Read the book: «Проект «Происхождение». Элизиум»
Глава 1. Легенды и пророчества
О рождении Аэрии.
В глубокой древности, когда Элизиум был лишь юной искрой в космическом океане, жизнь рождалась из самого света. Не было ни материнской утробы, ни крови, ни боли — лишь чистая энергия, воплощающаяся в прекрасных существах, известных как Аэрии.
Сама суть рождения Аэрии заключалась в гармонии — созвучии любви и природы Элизиума, где каждый новый Аэрии становился отражением баланса мира.
Сердцем этого таинства были Кристальные Сады, скрытые в самых укромных уголках планеты. Эти места, будто храмы, пульсировали жизнью, напитывая землю и небо Элизиума. Именно здесь, среди сияющих кристаллов, от истинной гармонии рождались Аэрии.
Прежде, чем новый Аэрии мог проявиться в Элизиуме, два сердца должны были слиться в едином ритме, словно две струны, звучащие в совершенной гармонии. Это не просто любовь, не просто страсть, но глубокое духовное единение, когда души узнавали друг друга среди мириадов звёзд и находили приют друг в друге.
Когда же достигалась такая гармония, собирались Хранители — старейшины Аэрии, и те, чьи сердца бились в унисон друг с другом. Они выбирали место в Кристальном Саду, где энергия струилась особенно сильно, где кристаллы переливались всеми цветами радуги, будто звёзды, упавшие на землю.
Затем начинался Священный Ритуал — Песнь Сотворения. Хранители, взявшись за руки, образовывали ритуальный круг вокруг пары, закрывали глаза и начинали петь.
Звёзды Элизиума, чувствуя зов чистых сердец, посылали свой благословенный свет. Это был не просто свет, а сама суть Элизиума, признающая в любящих душах достойных творцов новой жизни. И тогда начиналось чудо.
С каждым словом Песни, кристаллы начинали резонировать, высвобождая накопленную в них энергию рассыпаясь в Звёздную Пыль. Она поднималась в воздух, образуя вихрь света, словно звёздный кокон обволакивая пару. После чего Звёздная Пыль, будто повинуясь воле Хранителей, собиралась в единое целое, обретая форму. Сначала это был лишь сгусток света между стоявшей в центре парой. Это была Сфера Света. Внутри неё, будто в колыбели, начинала формироваться очертания будущего Аэрии: изящные крылья, утончённые черты лица... Но это было не просто физическое рождение. Нет! Это было проявление души, облачающейся в прекрасную форму, достойную Элизиума.
Трое хранителей берегли сферу и поддерживали ее творение своей песней меняя друг друга, пока пара готовилась приходу в этот мир нового Аэрии.
Внутри этого сферы, как в колыбели, начинала формироваться новая жизнь.
Этот процесс мог занять дни, месяцы, а иногда и годы. Но Хранители терпеливо ждали, неустанно поддерживая Песнь Сотворения, направляя Звёздную Пыль и наполняя сферу жизненной силой.
Когда же Песня достигала своей полноты, Сфера Света раскрывалась, словно волшебный цветок, и в её центре являлась миру новый Аэрии. Он был окружен сиянием, а в его глазах отражалась вся красота и гармония Элизиума. Он не был младенцем, но был молодым, взрослым, полным сил и знаний. В его глазах отражался свет Элизиума, а в сердце горел огонь любви и преданности.
И тогда сам Элизиум, как любящий родитель, наделял нового Аэрии своими дарами и связывал его судьбу со своей. Дары эти проявлялись постепенно, по мере взросления Аэрии, и были всегда направлены на поддержание гармонии и процветания мира.
С этого момента начиналась новая жизнь для Аэрии. Он становился частью гармонии Элизиума, его защитником и проводником, готовым служить своему народу и своей планете.
Так рождались Аэрии на Элизиуме, в танце света, любви и Звёздной пыли. И каждый раз, когда это происходило, весь Элизиум ликовал, ибо знали, душа, пришедшая в мир, принесёт с собой новые надежды, новые мечты и новый свет, чтобы украсить этот мир.
И по сей день, когда на Элизиуме рождается Аэрии, люди говорят: «Слушайте! Слышите Песню Звезд! Это значит, мир стал ещё прекраснее!» Ибо рождение Аэрии — это не только чудо, но и напоминание о том, что любовь, гармония и красота способны творить чудеса, превосходящие любое воображение.
Именно так, из света и песни, из гармонии и любви, рождались Аэрии — прекрасные и мудрые создания, хранители Элизиума, символы надежды и вечной жизни.
Пророчество о Звёздной Колыбели и Отмеченным Ветром
В начале времён, когда Элизиум только расцветал под лучами своих звёзд-сестёр, Аэрии рождались не из плоти и крови, но из света и песни. На Элизиуме, где Аэрии не приходят в мир, но сотворяются из его души. В Кристальных Садах, под поющими сводами небес, Хранители собираются в священном кругу. Их голоса, как волны света, омывают кристаллы, и те, будто звёзды, рассыпаются на мириады светящихся искр.
Искры эти, сплетаясь, образуют Колыбель — энергетический кокон, в котором зарождается новая жизнь.
Так продолжалось из века в век, и каждый Аэрии нёс в себе отблеск чистоты и совершенства Элизиума. Однако Колыбель, как и судьба, бывает разной и древние пророчества шептали о грядущих переменах.
Старинные письмена рассказывают о временах перемен, когда в Колыбель попадёт не только свет Элизиума, но и дыхание другого мира — Отмеченный Ветром. Его рождение будет словно эхо далёкой звезды, пронёсшейся сквозь ткань мироздания.
В дни великой перемены, когда небеса Элизиума запоют песнь расставания, явится Отмеченный Ветром, рождённый не только светом, но и шепотом далёких звёзд.
В Кристальных Садах, где судьбы плетутся из искр и грёз, его Колыбель будет соткана из звёздной пыли и чужой тоски. Когда этот Аэрии родится, его крылья будут сиять не только серебром Элизиума, но и оттенками других миров. Он будет видеть дальше, чувствовать глубже и стремиться к тому, что лежит за пределами известных горизонтов. Он поведёт свой народ. В крыльях его заиграют оттенки угасших солнц, а в сердце вспыхнет жажда неизведанного. Он будет нести в себе не только память о прошлом, но и видение будущего.
Он станет проводником тех, кто покинет Элизиум, ведя их сквозь осколки потерянных миров и вихри неизведанных звезд, к новому дому, предначертанному судьбой.
Его избранником станет тот, кто не знает полёта, но чья душа устремлена к небесам. Житель Элизиума, чьё сердце бьётся в ритме далёких миров, чей взгляд видит то, что скрыто от глаз других.
Его происхождение будет окутано тайной, его прошлое — будто шёпот ветра. Он — воплощение силы и мудрости, спутник Отмеченного Ветром, его опора и проводник, направляющий его стопы.
Вместе они отринут уют родных земель, чтобы исполнить пророчество, затерянное в звёздной пыли времён. Они будут искать не кров и пристанище, но просветление — о самих себе, о Вселенной, о невидимой связи, что сплетает воедино все миры.
Лишь когда над Элизиумом засияет звезда, прежде неведомая, раскроется истинная сущность Отмеченного Ветром, станет ясна цель и куда зовёт его Звёздная Колыбель. И лишь любовь, чистая и безграничная, укажет им путь среди звёзд, к гавани, где сердца их обретут покой.
Так гласит пророчество, начертанное светом на хрустальных скрижалях Элизиума, ожидающее своего часа.
Глава 2. Карусель времени или второе рождение
Белый. Бесконечный, всепоглощающий белый. Он окутывает меня со всех сторон, давит на глаза, хотя я и не могу понять, открыты они или закрыты. Я не чувствую своего тела. Не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается этот всепроникающий свет.
Что... Что произошло?
Обрывки воспоминаний, словно осколки разбитого зеркала, всплывают в сознании. Заброшенный город... Мост... Кристалл в центре площади... И Зодчий. Точно! Зодчий! Он что-то говорил... Элизиум... Аэрии... А потом нажал что-то на пульте... И ... Вспышка. Нестерпимая, всепоглощающая вспышка.
Я помню, как рядом со мной стоял Викинг — плечом к плечу, как всегда, будто заранее готовый закрыть меня собой от чего угодно, хоть от вспышки, хоть от конца света. Помню голос Насти, что-то резко спросившей у Консула за секунду до того, как всё вокруг растворилось в белом. Помню тепло чьей-то руки — своей? чужой? — и то, как оно исчезло вместе со всем остальным миром, будто кто-то одним движением выдернул шнур из розетки, а я осталась висеть где-то в проводах, ещё не до конца понимая, что электричества больше нет.
Где я теперь?
Страх — первая отчетливая эмоция, пробившаяся сквозь пелену света. Страх, липкий и холодный, сковывающий все внутри. Пошевелиться не получается. Я будто в коконе, заключена в невидимую, но прочную оболочку.
Я пытаюсь вспомнить... Зачем мы вообще полезли в этот забытый богом город? Ах да, разгадать иероглифы... Открыть тайны прошлого... Помню, как Иван Петрович ворчал, что вся эта затея не стоит и выеденного яйца, а Настя, наоборот, светилась предвкушением — верным признаком того, что где-то рядом маячила сенсация её жизни. Помню, как Вега что-то торопливо записывала в свой планшет, бормоча под нос термины, которых я не понимала и половины. Обычный рабочий день, каким он должен был остаться в памяти. Вместо этого он обернулся вспышкой света и целой планетой в придачу. Звучит как бред сумасшедшего. Но, как ни странно, теперь я оказалась в самой гуще этого безумия.
Нужно успокоиться, взять себя в руки. Паника — худший советчик в такой ситуации. Нужно собраться с мыслями, проанализировать ситуацию. Я — лингвист, черт возьми! Я умею разбирать сложные системы на составляющие элементы.
Хотя, положа руку на сердце — точнее, на то, что от неё осталось в этом бестелесном состоянии, — обычно я раскладывала на элементы падежные окончания в вымерших диалектах, а не собственное посмертное существование. Разница, признаться, ощущалась довольно существенная.
ОК. Элемент первый: я нахожусь в неком коконе из белого света. Элемент второй: я не чувствую своего тела. Элемент третий: последнее, что я помню — это Зодчий и вспышка света.
Вывод: Зодчий что-то сделал. Вопрос — что? И зачем?
Внезапно я почувствовала... вибрацию. Слабую, едва ощутимую, но она была. Кокон, казалось, завибрировал в унисон со мной. И свет... Он начал меняться. Белый стал нежнее, мягче, словно кто-то добавил в него пастельные тона.
Появилось ощущение, будто я не просто нахожусь в коконе, а... срастаюсь с ним. Мои мысли, мои чувства, моя память... Все это, казалось, впитывается в окружающий свет. Я попыталась вспомнить номер своего земного телефона — просто чтобы проверить, на месте ли ещё моя собственная память, не растворилась ли она вместе со всем остальным. Номер вспомнился без труда, весь целиком, вплоть до кода города. Странное, почти нелепое облегчение окатило меня — если уж бояться сходить с ума, то хотя бы не по мелочи.
Я осознаю себя. Но «я» — это не то, что было раньше. Нет тела, нет привычных ощущений. Есть только... Свет. Белый, тёплый свет, окутывающий меня со всех сторон. Я снова в коконе, в сфере, сотканной из сияния. Но ощущение... комфорта. Покоя. Как будто я дома. Но это дом, о котором я даже не подозревала.
На каком-то отстранённом, чисто академическом уровне часть меня — та самая, что двадцать лет посвятила изучению того, как языки умирают и рождаются заново, — отметила иронию происходящего. Я всю жизнь изучала, как смысл перетекает из одной формы в другую, как мёртвые слова обретают новую жизнь в устах носителей совсем другой культуры. И вот теперь, кажется, сама стала подобным словом — вырванной из контекста, лишённой прежней грамматики, ждущей, в какое новое предложение меня вставят.
Я пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается. Не потому, что оно парализовано, а потому, что его... нет. Есть только сознание, запертое в этой светящейся оболочке. Но, что самое странное, я теперь не испытываю страха. Нет паники, нет ужаса. Только любопытство и... странная, тихая радость.
Вдруг, оболочка начинает снова пульсировать. Свет то усиливается, то меркнет. Я ощущаю, как кокон начинает вибрировать, сотрясаясь от невидимой силы. Затем — взрыв. Но это не взрыв разрушения, а взрыв созидания. Кокон раскрывается, и я... рождаюсь.
Теперь у меня есть тело. Лёгкое, воздушное, будто сотканное из солнечного света. Первое, что я почувствовала — не страх и не удивление, а нелепую, почти детскую радость от самого факта, что у меня снова есть пальцы, которые можно сжать в кулак, и лёгкие, которые можно наполнить воздухом. Я сделала вдох — глубокий, пробный, будто проверяя, работает ли эта функция вообще, — и воздух показался мне слаще любого вина, которое я когда-либо пробовала в своей прошлой, куда более скучной жизни.
Я вижу себя — высокая, стройная девушка с длинными серебристыми волосами, струящимися по спине. Кожа сияет мягким голубовато-перламутровым блеском. Крылья светятся изнутри, переливаясь всеми оттенками радуги. Я осторожно шевельнула ими — раз, другой — и почувствовала, как непривычные мышцы вдоль лопаток отзываются на команду, о существовании которой я ещё вчера, по земным меркам, даже не подозревала. Я Аэрии. Это знание приходит ко мне само собой, как и понимание того, что это — Элизиум.
Передо мной открывается потрясающее зрелище. Я парю над поверхностью изумрудной травы в Кристальном Саду. Вокруг меня... Это место... не передать словами. Представьте себе долину, заполненную гигантскими кристаллами всевозможных форм и размеров, на гранях которых зеленоватой вязью была написана вся история этого мира. Одни — остроконечные, как шпили, другие — круглые, словно огромные капли росы. Цвет кристаллов варьируется от нежно-розового до глубокого синего, и все они переливаются, играют друг с другом, создавая невероятную игру света и тени. Некоторые из них были размером с обычный булыжник, другие — с многоэтажный дом, и у подножия самых исполинских экземпляров сама я, новорождённая и крошечная в этом великолепии, казалась себе не более значимой, чем пылинка на витраже собора.
В воздухе пахнет свежестью, цветами и чем-то ещё, неуловимым, но волнующим — будто озоном после грозы смешали с ароматом ванили и капелькой чего-то металлического, звенящего, как далёкий колокол. Два солнца льют свой свет на эту долину, но не обжигают, а дарят мягкое тепло. Откуда-то издалека доносится тихий, переливчатый звук, похожий на пение — не голосов, а самих кристаллов, будто каждый из них негромко вибрирует на своей собственной ноте, и все вместе они складываются в мелодию без начала и конца. Я ощущаю себя частью этого великолепия, будто я сама — кристалл, светящийся изнутри.
Вокруг меня стоят три Аэрии. Они высокие, стройные, с серебристыми волосами и светящимися глазами. Они — хранители. Я это откуда-то знаю. Их лица выражают усталость и облегчение одновременно. Я вижу, как они вздыхают, словно сбрасывая с плеч тяжёлый груз. У одного из них, того, что стоит ближе всех, на висках проступили тонкие сеточки серебристых прожилок — точно таких же, какими светится моя собственная кожа, только у него они уже гаснут, тускнеют на глазах, будто внутренняя батарея вот-вот разрядится до нуля.
Вдруг хранители начинают падать. Они будто лишаются сил, их тела ослабевают, теряя опору. Один за другим они опускаются на колени, а затем, мягко, как перья, падают на кристаллы, засыпая в объятиях неимоверной красоты. Тот, что стоял ближе всех, падает последним — и прежде, чем закрыть глаза, успевает бросить в мою сторону взгляд, полный чего-то, что я не сразу распознаю. Не сожаления. Скорее — надежды такой силы, что мне становится физически больно смотреть.
— Что происходит? — мысленно восклицаю я, пытаясь понять, что случилось. Почему они упали? Они что-то шепчут друг другу, но я не слышу их слов, только чувствую их эмоции: облегчение, усталость и... надежду.
Я же должна что-то делать. Но что? Где я? Что это за место? Что мне нужно сделать? В голове — хаос. Слишком много информации, слишком много чувств. Я пытаюсь собраться, сконцентрироваться, но это не так просто.
Внезапно над Кристальным Садом пронеслось мягкое, мелодичное пение и две тени скользнули по кристаллам и изумрудной траве. Я подняла голову и увидела, как ко мне приближаются две фигуры. Они парили в воздухе, словно танцуя в такт невидимой музыке. По мере приближения я смогла разглядеть их лица. Это были Аэрии — мужчина и женщина, с сияющими глазами и лучезарными улыбками. Их лица были исполнены нежности. Эти двое отличались от других Аэрии, которых я видела до этого. От них исходило такое сильное чувство любви, что мне стало неловко. По мере того, как они приближались ко мне, Кристальный Сад будто расцветал, наполняясь ещё более яркими красками и ароматами. Когда они приземлились рядом со мной, я почувствовала необъяснимую связь с этими двумя. И тогда я поняла — это мои родители. Это знание возникло в голове само собой, как и все остальные знания об Элизиуме.
Где-то на самом донышке сознания шевельнулась мысль о моих настоящих родителях — тех, что остались на Земле, постаревших, ничего не подозревающих, возможно, уже получивших звонок о моём исчезновении. Мысль эта была короткой и острой, как укол иглы, и я поспешно отогнала её прочь, пока не расплакалась прямо здесь, в объятиях чужого, незаслуженного счастья.
— Здравствуй, дитя, — сказала женщина, её голос звучал будто перезвон хрустальных колокольчиков.
— Мы так долго ждали тебя.
— Добро пожаловать в этот мир, Аэлара, — добавил мужчина, его голос был более глубоким, но не менее нежным. — Дитя Света, мы рады приветствовать тебя.
Аэлара? Это... моё имя? Я машинально коснулась своих серебристых волос, словно пытаясь убедиться, что это всё происходит на самом деле. Я — Лиза Романова... или теперь уже Аэлара? Я родилась заново, в новом теле, в новом мире...
Родители протянули ко мне руки, и я, будто повинуясь инстинкту, взяла их за руки. Их прикосновения были тёплыми и успокаивающими.
— Пойдём, — сказала моя мать, её глаза сияли любовью.
— Мы покажем тебе твой дом.
Пока мы шли, я украдкой рассматривала их — своих новых родителей, если это слово вообще было применимо к существам, которых я знала без году неделя. Лириэль оказалась чуть ниже Эллариона, с волосами цвета лунного серебра, заплетёнными в замысловатую косу, унизанную крошечными светящимися бусинами — судя по всему, кристаллами, откликавшимися на каждое её движение мягким перезвоном. Её глаза были глубокого сиреневого оттенка, и в них читалась та особая мягкость, какая бывает у людей, давно привыкших слушать больше, чем говорить. Элларион, напротив, казался воплощением спокойной силы — широкие плечи, уверенная поступь, а на запястьях тонкие браслеты из того же кристалла, что светился в моих новых волосах, только у него они горели ровным, глубоким синим.
— Сколько Хранителей обычно нужно, чтобы... — я замялась, подбирая слова, — чтобы кто-то родился?
— Обычно троих достаточно, — ответила Лириэль, не сбавляя шага. — Но твоё рождение потребовало пятерых. Такое бывает редко. Обычно это означает...
— Что дар будет особенным, — закончил за неё Элларион, и в его голосе мне почудилась то ли гордость, то ли лёгкая тревога.
Особенным. Отлично. Именно то, что мне сейчас было нужно — выделяться из толпы, пока я судорожно пыталась понять, какой закон физики нарушаю самим фактом своего существования.
— А какие дары обычно бывают? — спросила я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как обычное детское любопытство, а не как отчаянная попытка понять правила игры, в которую меня втащили без согласия.
— Разные, — улыбнулась Лириэль. — У соседки твоей будущей подруги, например, дар понимать язык воды — она может часами разговаривать с ручьём и точно знать, когда придёт паводок. У Мастера, что живёт через два дома от нас, дар видеть цвет чужих эмоций. Иногда дар — это что-то тихое, домашнее. Иногда — то, что меняет судьбы целых поселений.
— А у вас какие дары проснулись в моём возрасте?
Родители переглянулись, и мне на мгновение показалось, что между ними промелькнула тень какого-то старого, невысказанного разговора.
— Мой дар проснулся поздно, — сказал наконец Элларион. — Я боялся, что он вообще не придёт. А потом, во время Становления, я вдруг понял: кристаллы — не просто камни. Они хранят память места, где выросли, и если знать, как слушать, они расскажут тебе то, что видели сотни лет назад.
— Звучит... — я подбирала слово, стараясь не ляпнуть ничего из своей прошлой жизни, — звучит как большая ответственность.
— Это большая честь, — мягко поправила Лириэль. — Не переживай, Аэлара. Твой дар придёт, когда придёт. Торопить его — то же самое, что торопить рассвет.
Мы миновали ряд невысоких деревьев, усыпанных цветами, похожими на застывшие в воздухе капли расплавленного стекла, и я невольно замедлила шаг, засмотревшись.
— Осторожно, не трогай, — предупредил Элларион, перехватывая мою руку буквально за секунду до того, как я потянулась к одному из цветков. — Это синдрилла. Красивая, но кусается — в самом буквальном смысле. Обожжёт так, что неделю будешь чесаться.
Я отдёрнула руку, мысленно делая себе зарубку: первое правило нового мира — не трогать ничего, что выглядит слишком идеально. На Земле это правило тоже неплохо работало, если подумать.
Они повели меня по Кристальному Саду, и с каждым шагом я узнавала этот мир всё больше и больше. Мои родители — Лириэль и Элларион. Лириэль — Хранительница Песен, она занимается тем, что записывает историю Элизиума в звуках, создавая мелодии, которые передают знания и мудрость, которая потом проявляется на кристаллах. Элларион — Мастер Кристаллов, он исследует их свойства и использует их энергию для поддержания гармонии на планете.
— Этот мир прекрасен, — сказала я, завороженно глядя на окружающие пейзажи.
— Он станет ещё прекраснее, когда ты узнаешь его, — ответил Элларион, с улыбкой глядя на меня.
— У тебя есть дар, Аэлара. Дар, который поможет тебе раскрыть многие тайны Элизиума.
— Какой дар? — спросила я, с любопытством глядя на отца.
— Ты узнаешь его со временем, — ответила Лириэль, загадочно улыбаясь. — Сейчас тебе нужно отдохнуть и привыкнуть к своему телу. Твои крылья должны окрепнуть. А потом ты сможешь отправится в свой первый полет.
— Я видела, что Хранители спят, — обратилась я к родителям.
— Да. Другие Хранители позаботятся о них. Они отдали все свои силы на рождение тебя, Аэлария. За ними будут присматривать, пока они не придут в себя. А тебе пока надо отдохнуть, прийти в себя, освоиться и познакомиться с другими Аэрии. Тебе предстоит узнать свой дар.
Мы шли по узкой тропинке, петляющей между кристаллами. Родители рассказывали мне об Элизиуме, о его жителях. Я слушала их с замиранием сердца, пытаясь впитать в себя как можно больше информации.
Я смотрела на своих родителей и чувствовала, что они любят меня. Это чувство было настолько сильным и всеобъемлющим, что мне захотелось плакать. Но слез не было. Я просто чувствовала себя счастливой. Они привели меня к небольшому домику, построенному из светящегося камня. Домик был окружен цветами, и в воздухе витал приятный аромат.
— Это твой дом, Аэлара, — сказала Лириэль. — Здесь ты сможешь отдохнуть и набраться сил.
Я вошла в дом и огляделась по сторонам. Внутри было уютно и светло — свет не лился откуда-то сверху, а будто рождался прямо из стен, мягкий, рассеянный, без единого резкого пятна или тени. В центре комнаты стояла кровать, покрытая мягким покрывалом цвета топлёного молока, а рядом с ней — низкий столик из того же светящегося камня, что и стены, на котором стояла пустая ваза, ожидающая цветов. На стенах висели картины с изображением Кристальных Садов — но, приглядевшись, я поняла, что это не картины в привычном смысле: изображения едва заметно двигались, будто кто-то запечатлел не единственный миг, а целый день, растянутый в тонкую, почти неразличимую плёнку движения. Облака на одной из них медленно плыли, солнце — точнее, оба солнца — совершали свой неспешный путь по небу в верхнем углу полотна.
Никакой мебели, которая казалась бы здесь чужеродной. Ни единого острого угла. Всё — округлое, плавное, будто выточенное из одного цельного куска благожелательности. Я подумала, что моя питерская студия с её протекающим краном и вечно заедающей дверью показалась бы этому месту в лучшем случае музейным экспонатом из раздела «человеческий быт до изобретения комфорта».
— Отдыхай, дитя, — сказал Элларион. — Мы будем рядом. В соседнем доме.
Оставшись одна, я первым делом подошла к тому, что здесь, судя по всему, заменяло зеркало — гладкой, отполированной до блеска стене у изголовья кровати, в которой смутно, как в тихой воде, отражался силуэт. Я осторожно расправила крылья — сначала одно, потом другое — и тут же со всего размаха задела ими стоявшую рядом вазу. Ваза покачнулась, но, к счастью, устояла.
— Так, — сказала я вслух, обращаясь то ли к себе, то ли к пустой комнате. — Значит, у меня теперь есть дополнительные конечности, и я понятия не имею, где заканчивается их размах.
Я попробовала снова, на этот раз осторожнее — сложить крылья за спиной, как делали, судя по всему, все нормальные Аэрии, а не разложить их, точно два огромных веера, в каждой комнате, куда бы я ни зашла. С третьей попытки получилось нечто похожее на приемлемый результат, хотя одно крыло всё равно предательски топорщилось, будто у меня там завёлся собственный, до крайности независимый котёнок.
— Ладно, — вздохнула я, оставив крылья в покое. — С координацией разберёмся завтра. Сегодня, кажется, лимит на новые открытия уже исчерпан.
Родители оставили меня одну, и я легла на кровать. Закрыв глаза, я попыталась осмыслить всё, что произошло со мной за последнее время. Я — Лиза Романова — теперь Аэлара. Я родилась в новом мире, в новом теле. У меня есть родители, которые любят меня. И у меня есть дар, который мне предстоит раскрыть. Что ж, кажется, моя жизнь только начинается.
Только вот начинать её, лёжа на непривычно мягкой постели, я собиралась не с восторга, а с элементарной ревизии фактов — той самой, которой меня учили заниматься с первого курса, прежде чем делать хоть один вывод из непонятного текста. А текст, доставшийся мне на этот раз, был самым непонятным в моей жизни.
Собственные внутренние часы подсказывали: с момента вспышки в подземном городе прошло от силы двое суток. Двое суток — и за это время я успела умереть, предположительно, родиться заново, буквально, обзавестись крыльями, родителями и целой чужой биографией, в которой разбиралась не лучше туриста, забредшего в чужую квартиру по случайно перепутанному адресу.
Так. Спокойно. По фактам, как с древним текстом — не пытаться понять смысл целиком, а разбирать по фрагменту за раз.
Факт первый: я всё ещё я. Мысли мои, память моя, паршивый характер — тоже мой, никуда не делся. Факт второй: тело — не моё, совсем, и, судя по крыльям и светящейся коже, даже не человеческое. Факт третий: Зодчий что-то сделал — намеренно или нет, сейчас неважно — и это что-то забросило меня в прошлое чужой планеты, в тело младенца-переростка расы, о существовании которой я, по своим же часам, узнала меньше суток назад.
И вот тут начиналось по-настоящему интересное. Потому что теоретически — чисто теоретически, я как учёный обязана рассматривать даже самые бредовые версии — я вдруг оказалась героиней одного из тех романов, что попадались мне в электронных библиотеках между диссертациями и научными статьями. Про попаданцев. Про людей, вдруг оказавшихся не в своём теле, не в своём времени, не в своём мире. Обычно с такой завязки начинались книги, которые я скачивала тайком, поздно ночью, когда сил на нормальную литературу уже не оставалось, а мозгу отчаянно требовалось что-то, где всё разрешается само собой, без диссертаций и грантовых заявок.
Я всегда считала эти книги откровенной беллетристикой для тех, кто не осилил ничего сложнее. Дешёвым чтивом с картонными героями, которые почему-то мгновенно осваивали местный язык, магию и постель первого встречного дворянина. Вслух я бы никогда не призналась, что прочитала их... немало. Достаточно, чтобы теперь, лёжа в постели из светящегося камня, с раздражением признать: подлые авторы, оказывается, знали, о чём писали. По крайней мере, в одном пункте.
Никто и никогда не должен узнать, что я не отсюда.
Звучало это как первое правило клуба, перекочевавшее из третьесортного романа прямиком в мою реальную, до отвращения реальную жизнь. Но чем дольше я об этом думала, тем меньше это казалось клише и тем больше — банальным здравым смыслом. Что бы я вообще сказала? «Здравствуйте, я вообще-то с планеты Земля, из тела профессора лингвистики, а сейчас нахожусь в теле новорождённой представительницы вашего вида»? Меня бы либо сочли безумной, либо — что куда хуже — заинтересовались бы ровно настолько, чтобы начать задавать вопросы, ответов на которые не было даже у меня самой.
Значит, молчать. Наблюдать. Собирать информацию так, как я собираю материал для лингвистического анализа — по крупицам, не привлекая внимания, пока не сложится целостная картина.
И была ещё одна мысль, куда тревожнее вопроса конспирации. Команда. Иван Петрович, Светлана, Нео, Настя, Вега, Викинг, Консул — восемь нас было в том зале, когда Зодчий запустил свою вспышку. Восемь. Если меня закинуло сюда, в прошлое, в тело младенца чужой расы — что случилось с остальными семью? Разбросаны ли они так же, как я, по разным углам этого мира и этого времени? Живы ли вообще? Или мне единственной «повезло», и теперь предстоит выживать здесь совсем одной, без единого знакомого лица, десятилетиями вперёд?
От этой мысли где-то в груди — теперь чужой, незнакомой, но всё равно послушно откликающейся на страх — похолодело. Сделать с этим я пока ничего не могла. Ни сейчас, ни, возможно, ещё очень долго. Оставалось только запомнить этот страх, спрятать его туда же, куда я спрятала своё настоящее имя, и заняться единственным, что было мне доступно прямо сейчас: выжить, разобраться — и, если получится, однажды перестать быть одной.
