последний поезд ушел давно, а экипажей не предвидится до самого окончания бала. Если она не сядет сейчас в этот экипаж, то будет вынуждена остаться и ждать еще несколько часов – или, чего хуже, сесть в личную карету леди Вайолет. Она представила, как ей придется снова вернуться в тот зал, проглотить этот приторный аромат цветов и попросить об одолжении, и вцепилась в ручку еще крепче.

– Ваш день уж точно не мог пройти хуже, чем мой вечер, – ответила она, ставя ногу в карету. – Так что, боюсь, придется нам ехать вместе.

Карета была маленькая и тесная, и если бы Уильям не водрузил на ее низенькое сиденье чемодан, прижавший Эвелин к самому краю, то им бы пришлось ехать вплотную друг к другу.

– Дайте-ка угадаю, – произнес Уильям несколько нараспев. – Вы отправились на тот пышный бал, который гремит сейчас в отеле, но ваша золотая карета не приехала и вам пришлось сбежать в наемном экипаже? – Он опустил взгляд на ее ноги, словно мог что-то рассмотреть в окутывавшем их полумраке. – Хрустальных туфелек я определенно не вижу. Значит, если вы не нищенка, превратившаяся в принцессу, то у вас должна быть другая причина сбегать так рано.

Эвелин поджала губы:

– Откуда вы знаете, что в отеле сейчас бал?

– Просто у меня есть уши, – ответил он, подняв свои темные брови. – Но, судя по тому, что еще не так поздно, бал в полном разгаре, а вы на улице единственная… вывод, который я могу сделать, – это то, что там что-то произошло.

Эвелин встретилась с ним взглядом:

– Может быть, я просто не люблю балы.

– Все любят балы.

– А я, может, не люблю.

Из его рта вырвался короткий смешок.

– Может, это из-за того, что вы все время сбегаете с них в самом начале? Точно, давайте я окажу вам услугу. Вы вернетесь на бал, повеселитесь, а я поеду в этой карете к себе в трактир.

– А у меня другое предложение, – улыбаясь, сказала Эвелин. – Давайте туда пойдете вы, а я поеду на карете домой?

– Что ж, боюсь, не получится. Вы одеты для него в самый раз, прямо как павлин. Великолепный павлин. А мой наряд, – он показал жестом на свой ничем не примечательный коричневый костюм, – для бала не годится.

– Я туда не вернусь. – Она вдруг поняла, что почему-то не может выдерживать его взгляд, как ей удавалось это с другими людьми. Это было все равно что пытаться голыми руками вытащить из огня раскаленную кочергу. В животе у нее что-то затрепетало, и она опустила глаза на свои белые кружевные перчатки. – Вам придется смириться с тем, что в этой карете мы поедем вместе.

– А если нам окажется не по пути? – продолжал надавливать он.

– Значит, кучеру придется сделать крюк, – парировала Эвелин, в то время как из окна донесся храп упомянутого кучера.

Губы незнакомца все еще были изогнуты в улыбке, но Эвелин уже начинала чувствовать раздражение.

– Неужели вы ждете, что я поверю, будто такая леди, как вы, в таком наряде…

– Как у павлина? – перебила она.

– Я сказал, «великолепного павлина» – это был комплимент. Что, такая леди, как вы, не найдет другого способа добраться до дома? Разве у вас у всех не частные экипажи?

Эвелин подняла бровь:

– У нас у всех?

Он сделал в ее сторону неопределенный жест:

– У леди и лордов. У тех, кто при деньгах.

– Я к их числу не принадлежу, – ответила она. – У меня ничего нет. Я сама ничто.

– Ха! – Его голос вдруг зазвучал громче. – Врете и не краснеете.

– Я никогда не вру, – коротко ответила Эвелин и протянула ему руку. – Мое имя мисс Ситон, и я торжественно клянусь вам, что я не из «тех, кто при деньгах».

– Ну, а я Уильям, – сказал он, не беря ее руки.

– Просто Уильям?

С его стороны было в высшей степени неприлично не назвать фамилии, однако, судя по издевательской ухмылке на его лице, так оно и было задумано.

– Все люди врут, мисс Ситон. Невозможно прожить жизнь, не соврав.

– А я вот не вру, – твердо произнесла она.

Уильям открыл было рот и тут же его закрыл.

– То есть вы утверждаете, что если подруга спросит вас, идет ли ей платье, в котором она выглядит словно колбаса в сеточке, то вы посмотрите ей в глаза и так ей и заявите?

Эвелин наклонила голову набок:

– Есть способы сказать это добрее, но да, я буду с ней честна.

Уильям залился густым, теплым смехом, заполнившим всю эту маленькую кабинку.

– Значит, подруга из вас лучше, чем из меня друг. Или хуже, в зависимости от того, кто будет спрашивать. Большинство людей плохо воспринимают критику.

– Разве это критика, если я скажу, что другие платья подруге идут больше?

– Обсудите это лучше со своими сородичами, не буду вам мешать, – ответил он, наклоняясь к ней так близко, что его волосы скользнули по ее щеке. От него пахло пылью и шалфеем, и на какое-то безумное мгновение ей показалось, что он собирается ее поцеловать. Но он потянулся к ручке двери и нажал на нее. – Вперед. Спросите у них. Я бы сказал, что можете вернуться с ответом ко мне, но это было бы ложью, потому что я намереваюсь уехать, как только вы шагнете наружу.

Эвелин невозмутимо на него посмотрела, а затем резко захлопнула дверцу. Звук, похоже, наконец разбудил кучера, потому что тот озадаченно выкрикнул:

– Куда едем?

– Я не врала, – процедила она сквозь зубы. – До дома мне добираться больше не на чем. Поэтому скажите мне, докуда подбросить вас и ваши пожитки, – и я возьму вас с собой.

Уильям прищурился:

– Тут пахнет какой-то историей. Я прямо чувствую. Возможно, не «Золушкой» – тыквы и мышей не видать… Но что-то здесь точно есть. Я писатель, знаете ли. У меня нюх на такие вещи.

– Повезло, – ответила она. – Я уверена: какую бы историю вы себе ни придумали, она окажется куда увлекательнее, чем то, что случилось на самом деле.

– Ага! – Он широко улыбнулся. – Так, значит, что-то все-таки случилось? Ну же, вы просто обязаны мне рассказать. Я питаюсь историями. Без них я зачахну.

Эвелин ответила ему самой милой улыбкой, которую только могла изобразить.

– Тогда вы скажите мне, где вы зачахнете, чтобы я вас дотуда довезла.

Он наигранно обиженно на нее посмотрел:

– А вам на это глубоко плевать, так ведь?

– Нет, потому что вы просто преувеличиваете. А это, как я полагаю, еще одна писательская черта?

Он посмотрел на нее – и в животе у нее затрепетало, однако вместо того, чтобы снова сострить, он сказал:

– Кони-стрит. Там есть трактир.

– Кони-стрит? – Она знала название, но не могла вспомнить откуда. – А вы разве не из этих мест? По акценту я решила, что вы отсюда.

– Я отсюда. – Теперь его голос звучал оскорбленно. – Я что, похож на туриста?

Эвелин покачала головой:

– Я просто предположила, что у вас есть здесь дом.

– Он есть. – Уильям прочистил горло. – Просто я… – Он покачал головой. – Лучше в трактир, спасибо.

Эвелин прищурилась.

– А тут пахнет какой-то историей, – сказала она. – Я не писательница, но даже я это чувствую.

– Нет, историей здесь не пахнет, – отрезал он. – Я проделал долгий путь и очень устал. Так что если нам и правда придется ехать вместе, то, может быть, будем это делать в тишине?

– Интересно: когда хрустальная туфелька оказалась вдруг на вас, вам сразу стало нечего сказать, – пробормотала она, а затем выкрикнула в окно: – Будьте любезны, на Лонг-Клоуз-Лейн через Кони-стрит.

И карета с грохотом покатилась в темноту.

Глава 10

Эвелин повезло, и, придя домой, ей удалось избежать встречи с матерью – Сесилия рано отправилась спать, – но за завтраком это было уже неизбежно, и неважно, как долго она будет валяться в постели, как тщательно будет расчесывать свои вьющиеся русые волосы и сколько провозится с пуговицами на утреннем платье с высоким воротничком.

Той ночью ей приснился мужчина, с которым она разделила карету, только во сне он не молчал, нахмурившись, всю дорогу, а рассказывал ей истории – волшебные сказки про мышей и кареты. Слова его искрами замирали в воздухе, оставляя за собой дымный след. Она проснулась, почувствовав тряску, словно бы по-прежнему ехала в том экипаже, и только через несколько мгновений поняла, что под ней на самом деле ее кровать, а чувство тряски вызвано пружинами, которые впивались ей в спину при каждом движении.

И вот они втроем сидели на кухне: на столе – миска с вареными яйцами и тарелка с тостами. Камин остывал, утренний бриз приносил в комнату из открытых окон запах свежескошенной травы.

– Ну, выкладывай. – Лицо Сесилии светилось. – Рассказывай все! Кто там был?

Эвелин потянулась за холодным тостом, искоса взглянув на тетушку Клару. Та пряталась за помятым выпуском журнала «Домашние записки» и делала вид, что не слушает.

– Были леди, с которыми мы познакомились в Лондоне. Они плевались ядом как никогда.

Мать строго на нее посмотрела:

– Надеюсь, ты не разожгла там очередную ссору.

– Я была с ними вежлива, – искренне ответила Эвелин, – чего не могу сказать о них.

Мать закатила глаза:

– Не понимаю, почему ты так любишь со всеми ругаться! Неужели так сложно проявлять к людям дружелюбие?

– Я проявляю дружелюбие.

– Очевидно, не проявляешь, раз они так жестко с тобой обходятся. Со мной эти леди были просто очаровательны.

– В лицо они говорят вам одно, матушка, а за спиной – совершенно другое.

Тетушка Клара, продолжая прятаться за журналом, фыркнула и тут же с шуршанием перевернула страницу в попытке замаскировать свою несдержанность.

– Вот видишь! Это я тебе и пытаюсь сказать. Ты совсем не доверяешь людям. Кто тебе вообще сказал, что они плохо говорят о нас за спиной? То, что ты думаешь о людях только самое плохое, не значит, что все мы так думаем – или что должны думать.

Эвелин откусила кусочек тоста и стала медленно жевать, так, будто это должно было спасти ее от необходимости открывать рот. Она не могла сказать матери, что они о ней говорили: что леди Вайолет и другие леди смеялись над ней, над ее происхождением, что они обвиняли именно ее в том, что их семья лишилась дома в Риккалле.

Это бы разбило ей сердце.

Сесилия вздохнула:

– Что ж, ладно. Если ты снова собираешься впасть в ступор и молчать, то лучше расскажи мне, с кем ты танцевала. Ты взяла с собой бальную книжку, как я просила?

– Взяла, – ответила Эвелин, откусывая от тоста новый кусочек.

– Так и что же? Показывай.

Эвелин поколебалась, но толкнула книжку в сторону матери.

Сесилия изучала ее, казалось, целую вечность.

– Это что, шутка?

– Нет. – Эвелин потянулась за вторым тостом и сосредоточилась на том, чтобы как можно ровнее намазать теплое масло на холодный хлеб.

– Ты танцевала с одним мужчиной?

– Не совсем.

– О! – Тон Сесилии стал бодрее. – Значит, мужчин было больше? Просто ты не давала им свою книжку?

Эвелин взяла джем.

– Я ни с кем не танцевала, матушка.

Тетушка Клара громко ахнула за журналом, и на секунду в комнате повисло молчание.

– Что ты сказала?

Эвелин посмотрела на мать:

– Вы меня слышали, мама. Но это не от моей надменности, уверяю вас. Я просто… Я просто не смогла.

– Ты не смогла? Но тебе давали столько уроков! Перед первым выходом в свет! Только не говори, что ты испугалась.

– Я не боялась танцевать, – осторожно ответила Эвелин.

– Тогда в чем было дело? Ты снова забилась в угол и пряталась там? О, Эвелин, только не говори мне, что так оно и было.

– Жизнь состоит не из одних только балов, матушка. В ней есть чем заняться, кроме как бегать и ждать, пока тебе предложат руку и сердце! На дворе уже не тысяча восемьсот пятидесятый…

– А жаль, – буркнула тетушка Клара.

– Почему же? Я читала, что среди врачей появляются женщины, что женщины сейчас все чаще предпочитают строить карьеру. Возможно, замужество скоро и вовсе выйдет из моды…

– Эвелин, – оборвала ее мать пугающе тихим голосом, – скажи мне, что ты не пряталась в углу весь вечер.

– Я нигде не пряталась, матушка. Я просто… – Ушла. – Я просто думаю, что никто, кроме Натаниэля, меня бы все равно не пригласил.

– Натаниэля? Вы с мистером Моррисом уже перешли на «ты»? – Мать сверлила ее взглядом, нервно постукивая пальцами по столу.

Журнал тетушки Клары вдруг опустился.

– Сесилия, дорогая, знаешь, кажется, у нас закончился хлеб.

– Он из Америки, – объяснила Эвелин. – Там не так сильно заботятся о правилах этикета. Он сам попросил меня обращаться к нему по имени.

– Если только вы не заключили помолвку, ты должна звать его мистер Моррис.

Тетушка Клара прочистила горло.

– Только я, разумеется, не смогу сама сходить на рынок. Кости скрипят.

Эвелин закатила глаза:

– Ладно. Пусть мистер Моррис и пригласил меня на танец, то, насколько он сам этого хотел и насколько его заставили, – вопрос весьма спорный.

– Заставили? Кто?

– Леди Вайолет только и делала, что подталкивала его ко мне.

– Леди Вайолет, очевидно, пыталась помочь! Дорогая, ты, кажется, забыла, что я видела, как ты себя ведешь на подобных мероприятиях. Я знаю, как ты ото всех прячешься. Прямо как паук в паутину! Мне нужно было пойти с тобой, но тебе известно, как я не люблю выпрашивать приглашение, если его не прислали сами. Это ниже моего достоинства.

Эвелин понимала, почему леди Вайолет не пригласила ее мать, – чтобы весь вечер сыпать оскорблениями в ее адрес. Но она не стала этого говорить. Вместо этого она сказала:

– Мне жаль, что все прошло не так, как следует.

– А мне-то как жаль, – ответила мать, опустив взгляд на нетронутое яйцо в белой фарфоровой подставке.

Сидящая рядом тетушка Клара снова прочистила горло.

– То есть на рынок за хлебом никто сходить не вызовется? Мы так и умрем тут с голоду на этой ледяной кухне?

– На дворе конец мая, тетушка Клара. Едва ли здесь холодно, – отрезала Сесилия.

– Я схожу на рынок, – сказала Эвелин, резко вставая. Что угодно, лишь бы освободиться от разочарования матери. – Если составите список, я раздобуду все, что нужно.

– Ну хотя бы кто-то меня слушает, – проворчала тетушка Клара, доставая из кармана бумажку и толкая ее в сторону Эвелин. – Я еще написала, как туда пройти. Иди прямо до моста, после него продолжай дальше. Если доберешься до собора, значит, рынок уже прошла. И оденься поскромнее, дорогая, – чтобы никакого разноцветного шелка. Рынок не место для состоятельной леди, а вот простолюдинка впишется отлично.

– Что за абсурд! – Лицо ее матери побагровело. – Эвелин никакая не простолюдинка. Тетушка Клара, проследите, чтобы она поехала с миссис Биллингем в ее повозке.

– Нет, мама. – Эвелин встретилась с ней взглядом. – Тетушка Клара права. Я больше не леди, по крайней мере не состоятельная.

– Ну конечно ты леди! Ты была представлена самой королеве Виктории! А сколько простолюдинок, как ты думаешь, удостоились чести сделать ей реверанс?

– Как бы то ни было, миссис Биллингем не может все время прибегать по первому зову, – сказала тетушка Клара.

Мать Эвелин встала из-за стола и громко процедила сквозь зубы:

– Думаешь, это все игры? Полагаешь, это просто твое новое развлечение – ходить на рынок пешком и самой покупать там хлеб с сыром? Вряд ли тебе покажется это развлечением, когда ты будешь пересчитывать мелочь у себя в кармане и думать, как сделать так, чтобы ее хватило еще на неделю. Ты понятия не имеешь, что мне приходилось терпеть, чтобы дать тебе достойную жизнь, Эвелин. Если бы ты знала, то не заставляла бы меня так страдать. – Она бросила на дочь суровый, тревожный взгляд. – А теперь прошу меня извинить. Боюсь, от вас двоих у меня началась мигрень.

Она удалилась из комнаты, а Эвелин повернулась к тетушке и посмотрела на нее округлившимися глазами.

– Я не ожидала, что она так остро отреагирует на то, что я пойду на рынок.

Тетушка Клара покачала головой:

– Твоя мать стала леди, потому что вела себя как таковая. Полагаю, она считает, что может перестать ей быть точно таким же образом.

– Возможно, – согласилась Эвелин, вздыхая. – Но рано или поздно нам придется посмотреть правде в глаза.

Маршрут Эвелин на рынок целиком проходил по Уолмгейт – улице, соединяющей густонаселенный, вымощенный булыжником центр города с фабриками, лесопилками и жмущимися друг к другу домами рядовой застройки на восточной окраине. Сама она еще ни разу не ходила в центр, а когда возвращалась оттуда домой с Наоми, на улицах было темно и тихо. Теперь же она слышала, как от кирпичных стен домов отражается металлический звон, доносящийся с чугунолитейного завода, а из трубы на крыше мастерской модистки с шипящим свистом выходит пар. В каких-то домах между верхними окнами было развешено белье, наполнявшее улицу сладким ароматом мыла. Ощутив его, Эвелин снова вспомнила о Наоми и о лаванде, которую она положила в простыни.

И тут ее осенило. Кони-стрит. Конечно! Улица, на которую попросил поехать тот чудаковатый красавец с вокзала, была той самой улицей, по которой они с Наоми шли к трактиру «Черный лебедь». Получается, это там он остановился? В том же трактире, в котором Наоми приглянулся один из ночных портье?

Для такого крупного города, как Йорк, это показалось ей довольно интересным совпадением. Если бы дело было в Риккалле, который был столь мал, что сквозь него могла пройти ось земли и все равно оказаться шире, чем он, в этом не было бы ничего необычного, но здесь, в городе, все ощущалось по-другому – будто среди множества людей ты становился менее заметным. Кому-то, возможно, это не нравилось, но Эвелин определенно не принадлежала к их числу. Ей доставляла удовольствие возможность слиться с темными кирпичными стенами, раствориться среди скромно одетых женщин, проходящих мимо нее. Нужно было внимательно приглядеться, чтобы заметить, из какой изысканной ткани был сшит ее твидовый костюм, или рассмотреть узор из серебряной нити, украшавший манжеты ее рукавов. Но на Уолмгейт все слишком спешили, чтобы что-либо разглядеть. Даже груженые повозки обгоняли ее весьма стремительно: лошади тянули клетки с живыми курами, ящики с овощами и мешки с мукой – все выехали с фермерских угодий за городскими стенами, все – как и она – направлялись к рынку.

По мере того как она приближалась к центру, серые облака на небе потихоньку рассеивались, обнажая голубые просветы и пропуская солнечные лучи, медом льющиеся на крыши домов. Она увидела, как вдалеке засверкала река, и этой красоты хватило, чтобы на мгновение с ее души упал камень, с утра сдавливавший ей грудь: выражение на лице матери, разочарование, читавшееся в ее взгляде. Эвелин знала, что мать не хочет слышать о том, что звезда их блистания в свете зашла. Ее мать желала, чтобы они себе все вернули: Риккалл, свой большой старинный дом, положение женщин с прислугой, со средствами, со статусом. Но если прошлый вечер и научил Эвелин чему-нибудь, так это тому, что им в свете больше нет места. Балы и званые ужины, вечерние визиты и утренняя охота. Если это и было когда-то их жизнью, то теперь перестало ей быть.

Ее отец об этом позаботился, не говоря уже о леди Вайолет.

Чего Эвелин не могла понять, так это того, что все это для них значило. Если они не могут вернуться домой, то куда им идти? Как им заново отстраивать свою жизнь?

Проходя по мосту Фосс, Эвелин резко остановилась. В их с миссис Биллингем последнюю поездку в город та назвала неказистое зданьице у моста «Книжной лавкой фонарщика», однако на выцветшей вывеске ясно читалось: «Лавка Мортона» – тот самый книжный магазин, листовку которого она видела прошлым вечером.

Здание вырастало из улицы, словно старое засохшее дерево: три этажа, каждый из которых опасно нависал над предыдущим, будто огромный, готовый обломиться сук. Сложенное из тех же средневековых бревен черного дуба, из которых был построен чуть ли не весь центр города, оно склонялось над соседними домами и отбрасывало длинную кривую тень на вымощенный булыжником мост. Несмотря на теплую погоду, над его крутой крышей поднимались клубы дыма, и Эвелин показалось, что она даже учуяла сладкий запах горящего дерева.

Стены этого здания запачкала, вероятно, сажа, покрывшая их темными пятнами и превратившая их некогда молочно-белый цвет в грязно-серый, который и сам, в свою очередь, уже выцвел и местами отслаивался. Да и окна выглядели не лучше: в лоскутном одеяле их квадратных стеклышек можно было найти любой оттенок желтого, а самое старое из окон настолько выгорело и помутнело, что было удивительно, как через него вообще можно было что-то увидеть. Эвелин не смогла рассмотреть ничего дальше витрины с десятком книг прямо за окном: старинным на вид часословом в красивом переплете, полным собранием энциклопедий и экземпляром «Дракулы» Брэма Стокера, у которого лежала небольшая табличка со словом «НОВИНКА», однако Эвелин была уверена, что читала эту книгу по библиотечной подписке уже как год назад.

Внутри, как ей показалось, было темно, и она решила, что магазин закрыт.

Уже собравшись уходить, она вдруг увидела по обеим сторонам двери двух гаргулий: одна скалила свои каменные зубы, а вторая, более миролюбивая на вид, высовывала изо рта язык. На одной из них висела чрезвычайно маленькая табличка, сообщавшая, что магазин на самом деле открыт, и предлагавшая посетителям кричать хозяина при входе, потому что колокольчик сломался.

Эвелин толкнула дубовую дверь, та заскрипела и впустила ее внутрь.

Глава 11

– Входите! – Из глубины магазина донесся невидимый голос. – Я сейчас подойду.

Ее глазам потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к полумраку. Снаружи ей показалось, что магазин будет маленький и тесный, но, подняв голову, она увидела, что полки слева и справа доходят до самого потолка третьего этажа и на каждую из них опирается головокружительно высокая приставная лестница. В дальних углах же располагались две симметричные винтовые лестницы, ведущие на общий мезонин, с которого, как она себе представляла, можно было увидеть весь магазин как на ладони, в том числе разобраться в лабиринте стеллажей, который ее окружал. Расставлены они были совершенно как попало – между ними приходилось петлять и протискиваться, – а на каждой полке лежал такой толстый слой пыли, что можно было подумать, будто по магазину недавно прошла метель.

– Добрый день, мадам. – Голос подкрался сзади, напугав Эвелин. Она полагала, что продавец наверху, но, повернувшись, поняла, что он вышел из окутанной тенью арки в стене. – Хотите приобрести какую-то книгу?

Хоть он и был широк в плечах, осанка у него была человека, который всю жизнь пытался казаться меньше, чем был на самом деле. По морщинкам, расходящимся от уголков глаз, и по прямым линиям на лбу Эвелин предположила, что он был примерно одного возраста с ее матерью. Его темные волосы были собраны в неряшливый пучок на затылке, а бороду, судя по всему, он не стриг уже очень давно. Глаза, однако, смотрели на нее через круглые стекла очков по-доброму и с интересом.

– Вы ищете что-то конкретное?

Эвелин покачала головой и достала из сумочки помятую бумажку.

– Я увидела ваше объявление, – ответила она, – о том, что вам требуется помощь. – В этом она убедилась, осмотревшись. В магазине был самый настоящий беспорядок – скрытый под слоем пыли бардак.

– Мое объявление? – Мужчина быстро заморгал. – Какое такое объявление?

Она положила ему в руку бумажку, влажную от ее ладони.

Он развернул ее – и складки у него на лбу стали еще глубже.

– Где вы это нашли?

– У вокзала, – ответила она. – Но мне кажется, этот листок унесло откуда-то ветром. Он не был прикреплен.

– Любопытно, – сказал мужчина, взглянув на нее прищурившись. – Это, конечно, написал я: вы видите здесь мою подпись. – Он указал на какие-то нечитаемые каракули. – Но раздавать листовки я не стал. Возможно, их разослал магазин.

Эвелин замялась:

– Магазин?

– Да, – серьезным тоном ответил мужчина. – Думаю, он иногда это делает. Мой отец в это никогда не верил, а я верю. – Он провел рукой по ближайшей стене с такой же лаской и нежностью, с которой обычно гладят кошек.

– Он… рассылает листовки?

– Они лежали у меня на столе. Любой здравомыслящий человек, без сомнения, скажет, что их унесло на вокзал обычным порывом ветра, влетевшим через открытое окно. И это, в общем-то, логично. Но мне-то лучше знать. – Он посмотрел на нее, подняв бровь, и Эвелин на секунду задумалась, не встречала ли она этого человека раньше.

– Можно спросить, почему вы решили их не рассылать? Эти листовки.

– Ах да. – Он коротко улыбнулся. – Я подумал, что помощь мне не нужна.

Эвелин бросила взгляд на немытые окна.

– Позволю себе не согласиться, мистер…

– Мортон, – ответил мужчина, поправив сверкавшие масляным блеском очки у себя на носу. – Моя семья владеет этим магазином уже несколько поколений.

– Понятно, – сказала она, отводя взгляд от слоя пыли – столь толстого, что его можно было принять за овечью шерсть. – А почему вы решили сменить название?

Мужчина заморгал:

– Прошу прощения?

– Название магазина. Я слышала, как люди его называют «Книжной лавкой фонарщика», но на вывеске снаружи написано «Лавка Мортона». Когда вы его сменили?

Мистер Мортон почесал затылок:

– Хм, понимаете ли, когда мой прадедушка открыл этот магазин, люди восприняли это как бы, ну… полагаю, как некоторое оскорбление. По их представлениям, фонарщику негоже было открывать книжный магазин, и мой прадедушка, вероятно, опасался, что это их представление справедливо. Он назвал его «Лавкой Мортона», надеясь, что со временем люди забудут, что когда-то он принадлежал фонарщику. – Он пожал плечами. – Но какое название лучше приживется, боюсь, не проконтролируешь.

– Вы всегда управляли им в одиночку?

Мужчина покачал головой и куда-то пошел, делая Эвелин знак, чтобы она следовала за ним. По деревянному полу без какого-либо порядка были разбросаны обветшавшие коврики, не объединенные ни цветом, ни стилем: всего за пару петляющих проходов между стеллажами они успели пройти по красному, синему, оранжевому и до ужаса полинявшему коричневому.

– Раньше мне помогал племянник. – Глаза мистера Мортона смотрели отрешенно, а вот губы расплылись в ясной, как солнечный день, улыбке. – Теперь он писатель: с ним, знаете, заключило сделку крупное лондонское издательство. Скоро мне придется выделить целую полку для него одного.

Эвелин обогнула стопку лежащих на полу книг, едва не споткнувшись.

– Значит, вы остались здесь одни с тех пор, как он уехал в Лондон?

Мистер Мортон обернулся и посмотрел на нее поверх своих очков в латунной оправе:

– У вас есть опыт работы в магазине?

– Нет, – радостно ответила Эвелин, – но я с удовольствием всему научусь. – Она подобрала с одного из ковриков упавшую страницами вниз книгу. Только попытавшись втиснуть ее обратно на полку, она поняла, почему она упала. Книги стояли так плотно, что между ними не поместилась бы и песчинка: книги в середине торчали, выбиваясь из общего ряда. Не став издеваться над выпавшей книгой, она аккуратно положила ее поверх остальных. – Знаете, – продолжила она, – до сегодняшнего дня я ни разу не заходила в этот магазин. О чем это вам говорит?

Мистер Мортон приподнял свои кустистые брови:

– О том, что мне лучше не брать вас в помощницы?

– Нет, – ответила Эвелин, понимая, что можно было сформулировать вопрос изящнее. – О том, что снаружи ваш магазин выглядит не очень гостеприимно и непривлекательно.

Мужчину, казалось, это оскорбило.

– У меня есть вывеска.

– Очень маленькая вывеска.

– Нормального размера вывеска.

Она подняла брови и прошла мимо него к ближайшей полке. Книги были навалены друг на друга так, что невозможно было даже прочитать, что написано на корешках.

– Вы когда-нибудь были в подписной библиотеке?

Мужчина заинтересованно на нее посмотрел:

– Зачем мне ходить в подписную библиотеку?

– Они организуют свои книги просто замечательно. В первую очередь расставляют их по темам, а затем – по авторам. А вы у себя как их организуете?

Мистер Мортон постучал пальцем по виску:

– Назовите мне, какую книгу вы ищете, – и я вам ее найду.

Эвелин прищурилась:

– Прошу прощения?

– Давайте. – Он скрестил на груди свои мощные руки, и она заметила, какой он был на самом деле большой – как медведь, который, однако, держался как мышка. – Испытайте меня.

Эвелин наморщила нос:

– Что у вас найдется из Эммы Брук?

Он помолчал секунду, а затем ответил:

– «Сельская горничная» – на верхнем этаже, пятая полка, третья слева. «Взбалмошная женщина» – книга несколько пикантная, так что она на полке пониже. Я не люблю прятать скандальные книги, как это делают в других магазинах: думаю, меня отличает как раз то, что я ставлю их на относительно видное место, – эта книга на четвертой полке, немного ниже уровня глаз, и если начнете искать с середины, то найдете ее чуть правее.

– Понятно, – сказала Эвелин, почти незаметно улыбнувшись. – А если я зайду сюда, не зная, какую книгу хочу купить?

Он снова заморгал:

– Если вы не знаете, какую хотите книгу, то зачем вообще заходить в книжный магазин?

– Посмотреть и повыбирать.

Он сдвинул брови:

– Полагаю, можно и так.

– Допустим, я зашла просто посмотреть. Как бы я тогда нашла книгу мисс Брук? И как бы поняла, что еще один ее роман стоит полкой выше?

– Вам бы об этом сказал я, – ответил он, словно захлебываясь.

– А если бы вы были заняты?

– Чем я могу быть занят?

– Возможно, другим покупателем?

Он снова нахмурился:

– Маловероятно, что у меня в магазине будет одновременно два покупателя.

По одному только размеру магазина Эвелин было понятно, что в нем должно быть целое море людей: по человеку в каждом проходе. Но там было пусто.

– Мистер Мортон, мне представляется, что если вы внесете несколько небольших изменений – например, откроете дверь, вытрете пыль, помоете окна и организуете книги, – то людей вы увидите здесь гораздо больше.

Он поджал губы:

– У меня не какая-то грошовая лавчонка, мисс…

– Ситон.

– Мисс Ситон. Я ценитель хороших книг. Я покупаю только лучшие романы и коллекционирую редкие произведения искусства. Вы заметили на витрине часослов?

– Молитвенник с золотым тиснением?

Он кивнул:

– Говорят, он принадлежал самой Анне Болейн – она сжимала его в своих руках в ночь перед тем, как ее отвели на эшафот. Эта книга единственная в своем роде. Ее страницы хранят историю, какой другие не знают. Вот какие книги я продаю здесь, мисс Ситон. И если магазин пустует, наверное, люди, которых я пытаюсь привлечь, не каждый день ходят по мосту Фосс.

Она вдруг поняла, что он довел ее до самой двери и на этот раз открыл ее, впустив шум с улицы в прохладную сонную тишину магазина.

– Мой ответ «нет», мисс Ситон. Я благодарен вам за беспокойство, но помощь мне не нужна. Я и сам прекрасно справляюсь.

Откуда-то из глубины магазина донесся шорх-бубух: какая-то стопка книг проиграла битву с гравитацией и повалилась на пол.

– Я с вами не соглашусь, мистер Мортон. Я уверена, что смогу принести этому магазину большую пользу.

– Как щедро с вашей стороны, – произнес он, делая рукой жест в сторону оживленной улицы.

– Это вовсе не щедрость. Видите ли, вы бы тоже таким образом мне помогли. Работа была бы… – слова застряли у нее в горле. – Мне срочно нужна работа, мистер Мортон. Почти так же срочно, как вам моя помощь.

– Хорошего вам дня, мисс Ситон. – Улыбка его была доброй, но в голосе слышалась твердость. Она заметила, как дернулись мышцы на его лице, и решила, что лучше ей не задерживаться, перекидываясь с ним без конца одними и теми же фразами. Он явно был не из тех, кто воспримет это спокойно.

– Хорошо, – сказала она без какой-либо досады в голосе. Бросив последний взгляд на мрачную комнату за дверью, она ощутила какой-то странный укол в спину, будто кто-то тоже на нее посмотрел. Нелепица – ведь мистер Мортон стоял рядом с ней, на солнце, и разумом она понимала, что, кроме бумаги и историй, за этой дверью ничего нет. – Но вот что я вам обещаю: вы меня еще увидите.

Мистер Мортон вздохнул:

– Полагаю, увижу.

Глава 12

В дни, последовавшие за встречей с мистером Мортоном, в голове Эвелин начал складываться план, и окончательную форму он принял вечером понедельника, когда они сидели в утренней гостиной и тетушка Клара ворчала на Сесилию за то, что свечи у нее кончаются со скоростью света, и все из-за них.

– Сколько еще вы планируете тут оставаться? – отчитывала мать тетушка Клара. – Сколько еще ждать, пока твой муженек расплатится со всеми долгами? За сколько свечей, за сколько буханок хлеба мне еще надо будет заплатить?

– Я уверена, ждать осталось недолго, тетушка Клара, – устало произнесла Сесилия. – Не сомневаюсь, что Джон держит все под контролем.

– О да. Непременно держит. Из долговой тюрьмы.

– Я могла бы найти работу, – вмешалась Эвелин, откладывая книгу. – Так у нас появились бы хоть какие-то деньги.

– Какая прекрасная идея, – одобрила тетушка Клара.

– Ни в коем случае. – Тон Сесилии резко поменялся. – Леди не пристало искать работу. Леди не работают. Этим занимаются женщины более низкого класса.

– Да, только мы больше не леди, маменька.

Глаза ее матери потемнели.

– Прекрати это повторять, Эвелин, иначе начнешь в это верить. Мы всё еще леди. Твой отец по-прежнему барон. Мы по-прежнему уважаемы в обществе, даже несмотря на все твои усилия. – Она с шумом выдохнула. – Достаточно того, что на нас с тобой и так легло бесчестие, – не надо усугублять наши временные трудности, уступая им.

– Я только сегодня читала про маршала Франции, который потерял все свое состояние, потому что был одержим черной магией, – вставила тетушка Клара.

Сесилия поморщила нос:

– Не той ли чепухой с досками Уиджи?

– Это было в пятнадцатом веке, дорогая, сомневаюсь, что для общения с духами тогда существовали столь передовые технологии.

Эвелин прочистила горло.

– Я бы могла работать в магазине, – сказала она, не давая тетушке Кларе увести разговор в другое русло. – Какой-нибудь помощницей.

– В магазине? – Сесилия произнесла это таким тоном, будто Эвелин предложила ей утопить котят.

– Вы говорили, что мы должны прогибать правила ради собственных интересов. Ну так что! – Эвелин улыбнулась матери, как она надеялась, достаточно уверенно. – Давайте же их прогибать.

– Леди не работают, – снова повторила Сесилия. – И это правило прогибать нельзя, иначе, как только ты это сделаешь, то перестанешь быть леди!

Тетушка Клара выпятила нижнюю губу:

– Если ты устроишься в продуктовый, нам будут делать скидку на масло?

– Она не пойдет работать в продуктовый!

– Твой дедушка работал в продуктовом, – сказала тетушка Клара.

– А его внучка вышла замуж за барона, чтобы ее детям этого делать не пришлось, – возразила Сесилия.

– Что вы в таком случае предлагаете? – спросила Эвелин. – Очевидно, что мы не можем просто сидеть и объедать тетушку Клару.

– Однозначно нет, – подтвердила тетушка Клара, раздраженно фыркнув.

– Ты можешь найти какой-нибудь другой способ занять свое время, пока твой отец приводит свои дела в порядок, – ответила Сесилия. – Он все исправит. А мы вернем себе дом, заплатим сполна тетушке Кларе, и все у нас снова пойдет хорошо.

Эвелин посмотрела на мать:

– Вы действительно в это верите?

– Да, – твердо произнесла Сесилия. – Я действительно в это верю. А пока что, если тебе не сидится…

– Мне не «не сидится». Я в отчаянии.

– А пока что, – повторила Сесилия, – почему бы тебе не сходить в город и не спросить леди Вайолет, не найдется ли у нее для тебя занятия? Она помогает трем благотворительным организациям – полагаю, твое участие будет ей только приятно. – Сесилия ободряюще ей улыбнулась. – М-м?

Тетушка Клара фыркнула:

– Какая нам польза от благотворительности? Если только еще не придумали, конечно, специальных фондов для жен, чьи мужья ухлопали все свое состояние!

– Тетушка Клара! – возмутилась Сесилия.

– Что? Я просто хочу сказать, что помощницей продавца Эвелин принесла бы больше пользы.

– Я прислушаюсь к вашему совету, маменька, – сказала Эвелин, вдруг осознав, что мать дала ей повод бывать в городе, причем регулярно. Конечно, с ее стороны это будет ложь – даже не совсем ложь, а просто небольшое умолчание. Это ведь не одно и то же, так ведь? Особенно когда это жизненно необходимо. – Пожалуй, завтра же к ней и пойду.

И Эвелин стала наведываться в город каждый день и проходила туда всю неделю, вот только она так и не дошла до леди Вайолет. Эвелин посещала другие книжные магазины: Чапмана, что на Кони-стрит, – в нем продавалась в основном художественная литература, а также канцелярские принадлежности и пишущие машинки; Пикеринга, что на Хай-Усгейт, – он был поменьше, но тщательно организован; Сэмпсона, у которого главный магазин тоже находился на Кони-стрит, но еще был небольшой киоск на вокзале, – в нем продавали газеты, периодические издания и путеводители.

Если она собиралась привлечь больше покупателей в «Лавку Мортона», ей нужно было увести их у Сэмпсона, а как это сделать, ей было еще не совсем понятно.

В чем она была уверена, так это в том, что для начала нужно убедить мистера Мортона принять ее на работу.

Следующим утром, в понедельник, Эвелин шла в книжный магазин по тянущемуся полотну Уолмгейт мимо повозок молочника и мальчишек – разносчиков газет. Раньше она не замечала сигнала кирпичного завода, которым рабочих призывали на смену, зато сейчас ее уши сполна оценили прокатившийся по городу пронзительный свист. Она не знала, что в овощную и фруктовую лавку товар доставляет одна и та же телега, а теперь наблюдала, как она, громыхая, подкатывает сначала к одной двери, а затем к другой, и у обеих, под фырканье огромных шайров, выгружают деревянные ящики. Она услышала рядом с собой звон колокольчика и, обернувшись, пожелала доброго утра плетельщице корзин, вынесшей на порог свой товар, чтобы привлечь побольше покупателей. Она его чувствовала – это бурление просыпающегося города, чувствовала, как эта энергия начинает течь и по ее венам. Ей казалось, что она стоит на пороге чего-то нового. Чего-то другого. Чего-то ее.

К тому времени, как она подошла к книжному магазину, почти все торговые лавки и заведения на мосту Фосс были открыты. Оставался только парфюмерный магазин, открывавшийся в десять, «Красный лев», распахивающий свои двери в одиннадцать, и, собственно, сама «Лавка Мортона». Напротив нее стоял газетный киоск, в котором продавали невообразимо слабый чай. Она взяла себе чашечку за полпенса и стала ждать, наблюдая, как солнце поднимается над рекой все выше и как все ярче блестит у берегов вода.

Она ждала.

И ждала.

И ждала.

Наблюдала, как в десять часов открылся парфюмерный магазин, выпустив на улицу сладкое облако сиреневого аромата. Затем вернула пустую чашечку мужчине в киоске, который с жалостью на нее посмотрел и спросил, не хочет ли она еще одну. Следом, в одиннадцать, открылся «Красный лев», и из его дверей и окон потянуло въевшимся в стены дымом и давным-давно залившим весь пол элем. Она наблюдала, как трактирщик вынес на улицу коврик и повесил его на ограждение моста, но не для того, чтобы выбить из него пыль, как она сперва предположила, а чтобы высушить его на солнышке.

И продолжила ждать.

К тому времени, как сломанный колокольчик книжного наконец издал некое подобие звона, Эвелин успела насчитать шесть человек, которые заглянули в его окна, и двое из них даже дернули за ручку. Однако оба подходили к двери так, словно ожидали, что она их скорее укусит, чем откроется.

К тому времени, как мистер Мортон появился у себя на пороге, Эвелин уже давно вернула газетчику вторую фарфоровую чашечку, а ноги ее от долгого стояния на одном месте начали болеть.

– Ох, – сказал мистер Мортон, потирая затылок, когда ее увидел. – Я очень надеялся, что вы уйдете.

На нем был неряшливый коричневый костюм, а несобранные волосы доставали до плеч. Они были длиннее и курчавее, чем она себе представляла. Эвелин перешла на его сторону улицы, чувствуя, как внутри раздувается пузырь раздражения.

– Вы знали, что я здесь стою?

– Ну да, – ответил он. – Видите ли, я живу прямо над магазином. – Он показал наверх, на окно над выцветшей вывеской и сломанными фонариками по ее бокам. – У меня есть окошко, которое выходит прямо на мост.

Эвелин вспыхнула:

– То есть вы намеренно не открывали магазин?

– Нет, нет, – искренне ответил он. – Я открываю его после того, как позавтракаю и разберусь с другими делами.

Эвелин подняла бровь:

– Уже почти полдень.

– Я в курсе, – добродушно произнес он. – Дел у меня было много.

Эвелин сложила руки на груди:

– Вы знаете, сколько человек этим утром проходило мимо и остановилось, чтобы заглянуть в окно или даже дернуть за ручку?

Мистер Мортон поправил очки:

– Подозреваю, вы сами хотите мне об этом сообщить.

– Шесть, – сказала она. – Семь, если считать мальчишку – разносчика газет, который целых пять минут носом к стеклу разглядывал энциклопедии.

– Не думаю, что Грегори умеет читать, – возразил мистер Мортон. – Он, наверное, просто любовался переплетом. Я и сам люблю им полюбоваться, знаете ли.

Эвелин прищурилась:

– Сколько у вас в среднем стоит книга?

– В моем магазине отсутствует такое понятие, как «среднее».

– Ладно, – сказала Эвелин. – Как бы то ни было, за одно это утро вы, как я могу предположить, потеряли несколько фунтов стерлингов.

– Если допустить, что они бы что-то купили, а не просто облапали бы все книги и ушли, – ответил мистер Мортон. – Если им действительно нужна книга, то они вернутся. Всем известно, что я открываюсь не по расписанию.

– Книжный магазин Сэмпсона на Кони-стрит открывается, когда еще нет и девяти, а его газетный киоск – и того раньше, как раз к прибытию первого поезда.

– Сэмпсон – известный газетчик, – фыркнул мистер Мортон. – Настоящие читатели приходят ко мне.

– Пришли бы, если бы вы были открыты, – возразила Эвелин. – Сколько из них вспомнят о том, что хотели вернуться, когда минуют мясную лавку и дойдут до рынка? Вы бы удвоили свою прибыль, если бы открывались раньше.

Мистер Мортон изучающе посмотрел на нее, проведя взглядом по ее однотонной черной юбке и белой льняной блузке и остановив его на шляпке с вороновым пером, приколотой к ее прическе. Она оделась, как, по ее представлениям, должна была выглядеть помощница книготорговца, но шляпка, возможно, была уже немного чересчур.

– Вы правда думаете, что мне нужна помощь?

– Я считаю, что с моей помощью дела у вас пойдут значительно лучше, чем без нее, – ответила Эвелин, последовав за ним внутрь магазина. – Примите меня на работу, и я каждый день буду открывать за вас магазин в девять утра. Я буду протирать с полок пыль, консультировать покупателей и придумывать, как привлечь их еще больше. А еще я помогу вам правильно организовать книги.

– Они и так организованы, – фыркнул мистер Мортон, скрываясь за шкафом. – Вот почему я решил, что не буду никого нанимать. Я не люблю, когда в мои дела кто-то лезет.

– Когда кто-то говорит, что в его дела кто-то лезет, мистер Мортон, он обычно подразумевает, что дела эти идут наилучшим образом. А я – простите мне эту дерзость – не считаю, что это так. – Они были с ним одного роста, и Эвелин посмотрела ему прямо в глаза, в его добрые карие глаза. – Возьмите меня на работу, – сказала она. – Дайте мне месяцев шесть испытательного срока – допустим, до Рождества. И если я окажусь права, вы удвоите мне зарплату.

– А если вы ошибаетесь? – спросил мистер Мортон.

– Тогда вы можете вернуть все как было, и мы полюбовно с вами разойдемся своими дорогами, – ответила она. – Но я не ошибусь. Вот увидите.

Он снял очки и пощипал пальцами переносицу.

– А вы с характером, мисс Ситон. Вам это кто-нибудь говорил?

– Пару раз бывало, – ответила она.

Продолжая смотреть ей в глаза, он произнес:

– Чтобы вы понимали, работа будет непростой. Вы когда-нибудь стояли на ногах так долго, что в подошвы будто начинали впиваться иголки? Когда-нибудь просыпались с утра такой же уставшей, как ложились спать вечером? Вот как ощущается тяжелый труд, мисс Ситон. От него все болит. Он утомляет. Он влечет обязательства, какие приходится выполнять даже в те дни, когда хочется не вылезать из-под одеяла. Поэтому, прежде чем я протяну вам руку, прежде чем мы заверим сделку рукопожатием, я хочу убедиться, что вы твердо уверены в своем решении.

Эвелин подняла подбородок.

– Я знаю, кого вы видите, глядя на меня, – непреклонно сказала она. – Вы думаете, что перед вами состоятельная леди, такая, которая в своей жизни не поднимала ничего тяжелее иголки. Что ж, я не такая леди, мистер Мортон. Перестала ей быть. Я хочу работать. И брать на себя обязательства. Если вы просто дадите мне шанс, я покажу все, на что способна.

Он отвел взгляд и вытащил из брюк край рубашки, чтобы протереть очки.

– Знаете, – сказал он тихо, – думаю, я вам верю. – Снова надел очки и протянул ей руку. – Я буду платить вам столько же, сколько платил племяннику: фунт и два шиллинга в неделю, – пока вы будете с понедельника по пятницу выполнять ту же работу, что и он, и продавать столько же книг, сколько и он. И, как вы сами предложили, мы подведем итоги на Рождество.

– А как же выходные?

– На выходных прихожу только я, – ответил мистер Мортон. – По субботам тут тихо, а в воскресенье мы закрыты. С понедельника по пятницу будет вполне достаточно, вы согласны?

Эвелин кивнула. Один фунт и два шиллинга в неделю. Значит, в год она будет зарабатывать примерно пятьдесят семь фунтов. Этого же должно хватить, чтобы снять квартиру? Даже крошечную! Даже всего с двумя спальнями и кухней. И возможно, с садом, чтобы выращивать травы.

Она по-детски широко улыбнулась мистеру Мортону.

– Спасибо вам, – сказала она, пожимая его мозолистую ладонь. – Вы не пожалеете.

– Ох, зато вы можете, – ответил он. Теперь и на его губах появилась улыбка, а в уголках глаз собрались морщинки. – Что ж, пойдемте со мной, будем начинать.