Go to audiobook
– Все в порядке, Лорс? – спросил я, отвернувшись от рабочего стола, за которым я писал конспект по истории.
Он взглянул на меня и резко устремил взор обратно на стену.
– Ну. Что это с тобой? – я встал со стула и подошел к нему.
Лорс снова искоса на меня посмотрел и вдруг хныкнул, но тотчас взял себя в руки.
– Ты чего? А ну говори! – теребил его плечо я.
– Все хорошо, Саид, ничего не случилось.
– А почему ты плачешь?
– Плачу?! Я не плачу. Разве ты видишь, что я плачу?
– Лорс, ты у меня сейчас получишь, если не расскажешь.
– Это очень большие глупости, Саид. То, почему я плачу.
Я так умилился!
– Просто… у вас с мамой такие красивые глаза, – залепетал он. – Все всегда про это говорят. Гости всякие. Я рад, что у меня такой красивый старший брат! Но я тоже хотел бы такие же, – в конце фразы его голос сорвался, и он всхлипывал, подбирая слезы.
Я прилег рядом с ним и погладил его волосы – жесткие, как искусственный газон.
– А ты знаешь, что мои самые любимые глаза – карие? – не лгал я.
– Ты говорил.
– А ты вообще знаешь, что у нашего любимого Пророка, мир Ему, глаза были очень черные? Это намного красивее любых других.
Лорс встрепенулся.
– Правда? – живо сказал он, но потом вновь огорчился. – А у меня ведь не черные, а карие.
– Никто не будет таким же красивым человеком, как Пророк Мухаммад, мир Ему, ты же знаешь это, – улыбнулся я. – А почему?
Он дернулся в мою сторону.
– Потому что у Него была красота всего человечества! – увлеченно ответил он и продолжил, не останавливаясь, – а у Пророка Юсуфа, мир Ему, была красота половины человечества!
– Все верно, – одобрительно закивал я. – Молодец! Посмотри на себя, какой ты умный. Многие взрослые люди не знают того, что уже знаешь ты!
– Потому что я хожу в медресе, – он сделался очень деловым, и было видно, что его надуманная грусть сменилась гордостью.
Лорс – очень-очень милый мальчик, очень трогательный и отзывчивый, но, когда он в компании сверстников, он держится очень серьезно и даже угрожающе. Я подозревал, что он вырастет калькой модели поведения нашего отца: человеком, который держится за свое и к своему трепетен, а все остальное ему чуждо и враждебно, не достойно ни пощады, ни тепла. Я же был иным. Я сочувствовал и сопереживал практически всем, выискивая их светлые стороны. Мне было дело до тех, кто натерпелся или пострадал, я совал свой нос в их дела, оказывая им поддержку. Я относился ко всем одинаково, но у меня не было друзей. Были люди, с которыми я мог проводить много времени, с которыми мог прогуляться по центру города или остановиться в кафе после тренировки, но не было среди них ни единого друга. Не было тех, с кем я ощущал себя настолько комфортно, что сумел бы быть откровенным. Я был открытым, но не откровенным. Как человек, открытый для всех, в моем отношении к людям я замечал одну вещь – открытость чувств. Открытость во всех ее проявлениях. Демонстрировать – но не рассказывать – то, что на душе, без фальши и мишуры, потому я и был вспыльчивым, с чем очень старался бороться. Я был жутко отходчивым, просто до странного. Мог надуться и уйти, желая исчезнуть навсегда, и вдруг передумать через сорок секунд. Я просто терпеть не мог свою непостоянность, и в глубине души я знал, что это говорит лишь о том, что я слаб. Отец и Лорс вспыльчивыми не были – вне дома они были холодными и серьезными, а я, сколько бы раз в своей жизни ни пытался – холодным стать так и не сумел.
Когда Лорс уснул, папа позвал меня на кухню попить чай. Там была мама, и они обсуждали что-то связанное с нашим будущим.
– Нет, до этого долго, мы решим потом, – вертела головой она.
– Просто вы должны готовиться уже сейчас. Долго, знаю. Вон, может, Саид пять лет отучится в мединституте… хотя это уже слишком.
– Нет, вполне нормально. Как раз Зарема и подрастет к этому времени.
– Ты хотела сказать Лейла? Лейла подрастет? – подначивал маму отец.
– Не знаю никакой Лейлы. И знать не буду. Ты можешь найти себе другую жену, и будет у вас Лейла.
Я закатил глаза:
– Мне попозже за чаем зайти?
Отец жестом повелел мне сесть.
– Что думаешь, Саид? – спросил он.
– Насчет чего? – я сел рядом с мамой.
– Переехать в Грозный. Ориентировочно к моменту, когда твоя сестренка пойдет в школу.
Меня приятно удивил такой поворот событий: значит, будет легче реализовать задуманное.
– Ну, как раз тогда, когда ты окончишь медицинский, – подхватила мама, многозначительно взглянув на отца.
– Когда я окончу медицинский, Зарема уже выйдет замуж, – преувеличил я.
– Вот. – Показал на меня отец и тут же осекся. – Ты сказал Зарема?..
– Вот. – Передразнила мама, довольно усмехнувшись.
– Как ты мог, Саид? – шутливо сокрушался отец.
Я поднял руки:
– Вы что хотите решайте, я все равно буду звать ее по-своему.
– Как? – насторожилась мама.
– Появится – придумаю.
– Ты ведь не против медицинского образования? – вдруг осторожно спросила мама, круто сменив тему.
– Нет, а почему ты спрашиваешь?
– Ты за все то время еще с прошлого года, что мы обсуждаем, куда тебе поступать, совсем никакой реакции не выдаешь. Если тебе это не нравится, то ты можешь сказать…
– Я бы и сказал.
Потом они начали листать медицинские ВУЗы Москвы, и медицинские факультеты в непрофильных вузах, а я все это время сидел с мыслями о том, как мне сообщить им о своих намерениях.
– Первый МГМУ имени Сеченова, – прочел с планшета отец. – Это главный медуниверситет страны.
– Мы же на стоматологию его определяем, поэтому почитай про МГМСУ. Там дети Лёмы учатся. Он стоматологический как раз.
– В Первом Медицинском тоже есть стоматология, – выпятил нижнюю губу папа, в глазах которого отражался экран планшета.
– Да, я знаю, но ведь там…
– О, Фариза, смотри, – перебил ее отец. – Тут есть, кажется, и твой профиль. Второй медицинский – РНИМУ им. Пирогова.
– Очень смешно.
Чуть позже спать пошла и мама, а отец решил завести со мной серьезный разговор.
– Прокатимся? Ты одет?
– Переоденусь, а то на улице страшно холодно, – сказал я, бодрым шагом направившись в свою комнату.
– Долго не возись.
Я переоделся, и мы с ним вышли на промерзшую ветренную улицу. От холода немели щеки и слезились глаза. Полночь снежными вихрями и освещенными фонарными столбами крупинками снега опустилась на нашу улицу: всего несколько часов назад отец приехал и припарковал машину, а она уже укрылась распушенными сугробами.
– Мама сказала тебе, что… что Амир женился?
Он не стал прогревать автомобиль, и мы поехали по широкому шоссе кружить по округу. У нас всегда так было. Он сажал меня в машину и просто бесцельно катался со мной по ночной Москве, обсуждая что-нибудь, или что-нибудь рассказывая. Как-то раз он и вовсе затеял это ради того, чтобы спросить, как прошла контрольная по биологии, поэтому я верил, что это было нечто большее, чем просто разговоры по ночам. Это была синхронизация наших с ним умов, чувств, переживаний, это были дрожжи наших с ним отношений. В такие моменты я не ощущал его человеком, который старше меня больше, чем в два раза; мы были на равных, и мама как-то говорила мне, что его отец воспитывал его точно так же. Выходит, мой папа своим отношением ко мне позаботился и о своих будущих внуках, пускай и делал это – я был убежден – бессознательно, просто оставаясь самим собой.
– Да.
– Ты ведь не обижаешься из-за этого?
– Обижаюсь, честно говоря. Сначала не обижался, а потом…
– Да, тебя в этом не обвинишь, конечно.
– Но я не стану что-то ему говорить.
– Ты можешь сказать.
– Ты ведь поэтому ездил туда? Ты застал свадьбу?
– Не застал. Но да, ездил поэтому. Висайт сказал, что у Амира прошла свадьба, – он усмехнулся. – Я был в шоке, конечно.
Выходит, приехав туда, отец пристыдил и Амира, и вашу.
– Я не понимаю… но ведь его мама умерла чуть больше месяца назад…
– Там своя история, Саид. Странная. Я вмешиваться не стал.
– Думаю, объяснение у них найдется.
– Нам не нужно их оправданий, и ты не требуй их. Если захочешь поговорить об этом – поговори, но недовольства не выказывай. Не ставь их в положение виноватых людей.
Мы остановились на светофоре, и я грустно взглянул на высотные здания «Москва-сити», которые, подобно деревьям за невысоким холмиком, возвышались над жилыми домами. У чеченцев совсем не принято проводить такие торжественные, важные мероприятия, не сообщая об этом своим родственникам заранее. В этом нет какой-то пресловутой «несвободы действий», просто мы такой народ, что подобные поступки расцениваем, как пренебрежение или отдаление от родственников. Также это может указывать на то, что ты перед ними в чем-то провинился. Вариантов масса, но вряд ли хотя бы один из них является положительным.
– Они ничего не просили мне передать? – спросил я, думая о том, что о моих чувствах никто не печется.
– Да. Амир извинился… сказал, что это была просьба его матери.
Я вытащил из кармана свой телефон и повертел им в руках:
– Жаль, что он не сделал этого прямо.
– Неужели ты не понимаешь? Стыдно ему, Саидик…
Я едва сдержал улыбку, увидев, как отец осекся, назвав меня так, как называл лишь в возрасте Лорса.
Так странно! Мне уже семнадцать, на щеках и подбородке проступает редкая щетина, а для него я еще «Саидик». Неужели он ежедневно себя пресекает, зазывая меня попить с ним чай или требуя помочь по дому?
– Да, – было тяжело вернуться в разговор. – Да, стыдно, конечно. – Пап, – я хотел начать разговор о своем желании переехать в Чечню, но он меня перебил.
– Ты познакомился с тем Зурабом на тренировке? Я рассказывал тебе про сына своего друга, который приходил к вам зал.
– Был там Зураб, но вряд ли тот, о котором ты говорил. Так, парой слов обменялись.
– Почему «вряд ли тот»?
– Твой Зураб, как ты говорил, чеченец, но этот вряд ли был чеченцем.
– Почему?
– Он весь какой-то рыжий.
Отец усмехнулся и с утрированным разочарованием растер глаза.
– К твоему сведению, Саид, если на чеченце нет хотя бы одного рыжего волоса, то это не чеченец. Значит, его предки просто когда-то поселились в Чечне.
– А на тебе вообще волос нет, не говоря уже о рыжих.
Он засмеялся.
– Что?! Да я весь рыжий! Всегда был!
– Вот так новость, – шлепнул я себя по колену, испытывая буквально зудившее мою поясницу желание поскорее высказаться. – А хочешь другую?
– Выкладывай.
– Погоди, мне надо собраться.
– Ты тоже женился?
В иной раз я бы развеселился, но не сейчас.
– Я решил, что буду поступать в Медицинский Институт в Чечне, – применив усилие, выпалил я без расшаркиваний.
Мы въезжали на пустую заправку, и он остановился, поравнявшись с бензоколонкой. Отец молча вышел, направился в магазин, чтобы оплатить бензин, и вышел оттуда с парой шоколадных батончиков и газировкой. Он сел в машину, пока заправщик втыкал пистолет в горловину бензобака, и протянул мне батончик.
– Погрызи, – сухо сказал он.
– Что думаешь?
– Я думаю, ты все сам уже решил.
– Решил, – кивнул я. – Но какое у тебя мнение? Я правильно поступаю?
– Зачем тебе мое мнение? Ты не сказал мне «можно мне переехать в Грозный?», ты сказал: «Я еду в Грозный».
– Ясно. Значит, ты не согласен.
– Нет, – он покачал головой. – Значит, ты волен сам решать, что делать. Я вообще переживал, что ты о своем футболе всерьез мечтаешь.
– Мечтал, пока вы не стали внушать мне, что это бесперспективное занятие.
– Ненадежное, скорее.
– Да, вы здорово сработали, – сказал я без какой-либо язвы. – Я теперь с этим полностью согласен.
– Мы не пытаемся разрушить твою жизнь, – от откусил шоколад.
– Конечно.
– И что ты думаешь насчет Чечни? Как ты дошел до этого?
Я не могу сказать, что какие-то конкретные размышления натолкнули меня на подобные мысли. Наверное, это было чем-то таким, что развивается на подсознательном уровне, что накапливается незначительными мелочами. В висках частенько постукивала фраза «свой среди чужих, чужой среди своих». Это была излишняя драматизация, не имеющая полного совпадения с реальностью. Но говоря «не имеющая полного», я не сказал «не имеющая никакого». Если тут, в Москве, кто-то считал, что имеет право вести себя со мной предвзято лишь потому, что я чеченец, то всякий раз посещая Чечню, я мог столкнуться с презрением, высокомерием или и вовсе с агрессией – все потому, что я приехал из Москвы. Я вполне мог бы сойти за жертву, и именно в такой роли себя обозначить, но только мне всегда была чужда жалость к самому себе.
Мне хотелось чего-то нового: я чувствовал нутром, чувствовал наружностью, что очень сильно желаю видеть себя там. Желаю там жить, и, желательно, в одиночку, что, все же, было бы совсем нагло, и на что мне лучше изначально не рассчитывать, чтобы потом не разочаровываться.
– Ну, там здорово, – только и сказал я, решив не обременять отца всем тем, что скопилось в моей душе.
– Здорово? – его глаза заулыбались, пока он закручивал пробку бутылки. – Тебе нравится, да?
– Да, не то слово.
– Я, в принципе, не против. Всегда за то, чтобы ты стал чуточку самостоятельнее. Можешь там жить, – он собрался было выйти, чтобы побаловать работника бензоколонки чаевыми, но замер. – Ты же понимаешь, что это? Это ведь не просто «уехал и живешь».
Он вышел, сунул в карман заправщика денег, о чем-то с ним поговорив. Приглушенные разговоры доносились до меня, как звук быстрой езды в ливень, а я сидел, размышляя над тем, что он мне сказал.
– Ты на лечебный факультет хочешь, что ли? – спросил отец, вернувшись в машину и начав содрогаться. – Как же холодно!
Мне холодно не было. Мне вообще в целом редко было холодно: порог замерзания у меня явно был высоким, и потому я часто себя переоценивал и одевался слишком уж легко, за что расплачивался регулярными простудами по ходу поздней осени, зимы, и ранней весны.
– Нет, с чего ты взял?
– Там ведь нет стоматологии.
– Есть, – утвердил я. – В этом году и открывается.
– Ты справки навел, как я вижу.
Мы тронулись и, судя по дороге, на которую отец свернул, мы направлялись домой.
– Конечно, навел, это же не бездумный порыв, – сказал я и немного помолчал. – Пап, что ты имел в виду? Что значит «не просто уехал и живешь»?
– Я имел в виду, что тебе нужно думать о том, где тебе жить, – перебил он. – Да и вообще… ты сам-то думал о том, как ты там будешь один?
– Я приспособлюсь. Это то, чего я хочу очень сильно.
– «Хочу…»
Он не любил это слово и вовсе желал, чтобы в моем лексиконе его не существовало. Он был убежден, что к действиям должна побуждать необходимость, или хотя бы оправданность, но никак не простое возникшее желание.
– Хорошо, мне это надо… Серьезно, пап. Я уже по-другому не вижу. Слишком… слишком сильно решил, – сказал я, поморщившись от собственной формулировки.
– А что скажет твоя мать?
– Не знаю. Я поставлю перед фактом, думаю. Она меня поймет.
– Перед фактом? А ты смелый малый.
– Но ведь ты меня понимаешь?
– Да. Я понимаю и разрешаю.
– А перед мамой прикроешь в случае чего?
– Да, – хохотнул он.
Мое признание прошло как-то слишком просто, и, если бы я так сильно не желал этого, я бы, наверное, даже обиделся, заподозрив отца в том, что мое присутствие стало его тяготить. Но эти мысли были очевидно глупыми.
– Здорово, – кивнул я.
Весной Зарема родилась крупным и забавным младенцем. У нее был маленький, едва заметный вздернутый носик, и мамины миндалевидные глаза. Они настолько походили на материнские, что просто поражало. Это выглядело невозможно интересно, как, например, нас забавляют и восхищают всякие крохотные книжечки или макеты городов в миниатюре. Принимая во внимание то, что младенческие лица множества раз меняются, было рано делать долгосрочные выводы о том, на кого она похожа.
– Ну и как ты будешь ее называть? – спросила мама, укачивая на руках мою сестренку. – Мне так интересно с того момента, как ты это сказал.
– Ну. Она выглядит, как Люлюка. – Твердо сказал я.
Мама, папа и Лорс засмеялись.
– Почти как Лейла! Видишь, Фариза? – смеялся отец.
– Почему Люлюка, Саид? Откуда ты вообще это взял? – спросила мама, не сдерживая улыбки.
– Ты говорила, что у тебя есть подруга, которую так зовут. Мне кажется, что взрослой женщине такое имя не идет. А вот этой мелюзге – в самый раз!
Оказалась Люлюка очень голосистым малышом. Она очень громко плакала и капризничала, совсем не терпела ни минуты, если ее нужно покормить или поменять ей подгузник. Один раз мама попросила меня поменять памперс малышке, пока сама она говорила по телефону, прижав его ухом к плечу, и убиралась в шкафу. Я подошел к ней и, вроде как, даже решился на этот геройский поступок, но девочка орала так, что потоки воздуха из ее рта раздавали мне пощечины.
Если я скажу, что ее крики совсем не выводили меня из себя, это не будет правдой. Я очень сильно раздражался, особенно решая тестовые книжки по русскому языку в подготовке к экзаменам, а она вопит на всю улицу. Несмотря на то, что я запирался у себя в комнате – и даже подкладывал подушки под дверь, – я слышал ее так хорошо, будто она звенит у меня в кармане вместо телефона.
Тем не менее это был восхитительно красивый ребенок. Я совсем не помню, чтобы Лорс был таким же крупным, щекастым и выразительным малышом. Да, ее вопли раздражали, но какие у нее были глазки…
Последний день школы был торжественным. После седьмого урока звонок беспрерывной трелью начал заполнять все коридоры, и под его звучание мы обходили школу, которая была забита салютующими учителями и учениками помладше. Они совали нам в руки разные подарки: игрушки, конфеты, ленточки, шарики, цветы. Мы шли парами – мальчик с девочкой, – и все держались за руки, но моя одноклассница хорошо меня знала и не стала смущать, даже не приблизившись ко мне.
Разгуливая в этой шеренге, я чувствовал себя ужасно глупо. Каждую весну в конце школьного года бывает страшно жарко, и я жутко потел. Мы нашей параллелью из трех классов полностью обошли все здание школы, а затем вышли и во дворы, где также было много ребят, но уже совсем маленьких, и которые тоже норовили подарить нам чего-нибудь.
Заваленные подарками, мы вернулись в школу через задний выход и отправились в актовый зал. Девочки сидели с цветами и коробками конфет, а парни с наборами для бритья.
– Хорошо хоть носки никто дарить не стал, – хмыкнул я.
– Мы выпускники, чувак, – подмигнул мне Эмиль. – Теперь-то мы взрослые.
Мне не так давно исполнилось восемнадцать, а я часто ловил себя на мысли, что меня тянет поиграть вместе с Лорсом на детской площадке.
– Да, очуметь какие взрослые, – саркастически кивнул я.
Ученики стали петь нам песни и читать какие-то стихи, а мне хотелось как можно скорее оттуда сбежать.
Следующей фазой прощания со школой стали экзамены. Я готовился к ним ежедневно, но сдал посредственно. Признаться, я сильно расслабился после того, как сумел безо всяких трудностей убедить маму, что мне будет лучше переехать и учиться в Грозный. Дело в том, что на стоматологический факультет в этом году будут брать только на контракт, так что учиться бесплатно не получится. Отсюда и мотивация набрать как можно больше баллов на экзаменах у меня пропала. Вполне возможно, таким образом я просто себя оправдывал.
Затем был выпускной вечер.
После того, как нам торжественно выдали аттестаты, я отдал свой отцу, и он принялся внимательно его изучать. Мама тоже очень сильно хотела прийти, но не могла оставить Люлюку, потому меня сопровождали папа и Лорс.
– Я тоже скоро закончу, и ты тоже придешь ко мне, да? – спрашивал меня братик.
Я опустился перед ним и потрепал ему носик.
– Да. Вот ты пойдешь в первый класс осенью, пройдет одиннадцать лет, и я мигом прибегу на твой выпускной!
Он радостно всхлипнул и крепко обнял мою голову.
Попрощавшись с родителями и остальными гостями, мы все собрались в автобусах, которые увезли нас в ресторан, расположенный на окраине города. По пути туда моим соседом оказался парень, который запахом изо рта мог бы истребить какую-нибудь хрупкую форму жизни.
– На выпускном-то хоть… что думаешь?.. может быть, того?.. – он щелкнул пальцем по кадыку.
Я даже не сразу понял, что он обращался ко мне. Я медленно повернулся к нему, вопросительно указал пальцем на себя, и только потом ответил.
– Вы что, страх потеряли? Ладно, раз уж вы, придурки, что-то там и решили… но наша классная ведь пригрозила, что у того, кто пронесет с собой алкоголь, отберут аттестат.
– Саид! Ты как ребенок повелся! Как ты себе это представляешь?
Я лишь кивнул, улыбнувшись. Он ошибся: я не повелся ни на что, а лишь поверил, что мог бы убедить его в этой учительской уловке. Так что ребенком для меня был скорее он для меня, а не я для него.
– Ты не ответил. Выпивать будешь? – снова спросил он, и тут я уже разозлился.
– Не буду, ты совсем ненормальный? С какой стати ты вообще ко мне с такими вопросами лезешь? Ты когда-нибудь видел, как я пью?
Он немного подсел, захлопав веками и нервно выглядывая учительниц на передних рядах.
– Нет, – он продолжал следить за тем, услышал ли кто-то мои гневные возгласы, или нет. – Но сегодня ведь особенный день!
– Чтобы ты понимал, в этот, как ты сказал, особенный день и предпочел бы посидеть дома.
Он недовольно поморщился и отвернулся, переговариваясь с одноклассниками через шторку окошка.
В ресторане мы произвольно заняли места, и, когда я подсел к Эмилю, он встал и демонстративно отошел к ребятам, которые собирались сегодня разливать. Вышла ведущая, начав длинный монолог о том, как много нам дала школа, и как мы должны быть благодарны нашим учителям за вклад в наше развитие, за воспитание и за влияние, которое они оказывали на нас одиннадцать лет. С каждым ее восхвалением учительской профессии, я вспоминал свою преподавательницу по изобразительному искусству, которая однажды прямо на уроке, устав от моих проказ с одноклассниками, сказала мне, что я являюсь гостем в Москве – несмотря на то, что в ней родился, – и мне следует быть менее активным.
Затем нам предложили поесть, ни на что не отвлекаясь. Я ел исключительно халяль, но не стал бегать за официанткой, чтобы выяснить, какое мясо в той еде, которую нам предоставили. Я просто отложил все блюдца с колбасной нарезкой, куриным филе, горочкой жареного фарша, на котором была тростинка зелени (что, вообще-то, выглядело пошло), и другие мясные блюда. Зато я с удовольствием притянул украшенное дольками лимона и оливок рыбное ассорти, начав уплетать слабосоленую семгу, копченый угорь и палтус. Пока я ел, ко мне подскочила смешливая девчонка с большой кудрявой шевелюрой из параллельного класса, и щелкнула нас на фронтальную камеру. Я только и успел улыбнуться в нос с набитым ртом. Она вытянула руки, глядя в телефон на наше фото, и, с умилением усмехнувшись, побежала дальше. Кажется, она хотела собрать коллекцию фотографий со всеми выпускниками. Я провожал ее взглядом, дожевывая рыбу, и ко мне со спины подскочил однокашник, с которым в начальной школе мы были не разлей вода.
– Тут просто офигенно!
– Да ну. Я даже не могу приблизительно представить, что тебя здесь привлекает, – я забросил оливку в рот. – Хотя поесть тут можно.
– Парни пронесли алкоголь! – он сжал руки в кулаки и радостно побил ими в воздухе. – Будем разливать в туалете.
– Для чего ты мне это говоришь?
– Мало ли, вдруг тебе захочется оторваться по полной. Второго выпускного у тебя не будет.
– Я сейчас тебя по полной оторву, если не отвянешь, – приукрашенно, но категорично сказал я.
Он пожал плечами и удалился, побежав в сторону туалетов. Я недовольно фыркнул, запив рыбу соком из стеклянной бутылочки.
– Теперь попросим всех желающих выйти в центр зала! – завопила в микрофон ведущая, и ребята потянулись к ней.
Начались какие-то игры, сценки и импровизационные представления. В каких-то я даже поучаствовал. Меня это так забавляло: вроде бы выпускной, вроде бы мы все теперь такие взрослые и самостоятельные, а в игрушки с нами все же играют. Мне это быстро надоело, и я покинул толкучку, услышав объявление танцев. В дальнем углу я завидел интересно выглядевшую барную стойку, походившую на театральную декорацию. Когда я приблизился к ней, она предстала в еще более нелепом виде. Словно ее арендовали у детской игровой комнаты из какого-нибудь торгового центра, и перенесли сюда, решив, что это подходящий вариант для создания атмосферы нашего выпускного. Она была из закругленных и покрытых толстым слоем лака дощечек, выложенных намеренно неровно. Ее недостоверность и комичность были до крайности кричащими: снизу эта барная стойка изображала корму корабля, на которой сверху был закреплен штурвал с короткими и широкими рукоятями, а на деревянной столешнице было выцарапано четыре имитации карты сокровищ – по одной над каждым круглым стулом без спинки на высокой металлической ножке. Я подошел к штурвалу, потому что мне захотелось проверить, крутится ли он, и толкнул его за толстую ручку. Он поддался, сделав короткий тугой оборот, и заставив меня засмеяться.
– Вы прокрутили штурвал! Вы первый посетитель на сегодня! – из-под столешницы внезапно выглянул молодой мужчина в черной жилетке и белой рубашке, закатанной на рукавах. На его голове была темная шляпа с короткими полями, перевязанная белой ленточкой, из-за которой торчало крупное красное перо. – А это значит, что Капитан Крюк к вашим услугам! – сказал он и вытянул губы, красуясь нарисованными усиками с закрученными кончиками. Он артистично поднял руку, на которой был надет крупный пластмассовый крюк, и держал ее у своего лица.
Он так и замер, ожидая моей реакции, а я смотрел на него, отчаянно удерживая себя от хохота.
– Пожалуйста, скажите мне, что это несерьезно, – упрашивал я, поднимаясь на высокий барный стул.
– Все куда серьезнее, чем вы думаете! У нас тут все очень серьезно, молодой человек! Ознакомьтесь с меню, пожалуйста! – он достал игрушечный револьвер и направил на меня.
Я не знал, как мне реагировать, поэтому взялся подыгрывать ему и поднял свои руки.
– Сдаваться не стоит! – он нажал на курок, и из дула револьвера вылетел флажок, нанизанный на пластмассовую соломинку.
Вывернув игрушечный револьвер боком, он положил его передо мной, и я увидел на флажке четыре наименования напитков, написанных большими буквами от руки.
– Ну… давайте барбарис, – нерешительно попросил я.
– А, значит, «Шато Брандо» восемьдесят девятого года! Сию минуту! – сказал он и подскочил ко столу за барной стойкой, где стояло четыре больших алюминиевых бидона и краниками.
Краем глаза я заметил фигуру, направлявшуюся ко мне. Повернувшись, я увидел, что это Полина.
– Могу составить тебе компанию, Саид? – чувственно спросила она, поставив руку на барную стойку.
Я пожал плечами:
– Запретить я тебе этого не могу, – только ответил я, улыбнувшись.
– Как ты любезен, – насколько это было возможно мягко огрызнулась Полина и села, оставив между нами свободный стул. – Что это у тебя? – она протянула руку к необычному меню и придвинула его к себе.
Нелепый бармен поставил передо мной бокал барбарисового лимонада и снова назвал его «Шато Брандо», не забыв добавить «восемьдесят девятого года». Он налил совсем немного, будто это действительно был алкогольный напиток.
– Посетителей у Капитана Крюка становится все больше! Приветствую, жгучая брюнетистая бестия! – торжественно приветствовал Полину он.
– Вы серьезно? – устало вздохнула она. – Капитан Крюк?
– Чего желаете, бестия?
– Бестия будет грушевый лимонад, – промолвила она, закатив глаза.
Я взял бокал и решил на всякий случай принюхаться. Убедившись, что это действительно газированный барбарис, я принялся отпивать.
– А, значит, вы заказываете мартыни… то есть мартини! – настоятельно поправил ее бармен-аниматор.
Услышав это, я отшатнулся от смеха и выплеснул на стойку и на пол все, что не успел проглотить. Тут я уже откровенно захохотал, не в силах больше сдерживаться, и Полина тоже тихонько засмеялась.
– Извините меня оба, – жмурясь от смеха, махал рукой я. – Какое «Брандо», какое «мартини», какой еще «Капитан Крюк»?
– «Мартыни», – отметила Полина, прикрывая рот ладонью.
Бармен глядел на меня с недоумением, будто в его глазах все это действительно выглядело так серьезно, как он об этом говорил.
Мы с Полиной пили лимонады в тишине, пока наш аниматор достал белый платок с темными и желтоватыми пятнами, и, как часть представления, стал протирать им бокалы. Полина настороженно на него посмотрела:
– Так, только сейчас не говорите, что пьем мы из той же посуды, которую вы терли этой грязной тряпкой.
Услышав это, я тоже воззрился на бармена. Он отложил бокалы и демонстративно провел платочком по лбу:
– Жизнь пирата сложна, юная леди. Пришвартовавшись к Москве, я был вынужден разобрать свой корабль и устроиться на эту работу, чтобы немного подзарабо…
– Ответьте на вопрос! Вы протирали эти бокалы своим платком?! – Полина вскочила со стула и затрясла недопитым лимонадом в руке.
– Ладно-ладно, – заговорил он нормальным голосом без искусственной хрипотцы. – Можешь успокоиться. Бокалы, которые я тер – это реквизит. Не буду я никому в них ничего наливать. Это все было для атмосферы, но какая с тобой атмосфера?
– Хорошо, Капитан Крюк, я отзываю претензии, но знайте, что вы немного перестарались.
Он почему-то отдал честь армейским жестом, но Полина продолжила:
– И это я про ваши усики и перо в шляпе, – она аккуратно поставила свой бокал на стойку. – Саид, ты не отойдешь со мной?
Я услышал, что начала играть неспешная лирическая музыка, под которую мои однокашники делились на пары и, неумело медленно переступая ногами, принялись танцевать друг с другом. Я серьезно глянул на Полину.
– Нет, Саид, у меня не дырявая голова и я помню твои принципы. Не собираюсь я с тобой танцевать.
– Куда ты меня тогда зовешь?
– Просто пообщаться. Внизу у выхода. Там полно людей.
Я молча проследовал за ней к выходу из ресторана, и мы оказались на крыльце. Она прошла к массивным мраморным перилам и, уставив на него локти, украдкой обернулась ко мне и позвала. Я вздохнул, выглядывая лесной пейзаж, открывавшийся прямо перед нами. Его пересекала узкая дорожка, заворачивавшая направо к шоссе.
Справа на крыльце, игнорируя нас, разговаривали две учительницы, обсуждая, в какое время они планируют закруглять выпускной.
Темнота поглощала слабый свет, уступчиво сочившийся из окон ресторана, а маленькие светящиеся сферы, располагавшиеся на высоком заборе, освещали пространство вокруг себя не далее, чем на метр. Была полночь. Все празднества, как упоминал кто-то из ребят, будут продолжаться примерно до трех часов ночи, а я уже так сильно хотел вернуться домой. Я бы подошел к кроватке, где спит Люлюка, и опустился к ее пухлой щечке, чтобы поцеловать. Она бы слабо дернула головой и хмыкнула во сне, от чего я бы жутко умилился и поспешил уйти, иначе точно не сдержался бы и ущипнул ее.