Read the book: «Ледяное Сердце и Пламя Ревности»

Глава 1. Возвращение в Нельвию

Снег в Нельвии никогда не был чистым. Даже в самые лютые морозы, когда дыхание замерзало в бороде, а деревья покрывались толстой коркой инея, городская сажа умудрялась найти путь с небес на землю. Она оседала на сугробах серой, жирной пленкой, превращая пушистое зимнее великолепие в грязную, утоптанную кашу, которая к середине февраля смерзалась в камень.

Лео ступал по этой каше тяжелыми, подбитыми сталью сапогами. Каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице. Он отсутствовал всего неделю, но чувствовал себя так, словно вернулся из десятилетней ссылки.

За собой, на толстой цепи из зачарованной стали, он волок трофей.

Огромная туша снежного тролля оставляла в грязном снегу глубокую борозду. Монстр весил не меньше трех тонн. Его синяя, покрытая наростами кожа давно потеряла глянцевый блеск смерти и покрылась дорожной пылью, но даже в таком виде он внушал ужас редким утренним прохожим. В распахнутой пасти, усеянной желтыми клыками размером с хороший кинжал, намерзла кровавая ледяная корка. Один глаз тролля был выбит метким ударом клевца, но второй — мутный, белесый — все еще таращился в низкое свинцовое небо.

Лео не смотрел на тушу. Он смотрел только вперед, на массивные Медные ворота столицы. Пальцы, закованные в латную рукавицу, онемели от холода, но кисть не разжимала рукоять цепи. Стоит ослабить хватку — и зачарованная сталь может сорваться, ударить по ногам или, что хуже, позволить трофею зацепиться за брусчатку. Тогда придется рубить цепь, а это потеря веса. А потеря веса — это потеря золота.

Сначала его никто не заметил. Нельвия просыпалась тяжело, под звон колоколов Храма Двух Сестер и надсадный кашель трубочистов. Торговцы только начинали раскрывать свои палатки на Рыночной площади, выпуская в морозный воздух клубы пара вместе с запахами жареного жира и дешевого эля.

Первым его учуял стражник на надвратной башне. Он лениво перегнулся через зубец, собираясь сплюнуть в сугроб, да так и замер с открытым ртом. Лео видел его силуэт на фоне серого неба — крошечная, неподвижная фигурка. Через мгновение тишину разорвал удар медного гонга.

— Ворота! — заорал стражник срывающимся голосом. — Ворота нараспашку! Живо!

Тяжелые створки, способные выдержать удар осадного тарана, дрогнули и начали разъезжаться. Скрип несмазанных петель разнесся над засыпающим рвом. Лео даже не замедлил шага. Он просто втащил свою ношу в тень надвратной башни.

И тут началось.

Сначала был шепот. Он зародился где-то в толпе зевак, высыпавших на звук гонга, и покатился по улице, как сухой лист по ветру. — Это же он… — Снова он… — Белый Волк вернулся.

Затем шепот перерос в гул. А потом кто-то, осмелев, выкрикнул его имя.

— Лео!

Толпа хлынула на мостовую. Люди выплескивались из переулков, из дверей таверн, из окон верхних этажей. Они не бежали — они текли, как река, запрудив широкую улицу, ведущую от ворот к центру города. Купцы бросали свои товары. Нищие, обычно скулящие о подаянии, поднимались на ноги, забыв о своих костылях.

Лео шел сквозь них, как ледокол сквозь весенний лед. Он не поднимал головы, глядя прямо перед собой, на булыжники мостовой. Он знал этот ритуал. Знал их лица. Вот пекарь, у которого он вчера купил черствую краюху. Вот шлюха из «Пьяной русалки», которая строила ему глазки перед уходом. Вот мальчишка-оборванец, который всегда норовит срезать кошельки у ротозеев. Сейчас их лица были чисты. На них не было ни жадности, ни похоти, ни воровства. Только первобытный, животный восторг.

— Тролля притащил! Мать честная, какого же он размера! — орал кто-то прямо над ухом, но Лео даже не моргнул. — Глаза! Вы видели его глаза? Лед! Чистый лед!

Лео на секунду скосил взгляд. Да, его глаза. Карие, почти желтые радужки, окруженные сеткой лопнувших сосудов — профессиональная болезнь тех, кто смотрит на снежные пустоши без защитных линз. Но сейчас, в полумраке ворот, отражая свет факелов, они действительно казались кусками мутного, древнего льда. И в них не было триумфа. Была только бесконечная, выматывающая усталость.

Цепь натянулась. Туша тролля зацепилась за выбитый камень. Лео намотал звено на запястье, уперся ногами в брусчатку и рванул. Мышцы спины вздулись буграми под толстой меховой курткой. Раздался скрежет камня о кость. Туша сдвинулась на пол-локтя.

Толпа ахнула. Кто-то зааплодировал. Аплодисменты подхватили другие, и вот уже вся улица гремела овациями, отдаваясь эхом от каменных стен. В Лео полетел цветок. Какой-то дурак бросил под ноги монстру венок из зимних ягод. Цветок ударился о синий нарост на плече тролля и отлетел в грязь.

— В «Золотую кружку» его! — крикнули из толпы. — Ставлю серебро, что он вырежет сердце прямо на столе! — В Храм! Пусть жрецы благословят сталь, убившую такую тварь! — К герцогу! Немедленно к герцогу!

Лео проигнорировал всех. Его путь лежал не в храм, не в замок и не в пьяную таверну. Его путь лежал в Гильдию.

Улица начала забирать вверх. Нельвия строилась на холмах, и Гильдия Охотников за Головами располагалась на самом высоком — Каменном Зубе. Чтобы добраться туда, нужно было пройти через Нижний город, где запах нечистот смешивался с ароматом свежего хлеба, миновать Торговый квартал и начать тяжелый подъем по Старой Лестнице.

С каждым шагом толпа редела. Восторг толпы — ресурс быстро истощаемый. Зевакам было любопытно поглазеть на монстра у ворот, но тащиться за ним два километра в гору по морозу желающих было немного. К тому моменту, когда Лео выбрался из лабиринта узких улочек Нижнего города, за ним следовала лишь небольшая группа самых преданных — в основном такие же, как он, помятые мужики в шрамах, да пара уличных мальчишек, надеявшихся на подачку.

Лео остановился, чтобы перевести дух. Он отпустил цепь и уперся руками в колени. Легкие горели. Воздух, врываясь в горло, царапал его острыми ледяными иглами. Он сплюнул. На снегу осталась темная капля. Кровь. Не тролля — его собственная. От напряжения лопнул сосуд в десне.

— Эй, Волк! — окликнул его старый наемник по кличке Ржавый, опираясь на зазубренный фальшион. — Неужто сам завалил? Не поверю, пока не увижу, как ты его рубил.

Лео выпрямился. Боль в пояснице прострелила до самого затылка. Он посмотрел на Ржавого. Не зло, не свысока. Просто посмотрел. И старый наемник, переживший три осады Нельвии, вдруг нашел что-то очень интересное у себя под ногами. — Сам, — коротко бросил Лео и снова взялся за цепь.

Старая Лестница была испытанием даже для здоровых. Двести семьдесят три ступени, вырубленные прямо в скале, скользкие от наледи и нечистот. Лео шел по ним, считая про себя. Это помогало не думать о боли. Раз. Туша содрогается, когда цепь натягивается на повороте. Два. Левое колено хрустит, принимая вес тела. Три. Сердце бьет в ребра, как в барабан.

Мальчишки отстали на середине подъема. Сверху, от массивных дубовых дверей Гильдии, обитых бронзовыми полосами, уже спускались люди.

Первым вышел мастер-наставник Горан. Огромный, как медведь, с абсолютно лысой головой, на которой мороз выбелил остатки щетины. Он был одет не в броню, а в простую стеганую куртку, заляпанную чернилами. В руках он держал не оружие, а счеты.

Горан остановился на верхней ступени, перегородив собой проход. Он молча смотрел, как Лео, пошатываясь, преодолевает последние метры.

Лео дотащил тролля до площадки перед дверями и вбил стальной клин цепи в специальную выемку в брусчатке. Звяк металла в наступившей тишине прозвучал как удар колокола.

— Сорок шестой уровень, — хрипло сказал Лео, не здороваясь. — Самец. Взрослый. Вес около трех тысяч фунтов. Повреждения: правый глаз выбит, левая передняя лапа сломана в предплечье, но это сделал я уже после смерти, когда вязал. Смерть — точный удар клевцом в основание черепа. Разрыв спинного мозга.

Горан перевел взгляд с туши на лицо Лео. На лице мастера не отразилось ни удивления, ни восхищения. Только легкая тень раздражения. — Ты опоздал на три дня, — сказал Горан. — Контракт на северные пустоши закрывается в полдень вчерашнего дня.

Толпа, собравшаяся на площади, возмущенно загудела. Кто-то выкрикнул, что это произвол.

Лео усмехнулся. Уголки его губ потрескались от мороза, и усмешка выглядела как гримаса боли. — Контракт на патрулирование пустошей — да, — согласился он. — Но в приложении к контракту, параграф четырнадцать, пункт «б», указано: «За каждую подтвержденную голову монстра, превышающую сороковой уровень опасности, выплачивается премия в размере ста золотых империалов, вне зависимости от сроков патрулирования, при условии доставки образца в анатомический зал Гильдии».

Горан моргнул. Его массивная челюсть чуть дрогнула. Он не любил, когда наемники знали устав лучше него.

— Ты притащил падаль, — буркнул мастер, кивая на посиневшую кожу тролля. — Она начала разлагаться. Вес потерян. Комиссия снизит цену на пятнадцать процентов за порчу материала.

— Я бросил северное святилище три дня назад, — ровно ответил Лео. — Тролль был свежим, когда я проломил ему череп. То, что он замерз в камень и не воняет — это проблема вашего подвала, а не моего маршрута. Я тащил его на себе от самых Врат Ветров. Если бы я оставил его там, через неделю от него бы остались только обглоданные волками кости, и вы не получили бы ничего. Снимайте свои пятнадцать процентов, мастер. Я хочу получить свои деньги.

Горан долго смотрел на него. В ледяных глазах Лео не было ни мольбы, ни страха. Только цифры. Сто золотых за голову. Пятьдесят за глаза. Двадцать за желчный пузырь. Десять за когти. Математика выживания.

— Открыть анатомический зал, — бросил Горан через плечо. — И ворота на площадь. Мне не нужны зеваки, когда мы будем снимать шкуру.

Двое младших писцов, одетых в серые мантии Гильдии, бросились исполнять приказание. Тяжелые двери распахнулись, обдав Лео волной теплого, пахнущего кровью, спиртом и формалином воздуха.

Внутри Гильдия пахла иначе, чем снаружи. Снаружи пахло жизнью — грязью, потом, страхом и надеждой. Внутри пахла смерть. Аккуратная, каталогизированная, разложенная по полкам смерть.

Лео вошел в главный зал. Его сапоги оставляли грязные следы на мраморном полу. Он прошел мимо витрин, где в растворе плавали глаза василисков, мимо стеллажей с черепами мантикор, мимо карт, утыканных разноцветными иглами.

Он рухнул на дубовую скамью у огромного, еще теплого камина. Огонь лизнул промерзшую кожу сапог. По телу прошла первая волна жара, от которой едва не вывернуло наизнанку. Переход от смертельного холода к теплу — самое тяжелое испытание для охотника.

— Воды, — бросил Лео в пространство.

Рядом тут же возник один из писцов со стеклянным кувшином. Лео вырвал его из рук парня и осушил в три глотка. Зубы заломило от ледяной воды.

В зал, облаченные в кожаные фартуки, вошли анатомы. Четверо крепких мужиков с пилами и крючьями. Они остановились над тушей тролля, оценивая фронт работ. Один из них, самый молодой, неуверенно ткнул монстра крюком в брюхо.

— Мастер Лео, — подошел к нему Горан. Теперь в его голосе не было раздражения. Только сухой, деловой интерес. — Сорок шестой уровень. Это третий такой за год. — Второй, — поправил Лео, протягивая руки к огню. — Сорок седьмой был в марте. Его убил Северин. — Ах да. Тот, что лишился руки. — Тот, что лишился головы, — равнодушно уточнил Лео. — Руку он потерял позже, на гоблинах. Пил перед выходом.

Горан хмыкнул. Он достал из-за пазухи трубку, но раскуривать не стал — в зале с анатомическими образцами курить запрещалось под страхом увольнения. — Зачем тебе деньги, Волк? — спросил мастер, глядя в огонь поверх головы Лео. — Ты приносишь больше золота, чем весь остальной состав Гильдии вместе взятый. За прошлый год ты закрыл контрактов на две тысячи империалов. Ты мог бы купить себе баронство где-нибудь на Солнечном Берегу. Посадить виноград. Завести жену, которая бы стирала тебе портянки.

Лео медленно повернул голову. Его глаза, оттаявшие у огня, снова стали просто карими, человеческими. Но взгляд оставался тяжелым. — Чтобы что, Горан? — тихо спросил он. — Чтобы через год спиться от скуки? Чтобы меня зарезал какой-нибудь ревнивый булочник из-за моей хмурой рожи? Там, на севере… там все просто. Есть тварь. Есть ты. Кто-то из вас двоих перестает дышать. Мне нравится быть тем, кто продолжает дышать. А деньги… — он кивнул на тролля. — Деньги — это просто способ купить право не сдохнуть в следующий раз. Хорошая сталь стоит дорого. Хорошие эликсиры — еще дороже.

— А жизнь? — спросил Горан. — Сколько стоит просто жизнь?

Лео посмотрел на свои руки. Костяшки были сбиты в кровь и покрыты черной коркой — смесью тролльей крови и дорожной пыли. Под ногтями чернела грязь. — Жизнь ничего не стоит, мастер, — сказал он. — Она дается бесплатно. И забирают ее тоже бесплатно. Мы платим только за отсрочку.

В зал вошли счетчики с пергаментами. Началась долгая, унизительная процедура. Тролля подвесили за задние лапы на огромный блок. Анатомы взялись за ножи.

Лео сидел у огня, закрыв глаза, и слушал. Ш-ш-шхак — нож входит в синею кожу. Троллья шкура невероятно прочная, ее нужно пилить. Чвак — лезвие проходит через слой жира. Звяк — на каменный пол падает первый тяжелый мешок с камнями-накопителями из желудка твари. — Тридцать фунтов! — восторженно орет счетчик. — Камни четвертого класса! Плюс сорок золотых к сумме!

Лео не шевелился. Он знал, что к вечеру его доля составит сто восемьдесят три империала, сорок два серебряных и горсть меди. Огромные деньги.

Он думал о снеге. О том, как он воет в ущельях Врат Ветров. О том, как хрустит наст под ногами, когда ты идешь по следу. О том, как тихо становится в лесу, когда на тебя падает тень чего-то по-настоящему огромного.

— Эй, Волк! — голос Горана вырвал его из полузабытья. — Ты спишь?

Лео открыл глаза. Анатомы уже заканчивали. От трехтонной туши остались только кости, которые отправят на костяную муку, и голова, которую выставят в Зале Славы Гильдии.

— Держи, — Горан бросил на скамью рядом с Лео тяжелый кожаный кошель. — Считай.

Леог ловко поймал его. Пальцы, привыкшие к рукояти меча, сноровисто развязали тесемки. Он не стал высыпать золото на стол. Он просто взвесил кошель в руке, прислушиваясь к знакомому, успокаивающему звону.

— Здесь все, — сказал Горан. — И премия за глаза. Они у него оказались мутно-фиолетовыми. Редкий оттенок, алхимики дадут хорошую цену.

Лео затянул тесемки. — Я иду в «Сломанный клык», — сказал он, тяжело поднимаясь. Ноги затекли и теперь гудели. — Если Северин или Ржавый спросят, где их доля за патруль, скажи, что я оставил у тебя. Вычтешь за еду и выпивку. — Ты не останешься на взвешивание сердца? — удивился Горан. — Там почти пять фунтов чистого магического мускула. Это еще двадцать монет. — Оставь себе, — Лео накинул на плечи меховой плащ. — На выпивку в «Клыке» уйдет больше. Считай это чаевыми за то, что открыл ворота.

Он пошел к выходу, ступая по лужам крови и ошметкам синей плоти. Никто не пытался его остановить. В Гильдии знали: когда Волк возвращается с добычей, он сначала отдает долги Гильдии, потом платит за еду, а потом ему нужно побыть одному. Или не одному, но в месте, где стены обиты дубовыми панелями, а не человеческой глупостью.

Дверь за ним закрылась, отсекая теплый смрад анатомического зала. Лео снова оказался на улице. Снег в Нельвии по-прежнему падал с серого неба, смешиваясь с сажей. День клонился к вечеру. Зажигались первые магические фонари, заливая улицы тусклым оранжевым светом.

Лео поправил кошель на поясе. Он приятно оттягивал ремень, обещая неделю спокойствия. Неделю, когда не нужно будет жевать подмороженную вяленую конину. Неделю, когда можно спать на чистых простынях, не прислушиваясь к хрусту веток за пологом палатки.

Он глубоко вдохнул городской воздух. Пахло гарью, мокрым камнем и близкой оттепелью.

Праздник закончился. Восторг толпы остался за тяжелыми дверями Гильдии. Впереди была только усталость и темная, пахнущая кислым пивом пивная, где такие же, как он, убийцы чудовищ, будут хлопать его по плечу, требуя рассказать, как именно он проломил череп твари.

Лео надвинул капюшон на глаза и шагнул в сумерки. Он шел считать монеты, которые завтра снова обменяет на сталь, чтобы купить себе еще один день жизни. День, в котором снова придется убивать.

Глава 2. Награда и «Белая Чайка»

Улицы Нельвии к вечеру превращались в канализацию для человеческих пороков. Если утром город пах снегом, дымом и свежим хлебом, то с наступлением сумерек вонь нечистот, пролитого эля и дешевых благовоний становилась настолько плотной, что ее, казалось, можно было резать ножом. Лео любил это время. Оно было честным. Оно не пыталось казаться лучше, чем есть на самом деле.

Он шел по Кривому переулку, намеренно выбирая самые темные и узкие проходы. Здесь не патрулировала городская стража — у капитана стражи были свои договоренности с Гильдией, и охотников за головами в их рабочих кварталах не трогали. Здесь правила бал не буква закона, а вес кошелька и острота клинка.

Лео чувствовал на себе взгляды из подворотен. Мелкие душегубы, карманники и обдолканные дурью студенты Академии. Они чуяли золото так же безошибочно, как стервятники чуют падаль. Кожаный кошель на его поясе весил достаточно, чтобы купить небольшую таверну вместе со всеми шлюхами и бочками в подвале.

Один из них не выдержал. Тень отделилась от мокрой кирпичной стены. Слишком резко, слишком самоуверенно. В руке блеснуло дешевое железо — скорее всего, переделанный кухонный тесак. — Кошелек, — просипел грабитель, преграждая путь. Его дыхание пахло брагой и гнилыми зубами. — И плащ. Медленно.

Лео остановился. Он не положил руку на эфес фальшиона, висевшего за спиной. Он просто посмотрел на парня. Усталость, накопленная за неделю в снегах и час перетаскивания тролля, внезапно кристаллизовалась в нечто холодное и острое.

— У меня был тяжелый день, — ровным голосом сказал Лео. — Я убил снежного тролля сорок шестого уровня. Я тащил его тушу на цепи от Врат Ветров до Гильдии, пока мои ладони не стерлись до мяса. Я хочу выпить горячего вина и уснуть в тепле. Если ты сейчас не исчезнешь в той щели, из которой вылез, я заберу твой нож и вырежу им тебе язык. Просто чтобы ты перестал портить здешний воздух.

Грабитель на секунду опешил. Он ожидал страха, сопротивления или быстрой схватки. Он не ожидал монолога. Этого замешательства хватило. Лео сделал шаг вперед. Он не угрожал, не замахивался. Он просто шагнул, оказавшись в личном пространстве парня. Тот инстинктивно отшатнулся, поскользнулся на гнилых овощах и рухул в сточную канаву. Железо со звоном ударилось о камни.

Лео перешагнул через него и пошел дальше, даже не оглянувшись. Позади раздались торопливые, хлюпающие шаги — дружки неудачливого грабителя утаскивали его во тьму.

«Белая Чайка» стояла на стыке Кривого переулка и Аллеи Фонарщиков. Снаружи заведение выглядело как обычный доходный дом — три этажа темного кирпича, плотно закрытые ставни. Единственным отличием была медная вывеска, начищенная до неестественного блеска. На ней была изображена птица с неестественно длинной шеей и распростертыми крыльями. Работа местного пьяницы-кузнеца, который, по слухам, никогда в жизни не видел чаек, но зато отлично умел гнуть металл, пока был в запое.

Лео толкнул тяжелую дубовую дверь.

Его встретило тепло.

Оно ударило в лицо плотной, осязаемой волной. Жар от огромного очага в центре зала, тепло сотен свечей, дыхание десятков людей и запах… О, этот запах. Запах «Белой Чайки» был запахом абсолютной, ничем не замутненной свободы. Пахло жареным на вертеле поросенком, корицей, дорогим табаком из Южных колоний, духами «Слеза русалки» и женским телом.

Шум обрушился следом за теплом. Смех, звон бокалов, стук костей по деревянным столам, пьяные споры о политике герцога и, над всем этим — тягучая, надрывная мелодия лютни. Музыкант сидел на возвышении в углу, его пальцы летали по струнам, а лицо выражало такую вселенскую скорбь, словно он оплакивал гибель собственной души.

Как только Лео переступил порог, время для него замедлилось.

Первым его учуял вышибала — огромный, лысый детина по кличке Бочка, бывший легионер, потерявший левую руку при осаде Маренгра. Бочка не носил оружия. Ему оно было не нужно. Он стоял у стены, похожий на кусок скалы, и лениво жевал соломинку. Увидев Лео, он едва заметно кивнул.

Вторым его заметил хозяин. Мадам Элара.

Она не восседала на троне, как это любят показывать в дешевых пьесах. Она стояла за стойкой из красного дерева, протирая бокал белоснежным полотенцем. Элара была женщиной неопределенного возраста — ей могло быть и сорок, и шестьдесят. Ее лицо, не тронутое дешевой косметикой, хранило следы былой красоты, а в глазах цвета выдержанного виски плескался ум, способный разорить половину торгового сословия Нельвии, если бы она того захотела.

— Волк, — сказала она, и ее голос перекрыл половину шума в зале. — Ты пахнешь смертью и мокрой псиной.

Лео позволил себе тень улыбки. В «Белой Чайке» не было места титулам. Здесь не было «мастера Гильдии» или «графа ди Фальконе». Здесь был только ты. Твоя суть. — Тролль не псина, Элара. У него воняло изо рта.

Зал начал оборачиваться. Это происходило не сразу. Сначала замолкла лютня. Потом стихли споры за ближайшими столами. По цепочке, от стола к столу, пошла волна тишины. К моменту, когда Лео подошел к стойке, в «Белой Чайке» было слышно только, как трещат поленья в очаге и как за окном воет ветер.

Они не боялись его. В Нельвии, где человеческая жизнь стоила дешевле заточки, страх был плохой валютой. Они его уважали. Лео был их легендой. Не той, что рассказывают менестрели в сияющих залах герцога, приукрашивая подвиг и добавляя драконов. А настоящей. Легендой о парне, который выходит в ледяную пустошь, где замерзает даже спирт, и возвращается с золотом в кармане и чужой смертью на руках.

— Бочка, его стол, — бросила Элара, не глядя на вышибалу.

Бочка тут же вышел из тени и подошел к центральному столу — тому самому, что стоял на небольшом возвышении у самого очага, с лучшим обзором на дверь и лестницу наверх. За этим столом могли сидеть четверо, но сейчас он был девственно чист. Бочка смахнул невидимую пыль огромной ладонью.

— Садись, — сказала Элара. — Снимай свои смердящие доспехи. Марта!

Из боковой двери, ведущей на кухню, выпорхнула девушка. Совсем юная, лет восемнадцати, с копной огненно-рыжих волос и россыпью веснушек на курносом носу. Марта была новенькой. Лео не помнил ее — в прошлый свой визит, месяц назад, ее здесь не было. Она была одета в простое, но дорогое льняное платье цвета слоновой кости, которое выгодно подчеркивало фигуру, но не выглядело вульгарным.

Марта подбежала к Лео. В ее глазах не было привычной профессиональной похотливости, которую он привык видеть у девиц из дешевых борделей. Там было чистое, почти детское любопытство и… опаска. — Господин Лео, — пролепетала она, делая неуклюжий книксен. — Мадам Элара велела… она сказала, что вы захотите «Слезу Дракона», 912-го года. И что вам нужно горячее.

Лео стянул с головы капюшон. Обнажились его коротко стриженные, жесткие как проволока волосы, чуть тронутые сединой на висках, несмотря на его тридцать с небольшим лет. — Мадам Элара слишком хорошо меня знает, — он перевел взгляд на девушку. — Как твое имя? — Марта, господин. — Марта, сними с меня пояс. Только медленно. И не пытайся украсть нож, у него отравленное лезвие, а антидота на тебя не хватит.

Рыжая вспыхнула до корней волос, но руки не дрогнули. Она аккуратно, двумя пальчиками, взялась за тяжелую кожаную портупею. Лео развел руки, позволяя ей снять лямки. Пояс с фальшионом, кинжалами и кошелем лег на край стойки с глухим стуком.

Элара уже протягивала ему бокал.

Это была не стеклянная посуда. Это был тяжелый, граненый хрусталь, который стоил больше, чем годовая зарплата капитана городской стражи. Внутри плескалась густая, маслянистая жидкость темно-рубинового цвета. «Слеза Дракона». Вино, которое делают только в одном винограднике мира, на южных склонах Драконьего Хребта. Лоза растет на вулканическом пепле, а ягоды собирают голыми руками слепые монахи в ночь кровавой луны.

Лео взял бокал. Стекло обожгло пальцы холодом. Он вдохнул аромат. Ноты черной смородины, горького шоколада и чего-то неуловимо пряного, от чего голова начинала кружиться еще до первого глотка.

Он сделал глоток.

Вино растеклось по языку, выжигая вкус дорожной пыли, крови и талого снега. Оно было густым, как мед, и горячим, хотя бокал оставался ледяным. Лео закрыл глаза.

— Я скучала по твоему угрюмому лицу, Волк, — сказала Элара, наливая ему вторую порцию. — Гильдия прислала вестового. Говорят, ты разорил их подвал трофеев. — Я принес им достаточно костей, чтобы они могли перестать клянчить деньги у герцога, — Лео открыл глаза и посмотрел на Марту, которая все еще держала в руках его пояс. — Положи его на стул, девочка. И иди на кухню. Скажи повару, что я хочу мяса. Много мяса. С кровью. И печеный картофель с розмарином.

Марта кивнула, бросила на него последний, полный обожания взгляд и упорхнула.

Лео сел за стол. Бочка тут же поставил рядом с ним подсвечник на три свечи. Тени заплясали по грубому дереву столешницы.

Постепенно «Белая Чайка» снова начала гудеть. Музыка возобновилась, но теперь она была тише, фоном. Лео пил вино мелкими глотками, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах.

К нему начали подходить.

Сначала — Северин, его единственный напарник, с которым он ходил в пустоши чаще, чем с кем-либо еще. Лицо Северина напоминало старую карту — все в шрамах, один глаз искусственный, из дымчатого кварца. — Садись, старый хрыч, — Лео кивнул на свободный стул. — Выпей за мой счет. — За твой счет сегодня пьет вся Нельвия, — Северин тяжело опустился на стул. Он был без доспехов, в простой рубахе, но даже так занимал слишком много места. — Видел твою игрушку у Гильдии. Хороший был тролль. Жаль, мертвый. — Он сопротивлялся, — пожал плечами Лео. — Они всегда сопротивляются. В этом их главная ошибка.

Северин махнул рукой, и одна из девиц — не Марта, а опытная, пышногрудая Лили с татуировкой змеи на плече — принесла ему кружку темного пива.

Затем подтянулись остальные. Ржавый, который пытался заговорить с ним у ворот. Двое братьев-арбалетчиков, чьи лица были одинаково обезображены кислотой болотных троллей. Даже молодой щеголь из Золотой Сотни, сынок какого-то барона, который приходил в «Чайку» поиграть в опасную жизнь, осмелился кивнуть Лео.

Лео принимал их приветствия. Кивал, отвечал односложно. Он был центром этого круга, его тихим, смертоносным сердцем, но сам он чувствовал себя здесь зрителем. Он смотрел, как они пьют, как лапают девиц, как хвастаются шрамами. Он был одним из них, лучшим из них, но между ним и ими всегда стояла невидимая стена. Стена из белого снега Врат Ветров. Он видел то, что ломает людей за один день. Он смотрел в глаза смерти так долго, что перестал видеть в ней трагедию. Для него она была просто работой.

Марта вернулась с подносом.

Она с трудом удерживала тяжесть. Огромное деревянное блюдо, на котором возлежала половина зажаренного поросенка. Корочка была темно-золотой, хрустящей, и Лео почувствовал, как рот наполняется слюной. Рядом дымилась гора картофеля, политого растопленным маслом с зеленью.

— Мадам Элара сказала, что вы не едите овощи, — сказала Марта, ставя блюдо перед ним, — поэтому я принесла вместо салата маринованные сливы.

Лео посмотрел на нее. На ее дрожащие от тяжести руки. На то, как она старается держать спину прямо, подражая манерам Элары. — Спасибо, Марта, — сказал он.

Это было простое слово. Но в оглушающей тишине, которая снова на секунду воцарилась вокруг их стола, оно прозвучало как благословение. Девица просияла.

Лео взял нож. Не свой, отравленный, а обычный столовый нож с серебряной ручкой. Он вонзил его в бок поросенка. Хрустнула корочка. Брызнул сок. Лео отрезал огромный кусок, захватив и мясо, и тающий жир, и отправил его в рот.

Это был вкус жизни.

Он жевал медленно, осознанно, чувствуя, как животный белок и тепло возвращают силы его измученному телу. Вино «Слеза Дракона» идеально дополняло жирное мясо, смывая послевкусие.

— Расскажешь? — тихо спросил Северин, отхлебывая пиво.

Лео покачал головой. — Там нечего рассказывать, Север. Снег. Ветер. Тролль стоял над тушей мамонта. Он был тупым, но очень злым. Я зашел с подветренной стороны. Бросил крюк. Он дернулся, упал в расщелину и сломал лапу. Мне осталось только подойти и ударить. Три раза. — Три раза? — присвистнул Ржавый, прислушивавшийся к разговору. — Я слышал, их череп тверже гранита. — У основания, где шея соединяется с затылком, есть стык, — монотонно пояснил Лео, пережевывая картофель. — Если знать анатомию, туда можно пробить даже клевцом. Главное — не попасть по наростам. От них оружие отскакивает.

Он говорил это не для того, чтобы похвастаться. Он просто констатировал факты. Для него это не было подвигом. Это был разбор полетов.

Вино делало свое дело. Тепло от очага, тяжесть в желудке, мягкий свет свечей — все это размывало острые углы реальности. Лео почувствовал, как его веки тяжелеют. Впервые за неделю он был в безопасности. Ему не нужно было слушать вой ветра. Ему не нужно было проверять, не примерзла ли дверь палатки.

— Ты спишь на ходу, Волк, — сказала Элара, подходя к столу и забирая пустой бокал. — Вторая бутылка будет лишней. — Я не сплю, — возразил Лео, хотя его язык слегка заплетался. — Я экономлю силы. — Ты экономишь силы уже полчаса с закрытыми глазами.

Элара щелкнула пальцами. Марта, которая все это время крутилась неподалеку, тут же подбежала. — Отведи господина Лео в Лунный покой, — приказала Элара. — Набери ванну. Добавь масло кедра, он это любит. И не смей к нему лезть, пока он сам не попросит.

Марта покраснела, но снова кивнула. — Иди за мной, господин, — тихо сказала она.

Лео тяжело поднялся. Ноги, привыкшие к твердому насту, плохо слушались на ровном полу. Он кивнул Северину. — Не теряй завтра голову. — Ты тоже, Волк.

Лео пошел за Мартой. Они поднялись по широкой винтовой лестнице на второй этаж. Здесь ковры глушили шаги, а воздух был пропитан сандалом. Коридор освещался магическими лампами, дающими мягкий, не режущий глаза свет.

Марта остановилась у самой дальней двери. — Это Лунный покой, — прошептала она, поворачивая ключ в замке. — Мадам Элара держит его только для самых… особенных гостей.

Дверь открылась, и Лео замер на пороге.

Это была не комната. Это был дворец в миниатюре. Огромная кровать под балдахином из темно-синего бархата. Стены обиты шелком цвета грозового неба. Но главное — огромное, во всю стену, окно, выходящее во внутренний двор «Белой Чайки». Сейчас, ночью, оно было черным как смоль, но Лео знал: если отдернуть шторы, днем оттуда откроется вид на сад, где растут белые розы, которые цветут даже в заморозки.

В углу стояла медная ванна на львиных лапах. От нее поднимался густой пар.

— Я… я помогу вам раздеться, господин? — неуверенно спросила Марта, закрывая дверь изнутри.

Лео посмотрел на нее. На ее юное лицо, на котором читалась смесь страха и желания понравиться. Он вспомнил себя в ее возрасте. Грязного, злого мальчишку в порту, готового убить за кусок хлеба.

— Не сегодня, Марта, — мягко сказал он. — Ты хорошая девочка. Но сегодня я хочу просто сдохнуть. В смысле, уснуть.

Он бросил на кресло у камина свою куртку. Затем стянул через голову пропотевшую, задубевшую от пота и крови рубаху. Ткань затрещала.

Марта тихо ойкнула и отвернулась. — Простите, господин.

Лео посмотрел на свое отражение в начищенном серебряном подносе, стоявшем на комоде. Он не был похож на героя. Он был похож на кусок сырого мяса. Грудь и плечи покрывала сеть шрамов — белые, рваные полосы от когтей гарпий, темные пятна от ожогов саламандр, точечные следы от укусов ледяных пауков. Его тело было картой его долгов перед смертью. На левом боку красовался особенно уродливый шрам — там, где тролль в их прошлой вылазке почти достал его, вырвав кусок плоти.

Он был машиной для убийства. Биологическим оружием. И сейчас эта машина требовала техобслуживания.

Лео подошел к ванне и опустился в кипяток.

Ударило жаром. Он зашипел сквозь зубы, но не пошевелился. Горячая вода начала свою работу. Она вбирала в себя грязь Врат Ветров, холод пустошей и усталость. Кожа, белая как мрамор от вечного мороза, начала розоветь.

Марта, справившись с первым смущением, подошла с куском дорогого лавандового мыла и мочалкой. — Позвольте? — спросила она уже увереннее.

Лео кивнул.

Ее руки были нежными. Совсем не похожими на руки шлюх из дешевых заведений, которые трут тебя так, словно хотят содрать кожу вместе с грязью. Марта работала осторожно, боясь задеть шрамы. Она мыла его плечи, спину, волосы. Лео откинул голову на край ванны и закрыл глаза.

Это было самое опасное чувство в мире. Безопасность. В «Белой Чайке» его не могли убить. Здесь не было врагов, только собутыльники. Здесь не было контрактов, только золото, которое уже в кармане. Здесь о нем заботились.

Именно в такие моменты, когда тело расслаблялось в горячей воде, а разум тонул в сытой неге, к нему всегда приходили воспоминания. Те, которые он гнал от себя снегом и болью.

Лицо матери. Она умерла от чахотки, когда ему было семь. Он помнил только ее сухие, горячие ладони и запах трав. Лицо отца. Он не помнил его совсем. Только тяжелый сапог, выбивающий из-под него табуретку в портовом кабаке.

Лео тряхнул головой. Вода плеснула на пол. — С вами все в порядке? — встревоженно спросила Марта. — Песчинка в глаз попала, — солгал Лео. — Потри сильнее.

Она продолжила. Когда она закончила, Лео был чистым впервые за десять дней. — Полотенце, — прохрипел он.

Марта подала ему огромную пушистую простыню. Он выбрался из ванны, вода в которой стала серой от грязи. Вытерся. Кожа горела.

— Рубаху для сна, — сказал он.

Марта принесла ему тонкую льняную сорочку. Лео натянул ее. Ткань приятно холодила разгоряченное тело. — Теперь ты можешь идти, — сказал он. — Передай Эларе мою благодарность. И скажи, чтобы меня не будили до полудня, даже если начнется пожар или герцог решит штурмовать бордель.

— А если… — Марта замялась, теребя край фартука. — Если вы захотите… согреть постель? Я могу остаться.

Лео посмотрел на кровать. На белоснежные простыни, на гору подушек. Он представил, как ляжет туда сейчас. Как обнимет теплое, живое тело этой девочки. Как почувствует ее дыхание на своей груди.

Это было бы легко. Слишком легко.

Секс в «Белой Чайке» был частью терапии. Способом доказать себе, что ты еще жив, что кровь в твоих жилах течет не только для того, чтобы питать мышцы для удара. Но сегодня… сегодня он был слишком пуст. Физически он был истощен, но ментально — он был перегружен тишиной. После недели воя ветра оглушающая тишина роскошной спальни давила на барабанные перепонки.

— Не сегодня, Марта, — повторил он. — Ты слишком чистая для моей грязи. Иди.

Девушка присела в книксене. В ее глазах блеснули слезы обиды, но она была вышколена Эларой. Она не стала спорить. — Спокойной ночи, господин Лео.

Дверь закрылась. Щелкнул замок.

Лео остался один.

Он подошел к окну. За толстым стеклом бушевала метель. Снежинки бились о стекло, как обезумевшие мотыльки. Там, за этой стеной, была смерть. Там замерзали люди, там бродили твари, там кровь мгновенно превращалась в лед в ранах.

А здесь было тепло. Пахло кедром, лавандой и дорогим вином.

Лео задул свечи на комоде одну за другой. Комната погрузилась в полумрак, освещаемый только багровыми отблесками углей в камине.

Он дошел до кровати и рухнул на нее, не заботясь о том, что испачкает чистые простыни остатками дорожной пыли на ногах.

Он зарылся лицом в подушки. Они пахли чем-то цветочным и… безопасным.

«Это мой дом, — подумал он, проваливаясь в вязкую темноту сна. — Не стены. Не герцогский замок. Этот запах. Этот шум внизу. Это забвение. Это единственное место, где мне не нужно быть Лео. Где я могу просто перестать дышать на несколько часов, пока мое тело латает дыры, оставленные троллем».

Сон навалился мгновенно, тяжелый и черный, как зимняя ночь за окном. Но впервые за долгое время ему ничего не снилось. Ни ледяные пустоши, ни глаза умирающих товарищей, ни бездонная пасть снежного тролля.

Ему снилась только тишина. И это было самым страшным и самым желанным сном в его жизни.

Глава 3. Роза Дократ

Пробуждение было похоже на всплытие со дна ледяного озера.

Сначала вернулся слух. Где-то далеко, за толстым дубом двери и двойными рамами окна, перекликались уличные торговцы. Их голоса казались искаженными, словно он слышал их через толщу воды. Затем вернулось осязание. Тело ныло тупой, ноющей болью — не той, острой и свежей, что приходит после боя, а тяжелой, похмельной ломотой в каждой связке. Вино «Слеза Дракона» оказалось коварным: оно не било по голове, оно отравляло саму кровь, делая ее густой и тяжелой.

Лео открыл глаза.

Лунный покой купался в бледном, сером утреннем свете. Камин давно погас, и в комнате было прохладно. Простыни под ним смялись, храня тепло его тела, но воздух уже пах остывшим пеплом. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и первые несколько минут просто дышал, пытаясь соотнести себя с пространством.

Внизу, в общем зале «Белой Чайки», уже гудела жизнь. Звон посуды, обрывки смеха, басовитый хохот Бочки. Мир проснулся без него, и это было первым приятным чувством за утро — мир все еще существует, пока он спит.

Лео заставил себя сесть. Голова отозвалась вспышкой боли за глазницами. Он провел рукой по лицу. Щетина, отросшая за неделю в пустошах, царапнула латную перчатку. Он спал в одежде — в тонкой льняной сорочке, которую дала Марта.

На кресле у камина лежала его собственная одежда. Кто-то — видимо, расторопная служанка Элары — привел ее в относительный порядок. Кожаные штаны все еще хранили пятна тролльей крови, которые не брала никакая чистка, но куртка была вычищена от основной грязи, а кольчужные вставки тускло поблескивали, смазанные маслом.

Лео поднялся. Пол качнулся. Он ухватился за столбик балдахина, пережидая приступ тошноты. Вчера он позволил себе слишком много праздности. Праздность — это яд, который убивает быстрее, чем когти мантикоры, потому что расслабляет не мышцы, а волю.

Он оделся быстро, по-солдатски. Белье, штаны, тяжелая, пропахшая потом и дымом рубаха, сапоги. Когда он затягивал ремни портупеи, в комнату деликатно постучали.

— Войдите, — хрипло бросил Лео.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Марты. Увидев, что он уже на ногах, она облегченно выдохнула и проскользнула внутрь, неся поднос. — Мадам Элара сказала, что вы убьете любого, кто принесет вам вино до полудня, — сказала она, ставя поднос на столик. — Поэтому здесь только крепкий бульон, черный хлеб и чай из горных трав. С медом.

Лео посмотрел на нее. Девочка выглядела уставшей. Под глазами залегли тени — видимо, «Белая Чайка» работала до самого утра. Но она все равно улыбалась ему той самой, светлой и немного испуганной улыбкой. — Мудрая женщина, твоя хозяйка, — Лео взял кружку с бульоном. Горячая, соленая жидкость обожгла горло, но тут же принесла облегчение. — Как спина? — Бочка натер ее мазью, — Марта кивнула на огромную фигуру вышибалы, который, по всей видимости, всю ночь провел на стуле в коридоре, охраняя покой своего фаворита. — Сказал, что если вы не придете в себя к обеду, он принесет вас вниз на плече.

Лео усмехнулся. Бульон творил чудеса. Туман в голове начал рассеиваться, уступая место привычной, холодной ясности. — Передай Эларе, что ее бульон спас Нельвию от разрушения. Иди, Марта. Тебе нужно спать.

Девушка снова присела в книксене и вышла, оставив его наедине с едой и тишиной.

Лео доел хлеб, вытер рот рукавом и подошел к окну. Он отдернул тяжелую штору.

Нельвия встречала его серым, низким небом. Снег прекратился, но город был укрыт плотным, влажным одеялом тумана. Площадь перед «Белой Чайкой» казалась дном мутного озера. Очертания зданий расплывались, колокольня Храма Двух Сестер торчала из белой мглы, как мачта затонувшего корабля.

Идеальная погода для того, чтобы исчезнуть. И идеальная погода для того, чтобы пойти за покупками.

Лео не любил прощаться с Эларой. Это всегда превращалось в сцену. Мадам начинала причитать, что он себя не бережет, совать ему в сумку какие-то мази или засахаренные орехи, а потом целовать в лоб на глазах у всей обслуги.

Поэтому он ушел по-волчьи.

Спустился по черной лестнице для слуг, прошел через кухню, где повара только начали рубить мясо для дневной смены, кивнул старому посудомою и вышел через заднюю дверь в глухой переулок, заваленный гнилыми ящиками.

Улица ударила его по лицу влажным холодом. Туман мгновенно осел на бороде и бровях мелкими каплями. Лео поднял воротник куртки и влился в утренний поток Нельвии.

Город начинал день. Туман скрадывал звуки, делая их ватными и далекими. Стук копыт по брусчатке, скрип телег молочников, крики чаек над рекой — все это сливалось в монотонный, убаюкивающий гул.

Лео шел к Торговым воротам. Его путь лежал через Нижний город, к лавке старого Хорста — лучшего оружейника по эту сторону от Солнечного Берега. Тролль стоил дорого, но снаряжение стоило дороже. Его старый фальшион, которым он рубил позвоночник твари, теперь годился только на переплавку — удар высосал из зачарованной стали всю магию, превратив лезвие в хрупкую жесть.

Он шел, погруженный в свои мысли, прикидывая в уме смету. Фальшион из метеоритного железа с руной «Вдовий плач» — сто пятьдесят империалов. Новые пластинчатые наручи с серебряной инкрустацией против кислотных ожогов — сорок. Ботинки с подогревом, если он снова решит сунуться в Врата Ветров до весны — двадцать.

Математика смерти успокаивала его лучше, чем молитва.

Площадь перед Гильдией Охотников была уже полна народа. Туман здесь казался чуть менее плотным — магические фонари на фасаде здания разгоняли его бледно-лиловым светом. Лео обходил толпу по краю, прижимаясь к стенам лавок. Ему не нужны были новые зеваки.

Он уже миновал здание Гильдии, когда его плечо столкнулось с чем-то мягким, но оказавшим неожиданное сопротивление.

Лео замер. Его тело сработало быстрее разума. Рука сама легла на рукоять кинжала, ноги встали в боевую стойку, готовясь перекатом уйти от удара.

Перед ним стояла женщина.

Она была одета в шелка цвета первого снега. Плотная, дорогая ткань, которую не брал ни уличный туман, ни дорожная грязь, ни время. Платье было скроено по последней столичной моде — с завышенной талией и глубоким, но приличествующим декольте, которое, однако, не скрывало, а лишь подчеркивало линию шеи и ключиц. На ее плечах лежала накидка из меха белого песца, настолько пушистого, что казалось, будто плечи женщины окутаны облаком.

Но Лео смотрел не на меха.

Он смотрел на ее лицо.

В серой мути туманного утра она сияла. Не так, как сияет золото или драгоценные камни. Она сияла, как может сиять только абсолютное, непререкаемое здоровье и богатство, помноженное на молодость. Кожа — фарфоровая, без единого изъяна, туго натянутая на высоких скулах. Губы — полные, естественного алого цвета, не знавшие сурового ветра. Глаза — огромные, цвета выдержанного коньяка, опушенные густыми черными ресницами.

Селия Дократ. Дочь графа Дократа, «Золотого Пудинга», как звали его за глаза купцы — самого богатого человека в Нельвии, монополиста на торговлю зерном и солью.

Селия стояла посреди грязной, покрытой навозом и талой жижей мостовой, и ее шелка оставались девственно чистыми. Вокруг нее образовалось пустое пространство. Толпа, только что гомонившая и толкавшаяся, инстинктивно расступилась, давая дорогу аристократии. Ее сопровождали двое. Первый — дородный мужчина в ливрее дома Дократов, с лицом, выражающим вечную скорбь о несовершенстве мира. Второй — тенью стоявший за ее левым плечом человек в сером плаще. Лео не видел его лица, но по тому, как тот стоял — с легким разворотом корпуса, позволяющим мгновенно выхватить скрытые клинки, — он узнал почерк Гильдии Убийц. Или, как их называли официально, «Теней Короны».

Селия смотрела на Лео.

В ее взгляде не было страха. Там, где любая другая благородная девица упала бы в обморок от одного вида его грязной куртки и шрамов, в глазах Селии плескался чистый, незамутненный восторг.

— Это вы, — выдохнула она, и ее голос прозвучал как звон хрустального колокольчика. — Охотник.

Лео медленно убрал руку с кинжала. Его пальцы, привыкшие к рукояти, неприятно заныли от пустоты. Он чуть склонил голову — минимальный, почти оскорбительный кивок, который полагался высокородным дамам по этикету. — Миледи, — его голос после бульона и сна звучал как скрежет камней.

— Я видела, как вы входили в город, — она сделала шаг к нему. Свита напряглась. Человек в сером плаще едва заметно качнулся вперед. — Вчера. С этим чудовищем. Говорят, вы убили его в одиночку.

— Гильдия подтверждает это, — сухо ответил Лео. Он не любил, когда на него смотрели как на диковинного зверя. Вчера в «Чайке» его уважали. Сейчас на него смотрели как на редкую, опасную игрушку.

— Вы ранены? — она вдруг нахмурилась, ее прекрасные глаза скользнули по его лицу, задержавшись на рассеченной брови, которая так и не зажила до конца после прошлой зимы. — У вас кровь.

Лео машинально коснулся брови. Под ногтем осталась старая, запекшаяся корка. — Это старая, миледи.

— Вам нужно к лекарю! — она всплеснула руками. Движение было настолько изящным и бесполезным, что Лео едва сдержал раздражение. — Мой отец… граф Дократ… он обязан вам жизнью. Если бы этот тролль прорвался к западным пастбищам, наши стада… О, это была бы катастрофа! Отец хочет наградить вас. Публично. Будет прием в Золотом зале. Музыка, герольды…

Лео смотрел на нее и чувствовал, как внутри поднимается глухая, тяжелая тоска. Он вспомнил вчерашний вечер. Тепло очага, вкус «Слезы Дракона», нежные руки Марты. И он вспомнил пустоши. Вой ветра. Одиночество, которое было острее любого клинка.

Между этими двумя мирами не было моста. Только пропасть.

— Благодарю за честь, миледи, — сказал он. Каждое слово давалось с трудом, словно он жевал стекло. — Но моя награда уже выписана казначеем Гильдии. Я не принимаю частных вознаграждений.

— Но это не вознаграждение! — в ее голосе зазвучали капризные нотки. — Это дань уважения! Мой отец — друг герцога! Ваше имя будет знать весь двор!

— Мой меч знает их спины, миледи, — отрезал Лео. — И на этом мы закончим. Прошу прощения.

Он начал обходить ее. Это было грубо. Это было нарушением всех мыслимых законов иерархии. Простолюдин, наемник, не имеет права поворачиваться спиной к дочери графа, пока она не отпустит его.

Но Лео не был просто наемником. Он был Лео. И он очень хотел есть, а потом купить новый меч.

Селия, однако, не собиралась отступать. Она шагнула вбок, преграждая ему путь. — Вы не понимаете, — сказала она уже тише, доверительно. — Я читала о вас. В «Вестнике Героики». Там писали, что вы вышли из трущоб. Что ваш отец был… — она запнулась, подбирая слово, — неблагородного происхождения.

— Мой отец был вором, — ровно сказал Лео. — Его повесили на Южных воротах, когда мне было восемь. Пропустите меня.

Селия отшатнулась, словно он ее ударил. На ее фарфоровых щеках вспыхнуло пятно румянца — то ли от стыда за свой вопрос, то ли от обиды на его прямоту.

Человек в сером плаще сделал еще один скользящий шаг. Теперь он был между Селией и Лео. — Охотник переходит границы, — произнес он. Голос у него был тихий, лишенный интонаций, как у змеи.

Лео посмотрел на «Тень». — Если «Тень Короны» сделает еще один шаг ко мне, — сказал Лео так, чтобы слышала только Селия, — я сломаю ему локоть, заберу его кинжал и перережу себе горло на глазах у всей площади. Скандал будет таким, что графу Дократу придется объяснять герцогу, почему его лучшая охрана убивает героев города. Пропустите.

Он не блефовал. Он говорил это с той же интонацией, с какой заказывал в таверне эль.

Серая «Тень» замерла. В его глазах, впервые за все время, мелькнуло что-то похожее на человеческую эмоцию — оценка угрозы. Он медленно, плавно отступил на полшага, возвращаясь в позицию охранника.

Селия смотрела на Лео широко раскрытыми глазами. В них больше не было восторга. Там был шок. И, как ни странно, еще больше восхищения. — Вы чудовище, — прошептала она.

— Я просто хочу позавтракать, миледи, — ответил Лео.

Он обошел ее, на этот раз не задев даже шелка ее платья. Он шагнул в туман, и через мгновение серый кокон Нельвии поглотил его.

Лео шел быстро, размашистым шагом человека, который привык мерить расстояния не улицами, а днями пути. Сердце стучало ровно. Руки больше не дрожали.

Селия Дократ. Роза Дократ, как ее называли в салонах. Самая завидная невеста Севера. Говорили, что за ней дают в приданое три провинции и серебряный рудник. Говорили, что она отказала уже пяти герцогам, потому что ждет «настоящей любви» из баллад.

Лео сплюнул в лужу. Баллады врут. В балладах герой целует принцессу и получает полцарства. В жизни, если охотник поцелует принцессу, ее отец спустит на него всех своих «Теней», а герцог лично подпишет указ о казни за оскорбление короны.

Миры не должны пересекаться. Его мир — это запах крови, звон стали и холод. Ее мир — это шелк, интриги и запах лаванды. Если волк зайдет в хрустальный дворец, он либо перебьет всю посуду, либо сам порежется до смерти.

Лео нырнул в арку, ведущую в Кузнечный квартал.

Туман здесь пах иначе — раскаленным углем, окалиной и кислым запахом пота. Звук изменился. Глухой гул площади сменился ритмичным, оглушительным звоном. Бам! Бам! Бам! — били молоты.

Лавка Хорста находилась в самом конце тупика, за литейной мастерской. У нее даже не было вывески. Все, кому нужно, знали, где живет старый Хорст. Остальные здесь не ходили — переулок был завален ржавыми цепями, бракованными доспехами и чанами с отработанным маслом.

Лео толкнул низкую дубовую дверь. В лицо ударил жар, как из пасти дракона.

Внутри царил полумрак. Единственным источником света был горн — огромная печь, в которой ревело белое пламя, магически усиленное. Искры летели во все стороны, освещая клубы дыма. В этом дыму, словно демон в своей кузнице, двигалась массивная фигура.

Хорст был огромен. Шириной плеч он мог поспорить с Бочкой, но если Бочка был просто большим человеком, то Хорст был горой мяса и мышц, закаленной в огне. Его лицо и грудь покрывали страшные ожоги — когда-то давно расплавленная бронза плеснула ему на грудь, и он отказался от услуг лекарей, позволив ранам зажить как попало.

— Явился, бродяга, — пророкотал Хорст, не оборачиваясь. Он держал огромными клещами раскаленный докрасна брусок стали и методично бил по нему молотом. — Я слышал, ты вчера устроил представление у ворот. Гильдия гудит. Говорят, ты притащил столько синей падали, что алхимики неделю будут варить из нее свои вонючие зелья.

— Здравствуй, Хорст, — Лео прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Жар горна приятно грел спину. — Мне нужен меч.

— Все вы приходите только за этим, — Хорст сунул брусок обратно в горн, поворошил угли длинной кочергой и только тогда повернулся. Его единственный целый глаз — второй был бельмом затянут белым бельмом — прищурился, осматривая Лео с головы до ног. — Опять сломал?

— Высосал, — поправил Лео. — Тролль. Сорок шестой. Пришлось бить в кость. Сталь не выдержала.

Хорст хмыкнул. Он подошел к огромному, заваленному хламом столу и выудил из-под кучи тряпок старый фальшион Лео. Лезвие действительно было покрыто сетью мелких трещин, словно стекло. — Я говорил тебе, волчонок, — пробасил кузнец, взвешивая оружие в руке. — Не покупай эту эльфийскую дрянь с их рунами. Руна «Вдовий плач» хороша для того, чтобы резать мягкое брюхо орка. Но когда ты бьешь по кости, магия делает металл хрупким. Он не хочет гнуться, он хочет лопнуть.

— Он весил три фунта, — сказал Лео. — И лежал в руке как влитой. — Потому что ты привык к нему! — рявкнул Хорст. — Ты привык к костылям!

Кузнец швырнул испорченный клинок в ящик с металлоломом. Грохот был оглушительным. — Садись, — Хорст кивнул на колченогий табурет. — Будем делать тебе новый язык.

Лео сел. Он любил смотреть, как работает Хорст. В этом было больше первобытной магии, чем во всех заклинаниях придворных магов герцога.

Хорст не стал спрашивать, чего Лео хочет. Он знал. За десять лет знакомства он выковал для Лео пять клинков. Он знал, что Лео нужен не парадный меч, а продолжение его руки.

Кузнец подошел к стойке в углу. Там, завернутые в промасленную кожу, лежали заготовки. — У меня есть хорошая крица, — бормотал Хорст, перебирая свертки. — Из болотного железа. Тяжелая, как совесть ростовщика. Но тебе она не пойдет, ты слишком быстр для нее. — Мне нужно что-то для скорости, — сказал Лео. — Но чтобы пробивало панцири. — Панцири… — Хорст фыркнул. — Ты теперь троллей рубишь. Тебе нужно что-то, что рубит камень.

Он вытащил один из свертков. Развернул кожу. На стол лег длинный, узкий клинок. Он был темно-серым, почти черным, с едва заметным волнистым рисунком дамасской стали. — Метеорит, — сказал Хорст, любовно проводя мозолистым пальцем по лезвию, не боясь порезаться. — Упал в Диких Землях год назад. Я купил его у кочевников за стадо овец и бочку вина. Чистое железо. Ни капли серы.

Лео взял клинок в руки. Рукояти еще не было, только хвостовик, но само лезвие… Оно было невероятно легким. Лео взмахнул им в воздухе. Никакого свиста. Клинок разрезал воздух абсолютно бесшумно, словно его и не было. — Сколько? — спросил Лео.

Хорст посмотрел на него своим единственным глазом. — Для тебя — сто сорок. И это я еще доплачиваю из своего кармана, потому что люблю тебя, как идиота-брата. Руны будешь ставить? — «Глубокий порез» и «Баланс», — сказал Лео. — Никаких «Плачей». Только физика. — Разумно, — кивнул Хорст. — К обеду будет готово. Руны начертает мой подмастерье, он у меня лучший в городе по боевой вязи. Что еще?

— Наручи. Пластина на левое предплечье. Старая треснула, когда я блокировал удар дубиной огров. И ботинки.

Следующий час они провели в дыму и звоне. Лео примерял стальные пластины, которые Хорст прикладывал к его рукам, стучал по ним молоточком, подгоняя по форме. Кузнец матерился, когда Лео морщился от жара раскаленного металла, но работал с ювелирной точностью.

— Твоя девка из «Чайки» вчера прибегала, — сказал Хорст, когда они перешли к обсуждению подошвы для ботинок. — Та рыжая. Марта. Принесла тебе пирог. Сказала, что ты ушел голодный.

Лео замер, пока кузнец затягивал ремни на его голени. — Принесла? — Я его съел, — ухмыльнулся Хорст, показывая редкие зубы. — Пирог был с олениной. Не сойти мне с этого места. Передам ей, что ты интересовался.

Лео ничего не ответил. Образ Селии Дократ в ее облаке из песца внезапно столкнулся в голове с образом Марты, несущей тяжелый поднос с бульоном по черной лестнице. Селия предлагала ему золото, славу и место при дворе. Вещи, которые были ему не нужны и которые могли его убить. Марта принесла ему еду, потому что беспокоилась. Вещь, которая не стоила ничего, но которая грела лучше, чем любой горн Хорста.

— Хорст, — сказал Лео. — Если кто-то будет спрашивать… из Верхнего города… не говори им, что я здесь.

Кузнец выпрямился, вытирая руки о кожаный фартук. Он посмотрел на Лео очень серьезно. — Верхний город не спускается в мою клоаку, волчонок, — сказал он. — А если и спустится, то встретит Бочку. А Бочка не умеет читать. Он умеет только считать до одного. Один — это количество ударов, после которых спрашивать перестают.

Лео кивнул. Он доверял Хорсту больше, чем собственной тени.

Они закончили с мерками. Лео оставил у кузнеца задаток — пятьдесят империалов. Золото перекочевало из его кошеля в тяжелый железный сундук Хорста с глухим, удовлетворяющим звоном.

— Иди, погрейся, — Хорст кивнул на лавку у стены. — Я начну ковать. Если будешь сидеть тихо, может быть, дам тебе подуть в мехи.

Лео уселся на лавку. Он вытянул ноги. Тело, наконец-то согретое жаром кузницы, начало расслабляться. Он смотрел, как Хорст раздувает горн. Пламя загудело, превращаясь в ослепительный столб.

Снаружи все еще был туман. Где-то там, в Верхнем городе, в мраморном дворце, Селия Дократ, наверное, рассказывала отцу о своей встрече с дикарем. О его шрамах, о его холодных глазах и о том, как он посмел отвернуться от ее богатства.

Лео закрыл глаза. Ему не нужны были их шелка. Ему не нужны были их приемы. Ему нужен был меч, который не ломается о череп тролля. И место, где пахнет кедром и лавандой, но где он может спать один, не опасаясь, что утром его превратят в чучело для украшения гостиной.

«Белая Чайка» была его домом. А Нельвия — его клеткой. И сегодня он собирался купить себе самый крепкий замок, чтобы Золотой Пудинг и его Роза не смогли вломиться внутрь.

Он просидел у горна до полудня, слушая песню металла и чувствуя, как медленно, но верно возвращается к жизни.

Глава 4. Осада вниманием

Нельвия умела переваривать новости быстрее, чем трактирщик переваривает вчерашнее мясо в сегодняшнюю похлебку. К полудню, когда Лео вышел из душной кузницы Хорста, сжимая в руках завернутый в промасленную кожу новый фальшион, город уже гудел.

История о столкновении на площади обросла рогами, копытами и крыльями. К тому моменту, как Лео пересек Торговый квартал, он услышал три версии событий. Согласно первой, он швырнул дочь графа в грязную лужу, чтобы спасти упавшего голубя. Согласно второй, он отказался от руки принцессы, заявив, что предпочитает спать с медведями. Согласно третьей, Селия Дократ сама напала на него, приняв за разбойника, и он благородно пощадил ее, лишь слегка опалив бровь взглядом.

Лео игнорировал шепотки. Он шел сквозь толпу, как таран сквозь частокол. Его плечи, привыкшие носить тяжелую броню, раздвигали зевак без видимых усилий. Он чувствовал на себе взгляды — любопытные, испуганные, завистливые.

Он направлялся в квартал Алхимиков. Если Хорст выковал ему клыки, то старый Исаак должен был снабдить его ядом.

Квартал Алхимиков пах иначе, чем весь остальной город. Здесь не было вони нечистот. Здесь пахло жженым сахаром, тухлыми яйцами, сушеными жабами и озоном. Из труб приземистых домов валил разноцветный дым: лиловый, ядовито-зеленый и тревожно-оранжевый.

Лавка Исаака «Капля и Прах» находилась в тупике, куда не заглядывало солнце. Дверь была обвешана десятками колокольчиков разного размера, которые должны были отпугивать злых духов, но на деле просто сводили с ума любого входящего какофонией.

Лео толкнул дверь. Звон оглушил его. — Если это опять стража за налогами, я уже все спустил в канализацию! — раздался из глубины лавки скрипучий, как несмазанная гильотина, голос. — Это я, Исаак, — бросил Лео, переступая через порог, заваленный пустыми ящиками.

Внутри царил полумрак. Сотни склянок, банок и колб стояли на полках от пола до потолка. В одних плавали заспиртованные эмбрионы невиданных тварей, в других светились грибы, в третьих медленно гнили чьи-то сердца.

Исаак выполз из-за стойки, напоминающей алтарь безумного бога. Старик был горбат, лыс, а его нос был настолько красным и бугристым, что казался отдельным живым существом, присосавшимся к лицу. — Лео! — просиял Исаак, обнажая три оставшихся желтых зуба. — Я слышал, ты убил большую синюю лягушку! Поздравляю! — Это был тролль, Исаак. И он почти убил меня. — Детали, детали, — старик отмахнулся сухой лапкой. — Главное, что ты принес Гильдии мясо, а мне — надежду на новый заказ. Тебе нужен «Поцелуй бездны»? У меня как раз дозрела партия на слезах девственниц. Правда, девственницы были уже не очень молоды, но какая разница для химии?

— Мне нужно противоядие от паучьего нейротоксина, — Лео положил на стойку пять золотых монет. — И три флакона «Слез саламандры». Концентрация максимальная.

Исаак сгреб золото, попробовал его на зуб и сунул куда-то в недра своего грязного фартука. — Саламандра нынче дорога, — проскрипел он. — Жара мало. Духи огня бастуют. — Исаак, — Лео оперся руками о стойку, нависая над стариком. — Не испытывай мое терпение. У меня был тяжелый день.

Старик поежился. Он знал, что терпение Лео заканчивается там, где начинаются попытки его обсчитать. — Будет тебе саламандра, — буркнул алхимик и заковылял в заднюю комнату, бормоча под нос проклятия в адрес профсоюза огненных элементалей.

Лео остался один. Он обвел взглядом полки. Его взгляд зацепился за одну из колб. Внутри, в растворе, плавал глаз. Огромный, размером с кулак, с вертикальным зрачком и радужкой цвета расплавленного золота. — Что это? — спросил Лео, когда Исаак вернулся с флаконами.

Исаак проследил за его взглядом и хмыкнул. — Привезли сегодня утром. Из Южных пустошей. Глаз мантикоры-альбиноса. Редкая дрянь. Стоит как половина твоего тролля. — Кому он нужен? — А вот это забавно, — Исаак протер колбу грязной тряпкой, хотя прозрачнее она от этого не стала. — За ним приходил посыльный от дома Дократ. Сказал, что граф собирает коллекцию редких ядов. Будто бы глаз этой твари выделяет токсин, который заставляет кровь кипеть в жилах за три удара сердца.

Лео замер. Рука, тянувшаяся к флакону с противоядием, застыла в воздухе. Дом Дократ. Селия. Совпадение? В Нельвии не бывает совпадений, когда речь идет о больших деньгах.

— Он купил его? — спросил Лео. — Нет, — Исаак злорадно ухмыльнулся. — Я запросил двести империалов. Посыльный чуть в обморок не упал. Сказал, что граф не давал санкции на такую сумму. Уполз жаловаться.

Лео взял свои флаконы. Поблагодарил старика коротким кивком и вышел. Колокольчики над дверью снова взвыли похоронную песнь.

Теперь пазл начал складываться. Селия на площади. Селия, предлагающая приемы. И Селия, посылающая слуг за глазом мантикоры. Это не было просто увлечением дикарем. Это был интерес коллекционера. Дочь «Золотого Пудинга» привыкла получать то, что хочет. А если вещь не продается, она берет ее осадой.

Лео решил проверить свою теорию. Вместо того чтобы вернуться в «Белую Чайку» через трущобы, он пошел по главной улице — Проспекту Героев.

Он прошел ровно сто шагов.

У витрины ювелирной лавки, где обычно выставляли безвкусные золотые цепи для нуворишей, стояла карета. Не просто карета, а произведение столярного и позолотного искусства. Черное дерево, дверцы, инкрустированные перламутром, герб Дократов на дверце — три мешка с золотом, пронзенные серебряной розой.

И рядом с каретой, делая вид, что ее крайне интересует цена бриллиантовой броши в виде жабы, стояла Селия.

На этот раз она была в платье цвета бургундского вина. Оно облегало ее фигуру так, словно было нарисовано прямо на коже. Капюшон из того же бархата был наброшен на голову, но не скрывал лица. Она стояла в окружении всего двух слуг — того же человека в сером (который сейчас делал вид, что он просто случайный прохожий) и девушки-компаньонки.

Лео сжал челюсти. Он хотел пройти мимо. Просто пройти, глядя прямо перед собой, как он делал это всегда.

Но Селия обернулась.

Их взгляды встретились. Она не улыбнулась. Она просто смотрела на него своими огромными коньячными глазами, и в них читался вызов.

Лео остановился. Он не кланялся дважды за день.

Селия что-то сказала своей компаньонке. Та кивнула и поспешила к ювелирной лавке. Селия же, игнорируя правила передвижения благородных дам по улице (которые подразумевали, что дама должна ждать, пока ее не заметят), пошла прямо к Лео.

— Охотник, — произнесла она, когда между ними осталось три шага.

— Миледи, — Лео склонил голову ровно настолько, чтобы это не выглядело как полное игнорирование, но и не давало повода для фамильярности.

— Я ждала вас, — сказала она. — Нельвия — большой город, — ответил Лео. — Трудно в нем кого-то не встретить, если постоянно стоять на главной улице.

Селия проигнорировала сарказм. — Я говорила с отцом. Он настаивает на официальном приеме. — Мое почтение графу, — Лео сделал попытку обойти ее.

Селия шагнула вбок, снова преграждая путь. На этот раз она была быстрее. — Вы грубиян, — сказала она, и в ее голосе не было обиды. Только констатация факта. — Я реалист, миледи. — Вы боитесь, — она прищурилась. — Вы боитесь дворца. Боитесь, что там ваши шрамы и манеры будут смотреться нелепо.

Лео посмотрел на нее сверху вниз. Он возвышался над ней как скала над лодкой. — Я не боюсь, миледи. Мне просто плевать. У меня есть контракт. Завтра на рассвете я ухожу на Топи за болотной гидрой. У нее восемь шей, и она очень не любит, когда ее беспокоят. Это требует концентрации.

— Гидра подождет, — Селия улыбнулась. Это была красивая, но хищная улыбка. — Я читала бестиарии. Гидры не ходят на приемы. А вы — человек. Вам нужно спать, есть и тратить деньги. — Я трачу их у Хорста и Исаака. Они не задают лишних вопросов.

— А я задам, — она понизила голос до шепота. — Почему вы живете в борделе, Лео?

Удар попал в цель. Не потому, что это было оскорбительно, а потому, что это было правдой, сказанной вслух.

— Потому что там пахнет жизнью, — процедил Лео. — А от вас, миледи, пахнет духами и смертью. Я не знаю, что из этого хуже.

Он обошел ее. На этот раз она не стала его останавливать физически. — Вы придете, — бросила она ему в спину. — Потому что я купила вам подарок. И вы не сможете отказаться от него, не оскорбив дарителя. А оскорбление дочери графа — это путь на плаху.

Лео не обернулся. Он лишь поднял руку в прощальном жесте, который можно было трактовать как угодно, и скрылся в переулке.

Он ворвался в «Белую Чайку» как ураган.

Элара стояла за стойкой, протирая те же бокалы, что и вчера. Казалось, время в этом заведении застыло. — Бочку ко мне, — бросил Лео, падая на свой привычный стул.

Элара молча налила ему воды.

Бочка появился через минуту. Он двигался бесшумно для своих габаритов. — Проблемы, Волк? — пророкотал он. — Возможно, — Лео залпом выпил воду. — Мне нужно, чтобы ты кое-кого не пустил. — Кого? — Любого, кто спросит Лео из дома Дократ. Любого в сером плаще. Любого, кто пахнет лавандой дороже, чем стоит весь этот квартал.

Бочка нахмурился. Его единственный здоровый глаз моргнул. — Дократ? Золотой Пудинг? Волк, если я ударю его человека, герцог снимет с меня шкуру. — Не бей, — Лео поднял глаза на вышибалу. — Просто не пускай. Скажи, что меня нет. Скажи, что я умер. Скажи, что я уехал жениться на гидре. Что угодно. «Белая Чайка» — моя нора. Если они прорвутся сюда, у меня не останется места, где я могу дышать.

Бочка долго смотрел на него. Потом медленно, очень медленно кивнул. — Понял, Волк. Нора будет закрыта.

Лео кивнул в ответ. Он встал. — Я иду спать. Разбуди меня через двенадцать часов. Если кто-то прорвется — ори.

Он поднялся в Лунный покой. Запер дверь на засов. Но сон не шел.

Слова Селии крутились в голове. «Я купила вам подарок». Лео знал этот тип людей. Скучающие хищники. Они коллекционируют людей, как другие коллекционируют монеты. Он был для нее редким, опасным экземпляром. «Дикий зверь из трущоб, укрощенный моей красотой». Она наверняка уже придумала название для главы в своих дневниках.

Он пролежал без сна до глубокой ночи.

Утро выдалось морозным и ясным.

Лео вышел из «Белой Чайки» задолго до рассвета. На нем была походная одежда: стеганый поддоспешник, кожаные штаны, теплый плащ с капюшоном. За спиной — новая перевязь.

Он шел к Южным воротам. Топи начинались сразу за городской чертой. Болотная гидра была целью его контракта. Опасная, мерзкая тварь, чей яд разъедал сталь. Идеальный повод, чтобы исчезнуть из города на неделю.

Он прошел половину пути до ворот, когда услышал стук копыт.

Не тяжелый галоп боевой кавалерии. А ритчный, уверенный цокот дорогих породистых лошадей, запряженных в закрытую карету.

Лео не стал оборачиваться. Он просто сошел с дороги в сугроб, пропуская кортеж. Карета поравнялась с ним. Она остановилась. Дверца открылась.

Селия Дократ сидела внутри. Внутри кареты было тепло, горел магический светильник, пахло сандалом. Она была в дорожном костюме из мягкой кожи и соболиного меха.

— Я знала, что вы пойдете этой дорогой, — сказала она. — Топи — единственное место, где вы можете спрятаться от меня.

— Я не прячусь, — Лео остался стоять в снегу. — Я иду работать.

— Я еду с вами, — просто сказала она.

Лео моргнул. — Что? — Мой отец предоставил мне эскорт. Мы едем в загородное поместье. Оно как раз по пути к Топям. Я подумала, что по дороге мы могли бы… поговорить.

Человек в сером плаще, сидевший на козлах рядом с кучером, даже не шелохнулся. Но Лео чувствовал его напряжение даже отсюда.

— Миледи, — голос Лео стал опасно тихим. — Если вы сделаете еще шаг из этой кареты, я подам официальную жалобу в Гильдию и герцогу о преследовании. А затем я сломаю ногу вашему кучеру. Вы не доедете до поместья. Вы вернетесь в город в телеге с навозом. Выбор за вами.

Селия смотрела на него, не мигая. Ее лицо, обычно такое живое и подвижное, стало похожим на маску. — Вы не посмеете. — Попробуйте меня, — Лео положил руку на эфес нового фальшиона. Он еще не был зачарован, но сталь Хорста была острой.

Повисла тишина. Было слышно только, как фыркают лошади и как где-то вдалеке кричит ворон.

Селия сглотнула. Впервые за все время их знакомства в ее глазах мелькнул настоящий, неподдельный страх. — Вы… вы чудовище, — повторила она вчерашнее слово, но теперь в нем не было восторга. Только холод. — Именно, — кивнул Лео. — Закройте дверь, Роза.

Она дернулась, как от пощечины. «Роза». Он никогда не называл ее по имени. Дверца кареты захлопнулась с таким звуком, словно захлопнулась крышка гроба.

Кучер хлестнул лошадей. Карета рванула с места, обдав Лео облаком ледяной крошки. Лео стоял в сугробе и смотрел ей вслед, пока огни кареты не растворились в утренней дымке.

Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал себя грязным. Он выбрался на дорогу, отряхнул плащ и пошел дальше.

Топи встретили его туманом и запахом гнили.

Лео шел по едва заметной тропе, проверяя шестом почву перед каждым шагом. Топи были опасны не только гидрами. Они были опасны сами по себе. Трясина могла разверзнуться под ногами в любой момент.

Он нашел логово гидры к полудню. Болото здесь пузырилось, источая зловонный газ. Из черной воды поднимались восемь толстых, покрытых слизью шей. На каждой — голова размером с бочку, полная игольчатых зубов.

Тварь спала. Лео достал из сумки сверток. Развернул промасленную кожу. Новый фальшион Хорста. Он был прекрасен. Идеальный баланс, черное лезвие, которое, казалось, поглощало свет. Лео достал его из ножен. Сталь издала низкий, певучий звук.

Он не стал будить тварь криком. Он не был наемником из дешевых пьес. Он был охотником. Он обошел логово по дуге, заходя против ветра. Взял один из флаконов Исаака — «Слезу саламандры».

Гидра проснулась, когда Лео метнул флакон. Стекло разбилось о чешуйчатую спину центральной головы. Огонь вспыхнул мгновенно. Не просто пламя — это была алхимическая реакция. Слизь на спине твари вспыхнула, как масло. Гидра взревела. Восемь пастей исторгли звук, от которого с деревьев посыпались мертвые листья.

Тварь ринулась на него. Лео не стал пятиться. Он шагнул вперед, подныривая под первую атаку. Его движения были плавными, текучими. Он танцевал на кочках, которые уходили под воду, используя инерцию собственного тела.

Фальшион Хорста пел. Первый удар — срублена крайняя левая голова. Лезвие прошло сквозь чешую, мышцы и кость, не встретив сопротивления. Гидра взвыла. Шея дернулась, из обрубка хлынул фонтан черной крови.

Остальные головы ударили одновременно. Лео бросился на землю, перекатился через плечо, уходя от зубов, которые сомкнулись там, где он только что стоял.

Он вскочил. Ударил снизу вверх, под нижнюю челюсть другой головы. Сталь вошла в мясо по самую рукоять. Лео провернул клинок, разрывая связки. Голова повисла на лоскуте кожи.

Бой длился вечность и несколько минут. Лео двигался на пределе человеческих возможностей. Его мышцы горели. Пот заливал глаза. Он использовал каждый урок, полученный в грязи и крови. Он не просто рубил — он убивал.

Когда упала шестая голова, тварь начала отступать, пытаясь уползти вглубь болота. Лео был покрыт слизью и кровью с головы до ног. Его плащ превратился в лохмотья. Но в руках он держал целый фальшион.

Седьмой удар. Восьмой.

Тишина. Только хлюпанье пузырей газа в черной воде. Лео стоял посреди болота, тяжело дыша. Он посмотрел на меч. Ни единой зазубрины. Сталь Хорста выдержала. Он вытер лезвие о чешую мертвой твари и убрал в ножны. Он победил. Он выполнил контракт.

Но когда он брел обратно через Топи, к городу, к «Белой Чайке», к своей норе, он знал, что осада не закончена.

Селия Дократ была из тех, кто не принимает отказов. Она увидела в его глазах что-то, чего не было в глазах ее придворных кавалеров. Что-то настоящее. И она не успокоится, пока не посадит этот дикий цветок в свою золотую вазу. А Лео знал, что дикие цветы вянут в неволе. Либо от тоски, либо от яда, который заботливые хозяева подливают в воду, чтобы сохранить их красоту навсегда.

Глава 5. Элира из таверны

Болотная вонь въелась в кожу намертво. Даже после того, как Лео сбросил с себя лохмотья, оставшиеся от плаща, и трижды вымылся в «Белой Чайке» жесткой мочалкой, ему казалось, что запах гнили и тухлых яиц просочился под ребра и теперь исходит изнутри. Элара ворчала, что он отравляет воздух ее заведения, и выставила на его стол кувшин с уксусом для растирания — единственное средство, способное хоть немного перебить амбре Топей.

Золото за гидру звенело в кошеле приятно, но радости не приносило. Лео сидел в своем углу у камина, пил разбавленное вино и чувствовал себя загнанным зверем. Селия Дократ была хуже любой гидры. Гидра хотела его сожрать — это честно. Селия хотела его иметь. Поместить в свою коллекцию, гладить против шерсти и показывать гостям. От одной мысли об этом кожа Лео начинала зудеть.

Слава — это клетка. В «Белой Чайке» он был своим, но своим опасным оружием, которое уважают, но держат на привязи. В Верхнем городе он был трофеем. Лео захотелось тишины. Не той, звенящей в ушах тишины пустошей, а простой, грязной, человеческой тишины кабака, где никому нет до тебя дела.

Когда сумерки сгустились, превратив оранжевый свет «Чайки» в тяжелую медь, Лео накинул самую неприметную свою куртку — серую, из грубой шерсти, — и вышел через черный ход.

Он шел долго, специально путая следы, ныряя в переулки, где приходилось пригибать голову, чтобы не задеть вывески. Он уходил все дальше от Каменного Зуба, от мрамора и шелка, в Нижний город, где брусчатка была скользкой от помоев, а воздух пах жареной рыбой, чесноком и отчаянием.

Он нашел «Пьяного Гуся» случайно. Таверна пряталась в подворотне за рыбными рядами. У нее даже не было нормальной вывески — просто кусок доски, на котором кто-то углем намалевал птицу, больше похожую на дохлую кошку с крыльями.

Лео толкнул тяжелую, обитую изнутри для тепла мешковиной дверь.

Ударивший в лицо запах был благословением. Пахло кислым дешевым элем, подгоревшим луком, мокрой псиной и мужским потом. Здесь было тесно, шумно и темно. Под потолком висели облака табачного дыма, сквозь которые с трудом пробивался тусклый свет сальных свечей. За длинными столами сидели грузчики из порта, мелкие карманники, стареющие шлюхи и пара городских стражников, которые, судя по мутным глазам, были уже не на службе, а просто зашли промочить горло перед бессонной ночью.

Никто не обернулся.

Для этого места Лео был невидимкой. Еще один мужик в сером, с усталым лицом и руками, привыкшими к тяжелой работе. Здесь не было зеркал, чтобы увидеть ледяной блеск его глаз. Здесь не было гербов, чтобы узнать в нем убийцу троллей.

Лео прошел к длинной стойке, протиснувшись между двумя грузчиками, яростно спорившими о том, чья баржа быстрее сгнила. Он взгромоздился на высокий табурет, который жалобно скрипнул под его весом.

— Чего? — буркнула женщина за стойкой.

Это была хозяйка «Гуся» — огромная бабища с усами, которым позавидовал бы любой кавалергард, и руками, способными гнуть подковы. Перед ней стояла швабра, прислоненная к бочке.

— Эль, — сказал Лео. — Самый дешевый. И миску вашей похлебки. Если в ней есть мясо, я заплачу за мясо. Если нет — заплачу за воду.

Хозяйка хмыкнула, оценив шутку, и с грохотом поставила перед ним щербатую глиняную кружку.

Лео сделал первый глоток.

Это было отвратительно. Теплое, выдохшееся, разбавленное водой пойло, от которого несло дрожжами и медью. Но это был вкус свободы. Вкус анонимности. Никто здесь не знал, что он убил тролля. Никто не знал, что он отказался от постели дочери графа. Здесь он был просто еще одним куском мяса, которому нужно залить глотку, чтобы завтра снова таскать ящики или махать мечом.

— Смотрю, день у тебя был дерьмовый, — раздался голос справа.

Лео повернул голову.

Рядом с ним, протирая другую кружку тряпкой, которая была грязнее самой кружки, стояла девушка.

Она была высокой для служанки, почти вровень с его плечом. На ней было простое серое платье из некрашеной шерсти, поверх которого был надет грязный передник. Рукава закатаны до локтей, обнажая тонкие, но крепкие руки.

Но Лео смотрел не на платье.

Он смотрел на ее лицо. В полумраке «Пьяного Гуся», среди красных, обветренных лиц грузчиков и опухших рож карманников, она выглядела как ошибка природы. Или как ангел, по пьяни забредший не в ту дверь.

У нее были огромные, чуть раскосые глаза цвета темного меда. Густые ресницы, которым не нужна была никакая краска. Прямой, аккуратный нос и полные губы, которые сейчас были сжаты в легкой, едва заметной полуулыбке. Кожа — чистая, без единой оспины или следа дешевой пудры, хотя на правой щеке красовалось забавное созвездие веснушек. Волосы, цвета старой меди, были небрежно скручены в узел на затылке, но несколько прядей выбились и прилипли к влажной от пара шее.

— У меня всегда день дерьмовый, — ответил Лео. — Это профессиональное. Иначе за что мне платят?

Девушка тихо рассмеялась. Смех был низким, грудным, совершенно не похожим на визгливый хохот девиц из «Чайки». — Хозяйка сказала, ты заказал похлебку. У нас сегодня только бобовая. С салом. Сало хорошее, не тухлое, не бойся.

— Бобовая сойдет, — кивнул Лео. — И еще кружку этого… эля.

— Меня зовут Элира, — сказала она, наливая новую порцию пойла. На этот раз пена была чуть свежее. — А тебя?

Лео на секунду замешкался. В «Белой Чайке» его имя вызывало трепет. Здесь оно было просто набором звуков. — Лео, — сказал он.

— Редкое имя для этих мест, — она поставила перед ним кружку. — Звучит… благородно. Ты не похож на портового грузчика.

— Я и не грузчик, — Лео сделал глоток. На этот раз эль показался чуть менее мерзким. — Я просто устал от людей, которые знают мое имя.

Элира понимающе кивнула. Она оперлась локтем о стойку, подперев щеку рукой. В этом движении не было кокетства. Только усталость и любопытство. — Все мы от них устали, — сказала она. — От порта вон несет тухлой рыбой и криками. Каждый день одно и то же. Бочки туда, бочки сюда. А хозяин орет, что мы медленно ползаем.

— Зачем тогда здесь? — спросил Лео. — С твоим лицом можно продавать ленты на площади или найти мужа с лавкой.

Элира фыркнула, и веснушки на ее щеке смешно подпрыгнули. — Ленты? — она закатила глаза. — Чтобы стоять на ветру и мерзнуть, пока стража щиплет за задницу? Или муж с лавкой? Чтобы он бил меня по субботам за то, что я посмотрела на соседа? Нет уж, Лео. Здесь, в «Гусе», хоть честно. Хозяин — скотина, но он платит медью, а не тумаками. И здесь тепло.

Она кивнула на огромный очаг в центре зала, где на вертеле жарилась чья-то нога.

В этот момент хозяйка рявкнула из кухни: — Элира! Где тебя носит, коза ленивая! Бобовую неси, пока этот верзила миской в меня не кинул!

Элира закатила глаза, но в них не было злости. — Это она любя, — шепнула она Лео. — На прошлой неделе спасла меня от пьяного матроса, который хотел проверить, настоящие ли у меня зубы.

Она подхватила со стойки деревянную миску, от которой валил густой пар, и двинулась в зал.

Лео проводил ее взглядом. Она двигалась не как шлюха и не как благородная леди. В ее походке была грация дикой кошки — плавная, экономная, уверенная. Она лавировала между столами, уворачиваясь от тянущихся к ней рук, но делала это не со страхом, а с каким-то снисходительным презрением. Она ставила локти на столы, отшучивалась, получала по заду от особо наглых грузчиков, но в ее глазах всегда оставался этот теплый, спокойный свет, который Лео заметил еще у стойки.

Он допил первую кружку. Тепло разлилось по желудку. Это был не тот огненный вихрь «Слезы Дракона», который выжигал внутренности. Это было мягкое, уютное тепло дешевого алкоголя, который просто отключает лишние мысли.

Элира вернулась, ловко подхватила пустую кружку и снова наполнила ее. — Твоя каша, — она поставила перед ним миску. — И хлеб. Хлеб тоже свежий, утренний.

Лео посмотрел в миску. Там, в густом вареве, действительно плавали куски белого, жирного сала и темная фасоль. — Спасибо, — сказал он.

Он начал есть. Деревянной ложкой, прямо из миски. Это была простая, соленая, горячая еда. И это была лучшая еда, которую он пробовал за последний месяц. Она не имела послевкусия яда, страха или чужой похоти.

Элира стояла рядом, протирая стойку. Она не уходила. — Ты ешь как волк, — сказала она через минуту.

— Привычка, — буркнул Лео с набитым ртом. — Если будешь ковыряться ложкой в болоте, сдохнешь с голоду.

— Ты был солдатом? — спросила она.

— Наемником, — уточнил Лео. — Солдаты умирают за короля. Наемники — за золото. Разница небольшая, но существенная.

— И много золота? — в ее голосе не было жадности. Просто интерес к жизни другого человека.

— Достаточно, чтобы не спать в сточной канаве, — Лео отодвинул пустую миску. — Но недостаточно, чтобы не мерзнуть.

Он полез в кошель. Сегодня он не стал брать с собой тяжелый пояс Гильдии. Кошель был небольшим, кожаным. Он достал серебряную монету — целый крон. Для «Пьяного Гуся» это были огромные деньги. На них Элира могла бы прожить неделю.

Он положил монету на мокрую от пролитого эля стойку.

Элира посмотрела на серебро. Потом на него. — Ты ошибся, — сказала она тихо. — Похлебка стоит три медяка. Эль — по медяку за кружку. Ты дал мне серебро.

— Считай это чаевыми, — пожал плечами Лео. — За хорошее обслуживание. И за то, что ты не спросила, сколько я убил троллей.

Пальцы Элиры зависли над монетой. Она посмотрела ему в глаза. В медовой глубине ее взгляда что-то изменилось. Там больше не было просто любопытства служанки. Там появилось понимание.

Она медленно, очень медленно взяла монету. Но не положила ее в карман передника, где лежала дневная выручка. — У меня есть жестяная коробка, — сказала она. — Под половицей в моей комнате. Я коплю. Хочу уехать отсюда. Куда-нибудь на юг. Где море и нет снега.

— Море тоже воняет, — сказал Лео. — Тухлой рыбой и водорослями. И люди там такие же гнилые.

— Зато там тепло, — улыбнулась она. — И можно ходить босиком. Я никогда не ходила босиком по теплому песку, представляешь? Только по ледяным лужам в этом проклятом переулке.

Лео смотрел на нее. На ее лицо, освещенное тусклым светом свечи. В «Белой Чайке» все женщины носили маски. Маски доступности, маски загадочности, маски фальшивой невинности. Элира не носила ничего. Она была просто… Элирой. Уставшей девушкой, которая хочет на юг.

— Если ты накопишь на юг, — сказал Лео, вставая, — не ходи там босиком. Можно наступить на морского ежа. Это очень больно.

Он достал из кошелька еще одну монету. Медную. Положил рядом с тем местом, где стояла миска. — Это за хлеб.

— Лео, — окликнула она его, когда он уже взялся за ручку двери.

Он обернулся.

— Твой плащ, — она кивнула на вешалку. — Он совсем мокрый. И от него пахнет… нехорошо. Хозяйка заставит тебя мыть пол, если ты будешь капать на него болотной жижей.

Лео посмотрел на свой серый шерстяной плащ. Он действительно насквозь промок от тумана. — Оставлю его здесь. В качестве пожертвования «Гусю».

— Он тебе еще пригодится, — она вышла из-за стойки. — Снимай.

Лео стянул с себя мокрую тряпку. Элира взяла ее двумя пальцами, брезгливо, но без отвращения. — Я повешу его у печи на кухне. К утру будет сухим. Зайдешь завтра?

Вопрос повис в воздухе. Зайдет ли он? Если он придет завтра в «Пьяного Гуся», это станет привычкой. А привычки делают человека уязвимым. Селия Дократ наняла ищеек. Если они увидят, что «Золотой Волк» Нельвии повадился в дешевый кабак у рыбных рядов, слухи поползут быстрее чумы.

Но глядя на лицо Элиры — открытое, ожидающее, с этими забавными веснушками — он понял, что ему плевать.

— Зайду, — сказал он. — Если похлебка будет такой же.

— Я попрошу хозяйку положить туда два куска сала, — пообещала она.

Лео толкнул дверь. В лицо ударил холодный ночной воздух, показавшийся после «Гуся» ледяным.

Он шел обратно в сторону Каменного Зуба, но не спешил заходить в «Белую Чайку». Он шел по ночным улицам, и впервые за долгие годы тяжесть в груди, которая всегда сопровождала его — тяжесть одиночества и вечной готовности к удару в спину — стала чуть меньше.

В «Белой Чайке» его ждала роскошь, безопасность и Марта, которая смотрела на него собачьими глазами. Но там он был экспонатом.

В «Пьяном Гусе» его ждал холодный пол, клопы, возможно, в матрасе, и бобовая похлебка. Но там он мог быть просто Лео. Он остановился в тени арки, напротив сияющего огнями входа в «Белую Чайку». Элара сейчас, наверное, считает выручку. Бочка вышвыривает последнего пьяницу. Марта спит в своей каморке, прижимая к груди его забытый носовой платок.

А в «Пьяном Гусе» Элира вешает его мокрый плащ над кухонным огнем. Лео улыбнулся. Улыбка была непривычной, она стянула кожу на щеках, отвыкшую от такого движения. Она была искренней.

Он развернулся и пошел в сторону своей съемной квартиры в Нижнем городе — тесной каморки под крышей, которую он снимал у вдовы портного именно для таких случаев, когда не хотел, чтобы его видели в «Чайке».

Завтра. Завтра он снова пойдет к «Гусю». Он просидит там весь вечер. Он будет пить дрянной эль. Он будет слушать, как Элира ругается с грузчиками. И он ни слова не скажет о троллях, гидрах и графских дочерях.

Он расскажет ей, как правильно солить сало. Потому что в этом он разбирался лучше, чем в придворном этикете.

Утро началось не с запаха кофе и свежей выпечки, а с вопля вдовы портного, которая требовала плату за неделю вперед. Лео молча швырнул ей серебряный крон, выхваченный из кошеля, и закрыл дверь перед ее носом.

Он спал плохо. Жесткий тюфяк, сквозняк из щелей в крыше и храп соседа за стеной — все это было мелочью по сравнению с тем, что творилось в его голове. Образ Селии, стоящей в грязи в платье за тысячу империалов, наслаивался на образ Элиры, протирающей грязные кружки. Роза и… просто Элира.

Селия хотела его света. Того ледяного, опасного блеска, который он излучал, выходя из пустошей. Она хотела владеть этим блеском. Элира… Элира, кажется, вообще не замечала его света. Она видела просто уставшего парня, который умеет есть бобовую похлебку.

Лео умылся ледяной водой из тазика, плеснул в лицо остатки дешевого одеколона и натянул свежую рубаху. Он не пошел к Хорсту. Не пошел к Исааку. Он даже не пошел к Эларе.

Он спустился по пожарной лестнице во двор, обошел рыбные ряды, где уже вовсю шла утренняя торговля, и толкнул дверь «Пьяного Гуся». Днем таверна выглядела иначе. При свете тусклого зимнего солнца, пробивающегося в узкие окна, стала видна вся убогость заведения. Потолок был черным от копоти, половицы скрипели и прогибались, а по углам виднелась паутина размером с колесо телеги.

Но здесь было тепло.

И за стойкой, протирая ее той же самой грязной тряпкой, стояла Элира.

Она подняла глаза. Увидела его. И ее лицо — серьезное, сосредоточенное на борьбе с липким пятном — мгновенно преобразилось. Она просияла. Не кокетливо, не заученно, а так, как человек радуется солнцу после недели дождей.

— А я думала, ты передумал, — сказала она вместо приветствия. — Или что хозяйка все-таки заставила тебя мыть полы твоим плащом.

— Плащ сухой, — Лео подошел к стойке и бросил на нее еще один серебряный крон. — Но полы в моей берлоге грязные. Если твой плащ высох, я, пожалуй, заберу его. А это — за беспокойство.

Элира взяла монету. Посмотрела на нее. Потом на Лео. — Ты разбрасываешься серебром, как пьяный лорд, — сказала она, но в голосе не было упрека. — Это плохо кончится. В Нижнем городе полно тех, кто любит отрезать кошельки вместе с головами.

— Пусть попробуют, — Лео уселся на тот же табурет, что и вчера. — Что на завтрак?

— Яичница из двух яиц. Яйца тухлые, но я выковыряла черное. И хлеб, — она кивнула на корзину. — Вчерашний, но я его подогрела.

— Неси, — кивнул Лео.

Элира скрылась за дверью, ведущей на кухню. Лео откинулся на спинку шаткого стула и огляделся. Дневные посетители «Гуся» отличались от ночных. Это были мелкие торговцы, обсуждающие цены на селедку, и пара карманников, которые делили территорию. Никто не обращал на него внимания.

Элира вернулась с шипящей сковородой. Она поставила ее на деревянную доску перед Лео, положила рядом вилку с погнутыми зубцами. — Ешь. Остынет — будет невкусно.

Лео принялся за еду. Яйца действительно были не первой свежести, но он ел в таких местах, где мясо еще пыталось уползти с тарелки. Это было почти дворцовой трапезой.

— Ты не на работе? — спросил он с набитым ртом. — Вчера ты была до закрытия.

— Моя смена с обеда, — она облокотилась о стойку, подперев голову рукой. — Хозяйка спит. Она всегда спит до полудня, а потом орет, что мы все ленивые. Такая традиция.

— У тебя есть семья? — спросил Лео. Вопрос вырвался сам собой. Он редко интересовался прошлым людей. Прошлое наемника — это список трупов, прошлое шлюхи — список клиентов. Прошлое Элиры, судя по ее глазам, было просто тяжелой жизнью.

— Мать умерла от горячки три года назад, — спокойно ответила Элира. — Отец сгинул на войне, когда я была маленькой. Я сама по себе.

— На какой войне? — насторожился Лео.

— Да кто ж их сейчас разберет, — она махнула рукой. — Они все называются одинаково: «За интересы короны». Его убили где-то на востоке. Пришла бумага, что он герой. Мать плакала неделю, а потом пошла продавать последнее кольцо, чтобы купить дров.

Лео смотрел на нее. Война. Смерть. Сиротство. Она рассказывала об этом так же буднично, как о том, что яйца сегодня несвежие. Это была не попытка вызвать жалость. Это была просто ее жизнь.

— Герцог хорошо платит за «интересы короны»? — спросил Лео.

— Бумажкой, — фыркнула Элира. — Бумажкой, что мы теперь «почетная вдова и сирота». Этой бумажкой задницу не подотрешь, она жесткая. И золотом она не пахнет.

Она замолчала, увидев, что к стойке подошел новый посетитель — красномордый мясник. — Чего тебе? — буркнула Элира, мгновенно меняя тон на хозяйский. — Мяса вчерашнего. И пива.

Пока она обслуживала мясника, Лео доел яичницу. Он смотрел на ее спину. На то, как она двигается. В ней не было ни грамма той искусственной грации, которой обучали девиц в «Белой Чайке». Элира была настоящей. От ее шеи, выглядывающей из-под простого воротника, до пальцев ног, которые, он был уверен, сейчас мерзли в грубых шерстяных чулках.

Мясник ушел. Элира вернулась. — Ты странный, — сказала она, забирая пустую сковороду.

— Это плохо?

— Это… необычно, — она улыбнулась. — Ты смотришь на меня так, будто я диковинная зверушка.

— Я смотрю на тебя так, потому что ты не пытаешься мне продать себя, — прямо сказал Лео. — В моем мире все что-то продают. Свою верность. Свою кровь. Свою задницу. Ты просто наливаешь эль.

— Ну, знаешь, — Элира подбоченилась, — мой эль — это тоже товар. И если ты будешь сидеть здесь весь день, ничего не заказывая, я попрошу тебя выставить. У меня нет папочки-графа, который оплатит мои счета.

Лео усмехнулся. Впервые за много лет он почувствовал себя не наемником, не оружием, не легендой. Он почувствовал себя мужчиной, которого отчитывает симпатичная служанка в грязной таверне.

— Я буду сидеть здесь весь день, — сказал он. — И пить эль. По медяку за кружку. Это принесет тебе прибыль.

— Один медяк — это не прибыль, это издевательство, — она покачала головой. — Ладно. Сиди. Только не пугай посетителей. Тот парень в углу — Кривой Джо. Он убил троих за меньшее оскорбление, чем твой взгляд.

— Я не оскорбляю, — Лео нащупал в кармане еще один крон. — Я оцениваю угрозу.

Элира рассмеялась. Смех снова заполнил полутемный зал, вытесняя запах кислятины. — Угрозу? Джо? Да он половину зубов потерял, когда пытался открыть копченую свиную голову зубами. Он опасен только для еды.

Она отошла обслужить вошедшего возчика, но Лео чувствовал, что она продолжает наблюдать за ним краем глаза.

День тянулся медленно. Солнце ползло по грязному стеклу. Лео просидел в «Гусе» до самого вечера. Он выпил, наверное, десять кружек эля. Он слушал разговоры о ценах на рыбу, о том, что стража опять обирает торговцев, и о том, что зима в этом году затянулась.

Он был счастлив. Это было тихое, теплое, почти забытое чувство. Ему не нужно было ждать удара. Ему не нужно было рассчитывать траекторию полета стрелы. Ему нужно было только вовремя подставить кружку, когда Элира проходила мимо с кувшином.

Когда начало смеркаться, в таверну снова потянулись ночные обитатели. Шум стал громче. Воздух — тяжелее. Элира сбилась с ног. Она носилась между столами, лавируя между пьяными руками, успевая разносить еду, менять пустые кувшины на полные и при этом огрызаться так остроумно, что даже самые задиристые грузчики только крякали от смеха.

Лео сидел в своем углу. Он был в тени. Его никто не трогал.

В какой-то момент Элира подбежала к стойке, тяжело дыша. Щеки ее раскраснелись, выбившиеся рыжие пряди прилипли ко лбу. Она выглядела уставшей, но невероятно живой.

— Фух, — она схватила кувшин с водой, чтобы промочить горло. — Прости. Вечерняя толпа — это ад.

— Ты похожа на рыжего демона, — сказал Лео. — Который очень эффективно управляет другими демонами.

— Еще одно слово, и демон плюнет тебе в эль, — выдохнула она, но глаза ее смеялись.

Она стояла так близко, что Лео чувствовал запах ее пота — не противный, а просто человеческий, запах честного труда — смешанный с запахом сухих трав, которые, видимо, она использовала для мытья волос.

— Элира, — сказал он тихо.

Она замерла, глядя на него снизу вверх.

— У тебя на шее… — он протянул руку, но не коснулся ее, просто указал пальцем. — Сажа.

Она подняла руку, потерла шею тыльной стороной ладони. Размазала сажу еще больше. — Чтоб эту печь, — пробормотала она. — Вечно дымит.

Лео смотрел на нее. На ее веснушки. На сажи на шее. На усталую, но искреннюю улыбку. В этот момент он принял решение.

Селия Дократ могла присылать «Теней». Она могла покупать ему мечи. Она могла стоять под дождем, ожидая его. Но она никогда не узнает, каково это — сидеть в «Пьяном Гусе», смотреть, как Элира трет стойку, и чувствовать, что ты наконец-то дома.

— Я завтра приду, — сказал Лео.

— Я запомню, — кивнула она. — Сала положу побольше.

Она убежала к пьяному матросу, который начал буянить. Лео остался один. Он просидел еще час, просто наблюдая за ней.

Когда он наконец встал, чтобы уйти, таверна была полна дыма и шума. Элира стояла в центре этого хаоса, как маяк.

Лео подошел к стойке. Она как раз ставила очередную кружку. — Я ухожу, — сказал он.

— Возвращайся, — она кивнула, не глядя, протирая другую сторону стойки.

— Элира, — он поймал ее взгляд. — Береги себя.

Она удивленно моргнула. Медовые глаза на секунду стали серьезными. — Ты тоже, — сказала она. — Там, на твоих болотах. Она не знала, что он идет не на болота. Он шел к Хорсту забирать плащ, а потом — в «Белую Чайку», спать в шелках. Но она сказала «на болотах», потому что для нее он был просто человеком, который приходит с холода. Лео кивнул. Он развернулся и вышел в ночь.

Холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя. Он сунул руку в кошель, где лежало золото за гидру. Завтра. Завтра он не просто придет пить эль. Завтра он купит «Пьяному Гусю» новую печь. Чтобы Элира больше не пачкала шею сажей.