Read the book: «Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 2»

Глава 1. Наследство Вэл’Массара

Эстери Фокс

Не думать. Не думать об этом напыщенном цварге с харизмой звезды-магнитара и пальцами, от которых я кончала прошлой ночью раз за разом! Второй раз в жизни он меня поимел — и снова так, что я осталась одна. Как дура! Как тогда, в Храме Фортуны — с ребёнком под сердцем и чётким пониманием, что больше нельзя верить никому.

Кассиан Монфлёр.

Блестящий, убедительный, лживый, без стыда и совести… Мастер иллюзий, политик с лицом святого, телом бога и нутром прожжённого хищника! Он смотрел на меня, когда я выплеснула ему в лицо правду, с такой грёбаной искренностью, что на миг я чуть не поверила!

Чуть-чуть. Буквально на терцию.

Блестяще сыгранное изумление! Мои аплодисменты! Как можно не узнать женщину, которой однажды промыл мозги? Которую трахал всю ночь напролёт? Чью жизнь испоганил так ловко, что я годами не могла даже смотреть на мужчин и всякий раз покрывалась ледяными мурашками при виде цваргов: а вдруг это он?!

И вот Монфлёр вновь появился в нашей с Леей жизни.

Стоило сообщить, что я всё знаю, как между нами натянулся зрительный канат — чёткий, как световой луч в межпланетном пространстве. Его разорвали первые вспышки. Репортёры закричали, ослепили… Я коротко выдохнула — будто отвели прицел, и теперь можно больше не смотреть в глаза тому, кто снова обманул меня.

«Эстери, неужели ты думала, что такой высокопоставленный мужчина, как Кассиан Монфлёр, стал бы рисковать своей жизнью ради чужого ребёнка? Да ещё до результатов анализов крови было понятно: он в курсе, что она его дочь, и объявился с целью вернуть своё! Цварги — собственники!» — било набатом в ушах.

Я думала, что Хавьер опасен… Как же жестоко я заблуждалась! Кассиан — вот кто действительно опасен! Тот был всего лишь психопатом, и я понимала, чего от него ожидать, а этот — тщательно продуманный мерзавец в овечьей шкуре, политик, чтоб его! Идиотка. Какая же я всё-таки идиотка… В тот миг, когда я узнала, что он сенатор и член Аппарата Управления Цварга, надо было бежать без оглядки. Я же всегда так поступала! Видела влиятельных мужчин — и бежала. Как всего за одну ночь он разжижил мои мозги до такой степени, что я потеряла чувство самосохранения?!

Я резко развернулась и, стуча каблуками по мелким лужам, бросилась в «Фокс Клиникс». Не будь Лея в таком ужасном состоянии, не лежи она в медкапсуле, я бы сейчас уже стремительно собирала чемоданы. Волны страха накатывали одна за другой: у Кассиана Монфлёра есть деньги и власть, он теперь имеет все козыри на руках, он даже точно понимает, что Лея больше цваргиня, чем эльтонийка… Он в любую секунду может отнять её у меня.

В голове сам собой всплыл диалог:

«У вас совесть есть?»

«Пересаживали, оказалось, несовместимость по резус-фактору».

А ведь этот гад предупрежда-а-ал… Издевался!

Слёзы жгли глаза. Но я позволила скатиться только одной слезинке — чтобы тут же смахнуть её ладонью. Остальные застряли внутри. Солёные, злые, обжигающие. Я не имела права рыдать из-за этого монстра.

Стоило вернуться в клинику, как я буквально у входа столкнулась со взволнованной Софи. Ох, вечно она под ногами крутится.

— Сенатора Монфлёра дальше порога не пускать, если заявится — сообщить мне сразу же, — рявкнула я.

Та понятливо закивала, но, вместо того чтобы завалить меня кучей вопросов о мужчине — а я по глазам видела, ей хотелось! — огорошила:

— Босс! Пока вас не было, мне тут юристы звонили…

— И? — Я направилась в ординаторскую, чтобы поменять намокший под мелким дождём халат.

— Тиарейн Вэл’Массар умер этой ночью.

В первую секунду до меня не дошло. А потом… я замерла как вкопанная.

«У меня редкая форма фибросистемного распада. Ксаттарийская деструкция тканей. Мой мозг ещё стабилен. Личность сохранена. Но телу осталось не очень много. Часть моих органов будет пригодна и после смерти. Некоторые — в идеальном состоянии».

— Он завещал своё тело вам, леди Фокс, — сказала Софи, отводя взгляд и явно чувствуя себя неуютно. — В момент смерти рядом с ним находились профессиональные сиделки, его сразу же поместили в специализированный портативный контейнер и… послали нам. Собственно, господин Вэл’Массар… то есть его тело прибыло к запасному входу. Что с ним делать?

Голова разболелась, я чувствовала, как на меня валятся и валятся новые проблемы, словно кто-то распахнул шлюз в открытый космос и впустил хаос. Я сбросила туфли и медленно опёрлась на дверной косяк ординаторской. Холодная ткань халата противно прилипла к запястьям.

— У нас ведь нет морга… — тихо произнесла Софи.

Ну да, я всегда дорожила своей репутацией, и смертельные исходы у нас — редкость. Опять же, если гуманоид был болен настолько, что не мог выкарабкаться, то мы вызывали планетарную службу и представителя Системной Полиции, а тут хранить надо…

— Давай в лаборантскую, — немного подумав, сказала я.

— Хорошо, — помощница с готовностью и, как мне показалось, с облегчением согласилась. — Вам бы поспать, босс, фактически вторые сутки на ногах. Ваша дочь в стабильном состоянии в медицинской капсуле. Никаких срочных дел больше нет, всё остальное потерпит сутки точно.

Я рассеянно кивнула.

— Да-да, сейчас переоденусь в сухое и поеду домой.

Не успела я договорить, как ординаторскую внезапно залило алым пульсирующим светом. Сирена завыла так резко, что буквально разрезала виски. На электронном табло, установленном у двери, вспыхнул код: «3.19/1».

«Дробь один» означало высший приоритет, пациент находится при смерти. Времени — считаные секунды. «3.19» — номер палаты.

Я вылетела из ординаторской как была — босиком и в мокром халате, даже не вспомнив о сменной обуви. Пока бежала по коридору, прокручивала список пациентов, у кого могли возникнуть осложнения. В эту ночь после перестрелки к нам поступило множество цваргов: кто-то с ранениями от бластеров, кто-то просто с обширными ожогами, был один с переломами. Что могло пойти не так?! У них же фееричная регенерация! Думай, Эстери, думай!

У цваргов относительно «сложная» кровь, многим пришлось доливать условно-универсальную... Неужели это несовместимость донорского материала? Гипоксия, шок, отторжение?

Лифта ждать не стала — он медленный, бросилась на лестницу. Софи еле поспевала за мной. Первый этаж, второй, третий… Теперь палаты — первая, вторая… восьмая… девятнадцатая! Около входа уже толпился весь медперсонал «Фокс Клиникс». Медбратья и сестры шарахнулись, когда я, не снижая скорости, влетела в девятнадцатую.

И только тогда поняла: пациент не цварг.

Всё было гораздо хуже.

Мониторы пищали как бешеные. На койке лежал Корри. Тело билось в конвульсиях, глаза были открыты, но не видели — зрачки расширены, взгляд стеклянный, мимо реальности, кожа — цвета пепельного серебра, а жабры встопорщились и отливали кровавым багрянцем.

Оливер и Джорджио пытались спасти жизнь маленького мальчика. Синие вены миттара были вздуты — введены три катетера, а от шейного уже отходила линия к аппарату экстренного насыщения крови кислородом. На грудной клетке — сенсоры контроля сердечного ритма, экран лихорадочно вырисовывал срывающиеся пики. Доки ввели трубки и натянули дыхательную маску, но по показателям на подключённом к Корри компьютере было видно: этого недостаточно.

— Вот и всё, — сообщил Джорджио, поправляя одну из дыхательных трубок. — Мальчонка скоро очухается. Ему бы только жабры смочить...

— Какой «всё»?! — рявкнул на него обычно спокойный Оливер. — Жабры и так взяли на себя слишком много функций. Оксигенация ниже критической, сосуды сжимаются, мы теряем его. Лёгкие отказывают!

— Ну тогда предлагаю его под воду целиком, — огрызнулся Джорджио. — Тогда он полностью перейдёт на жаберное дыхание, и всё будет в порядке.

— Тогда он навсегда потеряет лёгкие!

— Зато будет жить!

— Он никогда не выберется из воды!

— Да плевать я хотел, главное, чтобы этот малый сдох не в нашу смену! Госпожа Фокс голову оторвёт!

— Госпожа Фокс будет в бешенстве, если пациент лишится лёгких!

— Госпожа Фокс будет в бешенстве, если вы решите здесь что-то без согласия ближайшей родственницы пациента, — вмешалась я, и оба дока мгновенно замолчали и обернулись ко мне. — Где Матильда? — добавила я в полнейшей тишине под тревожное мигание компьютера.

— Босс! — изумлённо выдохнул Джорджио. — Вы всё не так поняли, я о репутации клиники заботился…

Я подняла ладонь, останавливая поток оправданий. У нас слишком мало времени и что-то решать надо уже сейчас. Оливер бросил взгляд на пациента, затем на меня, сглотнул.

— Мальчик приехал в клинику сам… в одиночестве. Как только узнал, что с его бабушкой что-то случилось.

У меня запульсировало в висках. Ну конечно… Матильда тоже была в этой мясорубке, но выбралась раньше Леи и Кассиана, и я как-то забыла поинтересоваться, что с ней…

— Где Матильда? — повторила вопрос.

— Она в глубоком сне на процедуре заживления кожных покровов. Получила сильные ожоги, а для представителя полуводной расы сухая кожа, сами понимаете, — пробормотал Оливер, неловко взлохмачивая волосы.

— Сколько будить? Чтобы точно пришла в сознание? — перебила я.

— Минут семь-десять. — Ведущий хирург поджал губы. — Но по закону она должна выйти и прободрствовать хотя бы полчаса после глубокого сна, иначе её подпись можно будет оспорить, а нас — обвинить в халатности.

— Знаю, — отрезала я, не отрывая взгляда от панели.

После криосна когнитивные функции мозга заметно тормозят. Префронтальная кора будто в киселе. Первые десять минут гуманоид фактически находится в полукоме, и ещё некоторое время он сонный и дезориентированный. Согласно закону любого развитого Мира Федерации, серьёзные решения, требующие подписи гражданина, должны приниматься в ясном уме и без следов седативного воздействия.

Конечно же, «Фокс Клиникс» была далеко не самой белой и пушистой больницей в ФОМе, и я могла бы дать отмашку подправить документы потом задним числом, вот только простит ли мне это Матильда? А если она не придёт в себя полностью? Если она скажет опускать Корри в воду, он навсегда потеряет лёгкие и сможет жить только под водой… Если согласится на ещё одну процедуру орошения лёгких, а он всё же умрёт?

— У Корри меньше шансов с каждой секундой, — мрачно сообщил Оливер, сверяясь с показателями. — Если в течение восьми минут не поступит разрешение от опекуна…

— То мы потеряем восемь минут. А если подождём ещё тридцать — то некого будет спасать, — закончила я, глядя на скачущие графики на экране.

Решать что-то требовалось срочно. И что бы я ни решила — ответственность будет лежать на «Фокс Клиникс».

«Леди Фокс, я хочу, чтобы мои органы принадлежали вашей клинике и были использованы для того, что вы делаете. Без оглядки на этику ФОМа, на протоколы, на бюрократию. Я стар, Эстери. Если благодаря моему телу вы сможете продвинуть науку или изобрести новые методы лечения, то это было бы для меня высшей наградой», — всплыло в голове.

— Готовьте операционную.

— Но у нас нет донора! — запальчиво воскликнул Джорджио.

Оливер же посмотрел во все глаза и покачал головой:

— Не-е-ет… Эстери, нельзя!

— Нужно попробовать.

— Но он же старый… Его лёгкие слишком огромные! — возмутился Оливер.

— Ксаттарийская деструкция тканей, — ответила я и добавила громче, одновременно ища взглядом упаковку со стерильными штанами, рубашкой и халатом: — Олли, ты будешь ассистировать. За работу!

В палату прибежали сразу три медбрата, разблокировали гравитационную подушку у койки Корри и аккуратно вместе с подключенными компьютерами повезли мальчика в соседнее помещение. Я, не стесняясь сотрудников, принялась переодеваться, тем более в этой палате даже имелась раковина. Все быстро-быстро зашевелились. Медперсонал на этаже сам собой рассосался, Софи побежала делать отметки в системе о планируемой операции и звать анестезиолога, Оливер принялся снимать одежду и тоже тщательно мыть три пары рук.

Один Джорджио стоял по центру палаты — там, где ещё недавно находился Корри, — и возмущённо пыхтел.

— Нет, ну кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит?!

Оливер бросил на меня косой взгляд, безмолвно спрашивая, как Джорджио вообще у нас работает. Я невыразительно пожала плечами.

«То, что он ничего не понимает в некоторых расах, не означает, что он плохой хирург. Просто пока опыт небольшой».

Оливер шумно вздохнул и на очередную тираду второго дока всё же ответил:

— К нам ночью поступило тело миттара. Его мозг отказал накануне, но органы в целости и сохранности…

— Вы собираетесь сделать долевую трансплантацию от взрослого миттара?! — с визгом перебил Джорджио. — Ну нет, я умываю руки! Это убийство мальчишки! Лучше бы вы его в воду опустили, так лишился бы лёгких, но хотя бы остался в живых! Всем известно, что лёгкие связаны с жабрами и несовершеннолетним миттарам нельзя делать частичную пересадку, а развитые просто не вместятся в эту тощую грудь!

— Ксаттарийская деструкция тканей, госпожа Фокс сказала же, — Оливер терпеливо повторил моё пояснение.

— И что?! — почти как ребёнок капризно взвизгнул второй док. — Подобное всё равно делать нельзя! Нужны детские лёгкие!

Я к этому моменту полностью закончила готовиться к операции и вышла из палаты, а потому услышала лишь обрывок диалога:

— …Болезнь означает, что миттар подавляющую часть жизни провёл в воде, а следовательно, у него недоразвитые лёгкие. Для Корри подходит.

— Но… но… вы же не станете ставить эксперименты?!

Это было последним, что донеслось до моего слуха. Понимала ли я, что это рискованно? Ещё как. Понимала ли, что в случае, если всё пойдёт не так, при отторжении лёгких мы можем даже не успеть переложить Корри в аквариум? Разумеется. Но также я понимала и то, что если не попытаюсь сохранить ему вторую систему дыхания, то мальчик навсегда станет инвалидом: он больше не сможет ходить по земле, играть в футбол, громко смеяться и разговаривать с понравившейся ему девушкой.

Жизнь Корри навсегда станет похожей на жизнь тех, кто добровольно принимает обет молчания и уходит в подводные отшельники: ни речи, ни смеха, ни привычных прогулок по улицам. Вода станет его единственным домом, его воздухом и клеткой. В лучшем случае его ждёт немедленный переезд в один из затопленных полузаброшенных городов на Миттарии. В худшем — он окажется заперт в коробке с водой на пять или десять квадратных метров и лампой дневного света для водорослей.

Жизнь ли это? Не уверена. Если у Корри есть шанс, пусть даже мизерный и чудовищно рискованный, — я обязана его реализовать. В конце концов, у меня есть дочь, которой я не пожелала бы такой участи.

А дальше — я вошла в операционную и отгородилась от всего на свете.

Всё исчезло: мысли о ненавистном Кассиане Монфлёре, страх за Лею, усталость от вторых суток на ногах. Я превратилась в хирурга, которым работала до того, как стать владелицей «Фокс Клиникс».

Операционная была ярко освещена, белые лампы заливали равномерным светом всего пациента. Анестезиолог уже закончил и складывал инструменты на отдельный стол. Скальпель лёг в ладонь как родной. Надо же, столько лет прошло, а всё равно, стоило металлу коснуться кожи, как сердце замедлило ритм. Из хирургии я ушла не по своей воле — Лея росла, «Фокс Клиникс» росла вместе с ней, и в какой-то момент пришлось выбирать: стоять у стола или спасать клинику, пока Хавьер и ему подобные не растащили её по кускам. Я выбрала кабинет управляющей.

Я сделала первый аккуратный надрез и увидела внутреннюю анатомию, словно карту: мышечные волокна, аорта и другие сосуды… Заблудиться тут мог кто угодно, только не я.

— Оливер, следи за клапанами. Малейшее отклонение — и он захлебнётся даже на аппарате.

— Понял, госпожа Фокс. Давление стабильно. Сердце держится.

Мы действовали как единый организм. Оливер понимал меня по движениям бровей, а я просто хорошо знала его почерк. Всё-таки когда-то мы часто оперировали вместе. Пожилой донор, Вэл’Массар, оказался прав: несмотря на болезнь, его лёгкие оказались почти в идеальном состоянии. Они были некрупными, чуть сжатыми, совсем как у подростка. Я аккуратно их вырезала, отсекая каждый капилляр. Последним желанием старика было подарить дыхание кому-то, кто нуждается, и я его выполню.

— Подготовка донорских лёгких завершена, установка системы увлажнения на жабры, — комментировал Оливер под запись.

Пот стекал по виску, неприятно щекоча. Медсестра его вытирала.

— Ставим ретрактор…

— Дренаж, скорее!

— Сосудистый степлер…

— Зашиваем.

Где-то вдалеке за плотным слоем дверей из пентапластмассы был слышен шум и гам, но я не отвлекалась. Мир сжался до маленького пациента на столе. Шов, ещё один шов. Оливер помогал и контролировал, медсёстры крутились тут же. Последний стежок.

Я отложила инструмент на металлический поднос и посмотрела на бледного Корри.

— Теперь либо вышло, либо нет, — пробормотала себе под нос.

Запоздало навалился страх. А вдруг не получится? А вдруг я сейчас убила Корри? Друг поймал мою руку и одобряюще сжал ладонь. За что я была благодарна Оливеру, так это за то, что всегда меня поддерживал. На любой операции он был идеальным напарником, на которого всегда можно положиться. И да, среди всех окружавших меня мужчин он был единственным, в чьих словах и действиях я никогда не чувствовала сексуального подтекста.

— Будим, — взволнованно скомандовала.

Трубки убрали, анестезиолог что-то быстро нахимичил на подключённом компьютере… Секунда, другая, третья. Самые страшные мгновения операции — не когда шьёшь, не когда кровь заливает стол, а когда ждёшь: примет ли тело новый орган, запустится ли он?

Маленькая грудная клетка дрогнула. Лёгкие… взялись! Жабры — затрепетали. Аппарат показал первый настоящий вдох.

— Он дышит, — восхищённо прошептал Оливер. — По-настоящему дышит! Эстери, ты великолепна!

И только сейчас на меня навалилось понимание: «Получилось! Ура! У меня получилось!»

Ресницы Корри дрогнули, очень медленно он поднял их и сфокусировал зрение на нас с Оливером.

— Ты будешь жить, малыш, — ответила я прежде, чем услышала его вопрос.

Корри пока ещё совсем слабо улыбнулся.

Позади что-то громыхнуло, послышались крики «Туда нельзя, там ещё оперируют!» и «Я посмотрю на вас, когда ваш ребёнок при смерти будет!», а затем в палату ворвалась Матильда. Миттарка обвела взглядом всех доков и тут же бросилась к Корри. Охранники на входе хотели было выволочь родственницу, но я сделала знак, что всё в порядке.

Матильда приникла к мальчишке, стараясь не задеть катетеры и провода, и тихо всхлипывала от облегчения и радости. Её синие губы шевелились, она молилась и благодарила всех богов сразу, а жабры взволнованно топорщились. Корри слабо потянулся рукой к бабушке.

Я посмотрела на них и вдруг поняла, что с трудом держусь на ногах.

Как будто на плечи внезапно обрушилась гравиплатформа. Глаза чесались от сухости, кожа ощущалась чужой и натянутой. Казалось, если я сейчас закрою глаза — то засну прямо стоя.

— Сколько времени? — спросила в пространство.

— Половина девятого утра, — ответил Оливер, глядя на часы.

Я попыталась сосчитать, сколько часов я на ногах, но так и не смогла.

— Я поехала домой. Пора спать, — пробормотала, стягивая халат и вручая его Софи.

Силы покинули меня настолько, что грезилось подвигом даже идти в собственный кабинет и переодеваться в какую-то приличную одежду. Я стянула бахилы и маску и прямо в одноразовых тапочках вышла на улицу, думая, что мне всего пара шагов до флаера Глота. Преданный телохранитель уже вышел навстречу и галантно открыл заднюю дверь. Но стоило приблизиться к флаеру, как откуда-то сбоку донеслось:

— Это Эстери Фокс, точно она!

А в следующее мгновение меня обступили четверо мужчин в стандартной форме Системной Полиции Тур-Рина:

— Уважаемая, это вы Эстери Фокс? — грозно спросил один, показывая значок.

— Допустим, — хмуро кивнула я, чувствуя, как от усталости судорогой сводит мышцы рук. Всё же давно я так долго не оперировала. — Чем могу быть полезна, офицеры?

— Эстери Фокс-Зерракс, — голос офицера был холоден, как моросящий дождь, так и не закончившийся к этому часу, — вы задержаны по подозрению в совершении предумышленного убийства Хавьера Зерракса — гражданина Федерации Объединённых Миров, официально зарегистрированного в качестве вашего супруга незадолго до его гибели. Также вы подозреваетесь в совершении мошеннических действий, направленных на вступление в брак с этим мужчиной с целью получения доступа к активам, принадлежащим Зерраксу, с последующим его устранением. Следствие рассматривает вариант, что вы действовали хладнокровно, с умыслом и по заранее разработанному плану.

Офицер сделал шаг ближе, а двое других уже заняли позиции по бокам, будто предвидя попытку побега — хотя в моём состоянии я едва могла стоять.

— Вы имеете право хранить молчание, — отчеканил полицейский. — Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на защитника. Если у вас нет собственного адвоката, вам будет предоставлен государственный. Вы понимаете свои права?

Я медленно подняла взгляд и кивнула.

— Тогда протяните, пожалуйста, руки вперёд. Я обязан надеть на вас наручники.

Глава 2. Рейтинги

Кассиан Монфлёр

Месяц.

Паршивый, длинный, как перелёт в эконом-капсуле, месяц. Я считал не дни, а ночи. Тридцать с лишним шварховых ночей я засыпал со сжатыми от негодования зубами. Эстери Фокс исчезла из моей жизни так, как умеет, наверное, только она.

Кто я для неё? Раковая опухоль? Какого чёрта она вела себя так, словно всё, что между нами случилось, — это клиническая ошибка?!

Я много раз ей звонил. Знал, что эта гордая эльтонийка не ответит, но всё равно набирал номер. Пробовал оставлять и аудио, и голограммы. Потом взялся за бумажные записки. Писал их чернильной ручкой как дурак. Рука давно отвыкла, буквы выходили кривые. Смешно: сенатор Цварга сидит ночью над листом, как гимназист, и не может составить три предложения. Я порвал штук десять писем, прежде чем отправить первое.

Ответ не менялся — тишина.

Гектор отдавал записки мне лично в руки. Он никак не комментировал, но его выражения лица и бета-фона хватало за глаза. Эстери возвращала письма нетронутыми, как будто я закидывал её рекламным мусором.

Я хотел…

Нет, я надеялся, что она прочитала. Что держала в руках. Что узнала почерк. Но это была ложь, которой я себя кормил.

Поведение Фокс бесило. Она строила из себя обиженную женщину, якобы на неё оказывали бета-воздействие и силой взяли, но ведь не было такого! Я бы запомнил!

Сколько бы я ни пытался восстановить в памяти, что произошло в треклятом Храме Фортуны десять лет назад, у меня лишь гудели резонаторы, но в одном я был уверен точно: никогда и ни при каких обстоятельствах я бы не стал заниматься сексом с женщиной, если я ей противен и её приходится склонять внушением! Бета-воздействие, утрата воли, нарушение границ... Громкие слова, подкреплённые лживыми взглядами. Но, шварх побери, этого не было!

Я не насильник. Не чудовище. Не какой-то урод, чтоб брать чужое силой. Значит, за такого, как Хавьер Зерракс, она замуж готова пойти, а мне позволить увидеться с дочерью — нет! Прекрасно…

Из-за не дававших прохода репортёров, прибывшей флотилии эмиссаров Службы Безопасности Цварга и разразившегося скандала мне пришлось срочно вернуться на родину, но, разумеется, памятуя о просьбе Эстери, я первым делом сцедил кровь и нарегенерировал её столько, чтобы Лее точно хватило. Пакеты подготовил, как советовал домашний док — с дипломатической доставкой и приоритетом «жизнь ребёнка», — и отправил в «Фокс Клиникс». Увы, в ответ я не получил даже элементарного «спасибо».

Молчание. Холодное, как вакуум за пределами орбиты.

Наверное, надо было бросить всё и рвануть на Тур-Рин, но я физически не мог этого сделать. Я и так пренебрегал своими обязанностями почти два месяца, и АУЦ был взбешён. На мой вылет наложили временное вето. В инфополе Цварга разразился карнавал грязи в мою честь. Слухи полились со всех каналов.

«Вы смотрите видео с наружной камеры продуктового магазина, расположенного близ здания РОТР. Сенатор Монфлёр закрыл своей спиной девочку-полуцваргиню из-под обстрела. Кто она?! Как думаете, Кассиан Монфлёр — герой или лживый лицемер, десять лет скрывавший внебрачную дочь эльтонийской шлюхи? Чтобы прорваться в Сенат, он вычистил биографию до блеска, свёл в могилу отца, заткнул рты недовольным и сыграл святого! Поздравляем, граждане Цварга, ваш кумир обвёл вас вокруг пальца!»

Пожалуй, это было самое приличное ток-шоу обо мне, потому что дальше всё становилось только хуже.

Кто-то сфотографировал меня на конгрессе «Новой Эры» с Найриссой под руку, кто-то узнал… Акулы пера завалились к девушке домой, напугав её до икоты и заставив рассказать всю историю нашего знакомства. Разумеется, она не стала отрицать, что все эти годы была влюблена в меня и надеялась на свадьбу. Ох, и права оказалась Фокс, когда отметила, что из Найриссы вышла бы превосходная жена политика! Так играть на публику может только прирождённая актриса… Уже в середине интервью девушка оправилась от неожиданности и принялась так томно и горестно вздыхать, что я сам себя ощутил последним мерзавцем, который кормил её мнимыми обещаниями и много лет «играл на два фронта».

После выступления Найриссы слухи обо мне обросли ещё более омерзительными подробностями, так как я предпочёл цваргине с образованием леди (внучка друга Гектора числилась гражданкой планеты и получила местное образование) какую-то вертихвостку-эльтонийку с изнанки Тур-Рина…

Моя пресс-служба велела молчать и не давать никаких комментариев, чтобы не накалять ситуацию ещё сильнее.

— Мы постараемся всё уладить. Слухи очень противоречивые, и если вы, господин сенатор, не будете делать никаких резких заявлений, то всё утрясётся само собой. В конце концов, большая часть информации основана на домыслах и больной фантазии голодных репортёров, — сказал пресс-секретарь. — Сосредоточьтесь лучше на работе.

Я последовал совету. Вот только мои рейтинги среди населения падали, и это отразилось на всех сферах жизни.

Даже те цварги, с кем я имел приятельские отношения и плотно сотрудничал в АУЦ, стали меня избегать. При встречах в Серебряном Доме кто-то просто отводил глаза, кто-то недоумённо морщился, кто-то высоко вскидывал брови и демонстративно не подавал руку. Формально я всё ещё являлся сенатором, на деле же — превратился в прокажённого. Значительная часть моего личного штата — телохранители, несколько человек из обслуживающего персонала и секретариат — уволилась по надуманным причинам. Никто больше не хотел иметь дело с Кассианом Монфлёром.

Я пытался сфокусироваться на обязанностях сенатора и провести реформу социальных квот, над которую готовил последние три года. Честное перераспределение денег в пользу среднего и нижнего слоёв населения с прогрессивной налоговой ставкой для богатых. Я бросил на законопроект все силы, но его даже не открыли. Один за другим сенаторы отказывались ставить подпись. Даже те, кто два месяца назад клялся в дружбе. Даже те, кому я лично помогал лоббировать их инициативы. Молчание. Опущенные глаза. Дежурные отказы через секретарей. Будто я внезапно умер, но никто не решается озвучить это!

Злость кипела в венах. Я столько лет отдал этой реформе! Она сделает Цварг лучше!

Однако один из моих бывших коллег так и ответил:

— Кассиан, прости, но все понимают: стоит подписать твой законопроект — и автоматически станешь «пособником Монфлёра» в глазах общества. Сделай что-нибудь со своими рейтингами — тогда и поговорим.

Внутри всё бурлило от ярости и бессилия. Я не мог сделать ровным счётом ничего и чувствовал себя беспомощнее дворняги!

Даже лежащий в клинике отец встретил меня недобрым взглядом. Оценивающим и тяжёлым, будто через прицел.

— Это правда? — спросил он, не потрудившись ни поприветствовать, ни скрыть раздражения.

Головизор, транслировавший заседание Сената, он лишь приглушил, но не выключил.

— Что именно? — устало спросил я, садясь в кресло для посетителей в его палате.

— Кассиан, не прикидывайся! — взревел отец. — У тебя есть дочь! Десятилетняя! И ты всё это время держал информацию втайне от меня?

— Пап, я сам о ней не знал, веришь, нет?

Эта мысль внезапно чуть успокоила Октава Монфлёра. Резко пахнущие гневом бета-колебания тут же пошли на убыль. Отец даже приподнялся в своей кровати и с интересом посмотрел на меня.

— Девочка. Раньше на Цварге говорили, что когда Вселенная хочет благословить мужчину, то посылает ему дочь. Красивая?

Я прикрыл глаза, вспоминая… нет, не Лею. Эстери Фокс. Разве может у богини родиться некрасивый ребёнок?

— Очень. Она цветом кожи и регенерацией пошла в меня, а малиновая грива и хвост с кисточкой — от матери.

Отец понятливо хмыкнул, а я продолжил:

— Представляешь, я ненадолго отключился, когда флаер врезался в столб, а она меня растолкала и заявила, что пристёгиваться — это не только для трусов.

Октав хохотнул.

— Узнаю! Узнаю дерзкую породу женщин Монфлёров! Твоя бабушка, моя мама, была такой же. Поговаривали, что она даже в парламент как-то пришла и потребовала повышения оклада для мужа, когда тот только-только начинал свою карьеру. А уж о твоей сестре я и вовсе не говорю…

Стоило зайти речи об Одри, как отец тут же посерьёзнел. Кто-то перерезал радость ножом. Октав замолк, взгляд ушёл в сторону, лицо потемнело. Он качнул мощными, но белыми от седины резонаторами и хмуро уточнил:

— Когда планируешь перевезти дочь на Цварг?

С учётом того, как Эстери меня игнорирует и сколько презрения вылила в адрес законов Цварга и биологического отца Леи в частности, ответ очевиден: никогда. Но такое вслух не говорят. Тем более отцу, который после смерти мамы только на аппаратах и держится.

— Я над этим работаю, — соврал я тоном опытного дипломата.

Оставалось сообразить, как подать ему остальное и с какого края заходить, — но тут вспыхнул экран головизора. Наша с Эстери фотография. Старая, а глаз резанула: мы стояли слишком близко для чужих людей, и камера это поймала. Вселенная, где нас щёлкнули? Когда?.. Чёрное вызывающее платье, мой белоснежный костюм — конференция «Новая Эра», не иначе.

Я поймал себя на мысли, что мы смотримся как парные статуэтки на свадебном торте, только в цветовой инверсии. Впрочем, с этой женщиной всё с самого начала было иначе. В то время как знакомые девушки с радостью принимали любые знаки внимания и сами готовы были навязываться сенатору Цварга, Фокс сторонилась меня, будто я — шлюз в открытый космос.

Отец машинально сделал звук погромче. И как по заказу, рядом с нашими лицами возник до зубной боли знакомый веснушчатый мальчишка-полицейский. Дэвид Силантьев улыбался во все тридцать два белых зуба и радостно вещал в микрофон:

— Да-да, конечно же, я всё знаю о господине Монфлёре! Он сказал, что госпожа Фокс — его невеста! Как же он её любит! А почему же ещё он так за неё волновался, что просил проследить, куда она летает на ночь глядя?

«Превосходно. Нарушение закона о слежке за частными лицами, нарушение служебной этики, разглашение конфиденциальной информации и — вишенка на торте — публичное заявление о романтической связи с представительницей самой скандальной расы в ФОМ. Пресс-служба будет в восторге», — хмуро подумал я.

Отец никак не прокомментировал слова полицейского. Тот продолжил:

— А когда господин Монфлёр о ней говорит, у него даже тембр голоса меняется, честное слово! Я уверен, это настоящая любовь, прямо как в старых голофильмах! Это же так трогательно — госпожа Фокс очень известная женщина на Тур-Рине, столько лет, судя по слухам, была одна, а тут сдалась на милость победителя…

По мимике ведущего я определил, что он сейчас или начнёт копаться в прошлом леди Фокс, или вообще спросит, как так вышло, что она замужем за другим мужчиной. Ни того, ни другого отцу лучше было не слышать, потому что его ментальный фон и без того был расшатан. Я быстро поднялся, ловко выхватил пульт из рук Октава и нажал кнопку выключения.

Отец перевёл на меня недовольный взгляд и тяжело вздохнул.

— Одного понять не могу, Кассиан, — произнёс он, — если ты её так любишь, как расписывает этот малый, почему ты её до сих пор не привёз на Цварг?

Я задержал дыхание. Только на секунду — но этого хватило, чтобы осознать, насколько это поколенчески другой вопрос. Мой отец был хорошим мужчиной, но относился к очень старому и патриархальному Цваргу.

— Потому что Эстери Фокс — не контейнер с провиантом, чтобы её перебрасывать с планеты на планету по запросу получателя. Она умная свободная женщина, которая работает на Тур-Рине.

— Чушь! — внезапно воскликнул Октав. — Что ей здесь не понравится? На Цварге безопасно и стабильно. Нашим женщинам не нужно работать, у них есть всё: дом, защита, уважение. Ты сенатор. Она станет твоей супругой, матерью твоего ребёнка и будет жить как положено. А не скакать по своей этой… планете разврата! Что скажет твоё окружение, в конце концов?!

«Что изнанка Тур-Рина — это последнее, что их заинтересует в этой истории».

— Отец, ты не понял. Эстери самостоятельно руководит очень сложным бизнесом на Тур-Рине в медицинской сфере. Она годами создавала себе имя, и она уважаемый хирург. «Жить как положено» у разных гуманоидов означает разное, у неё — своё «положено». Эстери — не вещь, которую можно перевезти и поставить у камина. Она привыкла к свободе выбора.

— Ты уже попытался дать свободу своей сестре Одри! — внезапно вспылил отец. — И чем это закончилось?! Женщинам нельзя предоставлять свободу выбора, можно создавать лишь иллюзию. Если ты достойный сын, а не половая тряпка, то привезёшь эту, как там её, Фокс сюда, чего бы это тебе ни стоило. Возненавидит тебя на годик-другой, а потом смирится-слюбится. Всего-то! Что она теряет? Возможность ковыряться в чужих кишках?!

Это было ударом под дых. Да, я долгое время считал себя виноватым в смерти сестры, так как подписал ей разрешение на вылет с Цварга, и, пожалуй, только сейчас осознал, что знакомство с Эстери меня в чём-то утешило и заставило осознать: Одри сама сделала такой выбор. Сама зачем-то поехала на Тур-Рин, отослала охрану, взяла самокат… Это действительно был несчастный случай, и моя вина здесь может быть только косвенной.

Я медленно выдохнул. Тяжёлая глухая усталость навалилась разом. Мой собственный отец как будто говорит со мной с другой планеты.

— Леди Фокс не «ковыряется в чужих кишках», — сказал я, стараясь не повышать голос. — Она хирург, отец. Причём из тех редких доков, к кому везут пациентов, от кого отказались остальные. Я читал отчёты, как она оперировала под завалом, без оборудования. Она вытащила человека, которого по всем протоколам Федерации полагалось признать безнадёжным.

Октав махнул рукой и отвёл взгляд. Так он делал всегда, сколько я себя помню: разговор окончен, дальше слушать нечего.

— Не преувеличивай, сын. Женщинам вообще свойственно драматизировать. А уж когда им дают власть... — он поморщился. — Всё, конец семье. Сначала собственный бизнес, потом право голоса, а потом ты сидишь в гостиной с ребёнком на руках, пока она в Серебряном Доме рассказывает, как её «подавляют». И кто ты после этого? Брошенный дурак, вот кто. Скажи спасибо, если просто брошенный. Она ведь и внушение в ментальном фоне на тебя повесить может, и на астероид отправить, и деньги твои прибрать — всё придумает, дай только срок. Опять же, если привезёшь на Цварг жену и дочь-полуцваргиню, у тебя карьера вверх поползёт как на дрожжах, рейтинги среди населения вырастут. Сплошь одни плюсы!

Я смотрел на отца во все глаза и пытался понять, как мама была с ним счастлива? Но была же… Как глава семьи он всегда был заботливым и хорошо нас обеспечивал. Почему тогда он думает о женщинах так плохо?!

Запоздало вспомнилось, что до моего рождения мама тоже чем-то занималась, у неё, кажется, было своё кафе или ателье. Уже и не помню. Но она, очевидно, отказалась от всего ради отца. И ведь я рос именно в такой семье.

Долгое время я был уверен, что мне нужна мягкая и заботливая жена, чтобы ждала бы меня дома, следила за уютом и выслушивала после длинного рабочего дня. И только после встречи с Эстери я вдруг понял: я хочу совсем иную женщину. Пусть острую, неуправляемую, непредсказуемую, дерзкую на язык, но такую, от которой внутри всё вскипает и рвётся наружу. После знакомства с Эстери я вдруг перестал смотреть на других женщин. Однажды подержав в руках настоящий муассанит, его уже не спутаешь со стекляшкой. Блестит? Блестит. А вот не слепит — и всё тут. После Эстери на женщин вроде Найриссы я смотрел, как ювелир на витрину с бижутерией: красиво, удобно, недорого. Носить можно. Жить с этим — нет.

Октав молчал. Я тоже. Мы смотрели друг на друга словно через голографическую проекцию. Отец и сын, оба сенаторы, а ничего общего между нами почти не осталось. Он жил в мире с вылизанными фасадами и круглым кухонным столом, за каким положено сидеть молчаливой жене. Совсем идеально, если она будет заниматься каким-то безобидным рукоделием — вязанием, вышиванием крестиком или рисованием. А меня занесло на изнанку Тур-Рина, туда, где всё пропитано гарью и кровью, и я восхищаюсь женщиной, что в одиночку руководит сложнейшим бизнесом и не боится идти вперёд, даже если у неё на хвосте опаснейший из преступников.

Раньше я бы, наверное, начал оправдываться. Искать слова, которые отец сочтёт весомыми, выстраивать аргументы, как на заседании. А сейчас поймал себя на том, что не хочу. Незачем.

— Нет, отец. Жалким я не стану, можешь не переживать. И брошенным тоже — потому что рядом со мной будет сильная женщина, а не запуганная тень. Или будет, или я останусь один, меня устроят оба варианта. А насчёт денег... — я усмехнулся. — Леди Фокс свою свободу не продаст. Сколько золота на клетку ни навесь, как её ни называй — она внутрь не зайдёт. Я не привезу её на Цварг насильно.

— Дурак! — с горечью донеслось мне в спину. — Просто найди рычаг давления на неё, всего-то…

Я вышел из палаты и, чеканя шаг, направился к парковке. Разговор с отцом тянул за собой тяжёлый осадок, настроение скатилось в самый глубокий кратер, и я настолько погрузился в свои мысли, что чуть не врезался в мужчину в чёрном.

— Прошу прощения, — отступил я, освобождая проход, но цварг не двинулся с места.

Он замер, точно сам удивился, увидев меня в коридоре клиники, на полпути к парковке.

— Сенатор Кассиан Монфлёр?

Спросили ровно, без нажима и с таким же ровным ментальным фоном. Ни угрозы, ни подобострастия: сверка личности, не более.

Форму эмиссара СБ я узнал раньше, чем тот договорил. Серебряные магнитные застёжки, строгий крой, расширенные рукава с намёком на эполеты.

Занятная контора, между прочим. Всю карьеру я держал безопасников за прислугу Аппарата Управления: принеси, подай, проследи. Последний месяц вылечил меня от заблуждения быстро и наглядно. Удивительно, но эта теневая вертикаль осталась единственной настроенной ко мне нейтрально. Скромное достижение, но с остальными счёт был хуже.

А их глава, Фабрис Робер, вызывал у меня почти профессиональную зависть. Эмиссар высшего звена не мелькал в хрониках, не демонстрировал свою власть, но его решения чувствовались даже там, где его самого не было.

— Да, это я, — ответил незнакомцу спокойно. — С кем имею честь разговаривать?

— Эмиссар среднего звена Службы Безопасности Цварга! — Каблуки форменных ботинок сошлись с сухим звуком. — Господин сенатор, я вас разыскиваю по всей планете! Узнал от вашего секретаря, что вы по графику навещаете в это время отца, и потому пытался застать вас здесь.

Я кивнул.

— Слушаю.

Конечно, можно было бы договориться проехать до моего кабинета в Серебряном Доме или хотя бы дойти до флаера, но, во-первых, в коридорах клиники было очень пустынно, во-вторых, я не страдал излишним официозом.

— Нам стало известно, что цваргиня Лея Фокс является вашей дочерью.

Я нахмурился. Нет, не потому, что это было для меня новостью, а потому, что если СБ что-то стало известно, это означает, что они не поверили слухам, а имеют прямые доказательства.

— Допустим. Только вы ошиблись, Лея Фокс — полуцваргиня. Её мать эльтонийка.

— О, уверяю, нет! Никакой ошибки здесь нет. — Цварг покачал рогатой головой. — Я основываюсь на данных Планетарной Лаборатории. У госпожи Леи Фокс более чем на шестьдесят процентов цваргские гены, а согласно последней поправке закона о полукровках, её набор ДНК трактуется однозначно. Лея Фокс — цваргиня. Наши доки даже считают, что Лея, когда вырастет, разумеется, вполне может родить и мальчика, настолько она не эльтонийка.

Голова пошла кругом. Я поднял руку, останавливая поток информации.

— Хорошо. Зачем вы меня искали?

— Как зачем? Планетарная Лаборатория хочет разбудить Лею Фокс. Не дело, что девочка находится в искусственном сне уже целый месяц. Но доки говорят, что им будет спокойнее, если предварительно сделать переливание крови. Ваша кровь подойдёт идеально. Всё-таки юная госпожа была сильно травмирована.

— Что?! Разве она ещё не очнулась? — В голове возник целый рой разнообразных мыслей. — Я же посылал свою кровь с высоким приоритетом на Тур-Рин!

— Вы разве не знаете? — Вот теперь резонаторы накрыло действительно мощной волной удивления. — АУЦ сам же разработал законопроект, по которому любым биообразцам лиц категории первостепенной важности запрещено покидать орбиту Цварга. Вы сенатор. Разумеется, вы к ним относитесь. Я практически уверен, что таможня уничтожала всё, что вы передавали, если оно содержало ваш генетический материал.

Я мысленно застонал.

Действительно, был такой закон! Его принимали несколько десятков лет назад, ещё при моём отце, с целью повышения безопасности… Чтобы никто не мог использовать цваргов в качестве доноров против их воли. Или был как-то случай, как из банка спермы похитили образцы одного адмирала, а затем шантажировали его ребёнком от пиксиянки, о котором он ничего не знал… Вселенная, я и не мог подумать, что тот дурацкий закон отразится на мне, когда это действительно важно!

— Надо скорее лететь на Тур-Рин, — пробормотал я, когда осознал, что произошло на самом деле.

Может, Эстери не получила обещанные пакеты с кровью и потому обиделась и не отвечала на звонки?

— Так нет же, никуда не надо лететь, — терпеливо повторил эмиссар. — Госпожа Лея Фокс сейчас находится в нашей Планетарной Лаборатории. На Цварге. На транспортировку ушло достаточно много времени плюс бюрократия, но меня уверили, что её состояние абсолютно стабильно. Тут на флаере полчаса, не дольше. Вас приглашают, чтобы её разбудить, и если она будет чувствовать себя хорошо, то может остаться с вами…

Дальше я не слушал — рванул на парковку, а эмиссар поспешил за мной. Мы буквально бегом добежали до его служебной машины. Я кивком показал, что мой личный флаер будет быстрее, и эмиссар, не споря, сел в него. Меньше чем через три минуты под днищем уже проносились сверкающие зеркальные высотки. Лишь на одном сложном перестроении из ряда в ряд я неожиданно вспомнил и уточнил:

— А как госпожа Эстери Фокс отнеслась к тому, что её дочь забрали с Тур-Рина? Она тоже сейчас здесь?

Эмиссар пожал плечами.

— К сожалению, не имею понятия, сэр. Всё, что мне известно, — девочку доставили сюда неделей ранее, и мы вас разыскивали повсюду, всё никак не могли поймать. У неё всё стабильно по здоровью, меня уверили, что нет никакой срочности, пациентку перевозили с Тур-Рина в медицинской капсуле без матери. Где госпожа Фокс-старшая, СБ неизвестно, но мы и не интересовались, так как она не является цваргиней, в отличие от её дочери.

Я выжал газ в пол. Мне это совсем не понравилось. Эстери ни за что бы не бросила Лею вот так — одну, без сопровождения… Надо в этом разобраться, но вначале я должен поставить на ноги дочь и убедиться, что её жизни и здоровью ничто не угрожает.

Глава 3. Изолятор

Эстери Фокс

Меня снова не пустили к терминалу связи. После завтрака всех развели по камерам.

— Один звонок, — напомнила я, не повышая голоса. — Это не привилегия, а право.

Охранник — крупный мужчина, явная помесь таноржца, ларка и одна Вселенная знает кого ещё, — даже не посмотрел в мою сторону.

Как всегда, он просто захлопнул передо мной дверь, будто я — не человек, а неисправная секция пола.

По подсчётам выходило, что я здесь уже около месяца. Тридцать календарных дней, а я понятия не имею, что произошло с клиникой в моё отсутствие и как чувствует себя Лея. Очнулась ли она? Прислал ли Кассиан донорскую кровь или воспользовался случаем и забрал малышку на Цварг?

«Очнись, Эстери! — бубнил внутренний голос. — Очевидно же, что он разыграл это "случайное знакомство" с тобой ради того, чтобы отобрать дочь. Иначе зачем ему было притворяться "инспектором"? Разумеется, она на Цварге. Лучше подумай пока о себе, у тебя очень паршивые шансы выбраться из этой передряги».

Эти мысли мучали меня примерно так же, как сломанные инструменты в экстренной хирургии: ни одна не подходила, но выбрасывать было страшно. Я чувствовала себя так, словно умирала в старом шаттле от разгерметизации и всё, что я могла — смотреть на индикаторы, как медленно уходит воздух. И отчаянно надеяться: может, кто-то вспомнит про меня?

В изоляторе воняло ржавчиной, техническим маслом, которым тут смазывали буквально всё, и тотальным эмоциональным истощением. Здесь не кричали, не сопротивлялись. Просто ждали. Ждали, на какой срок их осудят. Негласно — осуждали всех, но всё зависело от того, на сколько посадят. Я делила камеру с шестью женщинами, четыре из них со мной так и не заговорили, а вот две пока что были ещё «живыми», если это слово вообще применимо к месту, где даже стены дышали безысходностью.

— Ой, ну ду-у-ура ты наивная, вдовка по собственному желанию, — хрипло бросила Нора — одна из сокамерниц, с заломленным носом и наколками на шее. — Это тебе не центрик и не судейский блок. Это изолятор на изнанке Тур-Рина! Здесь никто ничего не делает по правилам. Так что радуйся, что тебе жратву по часам суют, дают задницу помыть и не трахают в техблоке, как на астероидах.

«Вдовка по собственному желанию», «сытая вдова», «кухонная мстительница», «любящая наследство расчётливая тварь» — как меня только не называли здесь. Абсолютно для каждой женщины в изоляторе имелось своё обращение, связанное с тем, по какой статье она обвинялась. О том, что я убила мужа в ночь бракосочетания, стало известно в первый же день моего пребывания. Охранник сказал словно бы «вскользь», но, разумеется, все, кому надо, услышали. Кто-то отнёсся с безразличием, кто-то пожал плечами, а кто-то — даже с завистью, решив, что я сделала это ради денег.

— Нор, да отстань ты от неё, — подала голос худющая пиксиянка Лирэ, скалясь в привычной язвительной манере.

Два передних зуба у неё отсутствовали, и от этого улыбка выглядела по-настоящему пугающей. И да, она невзлюбила меня в первый же день.

— Думаешь, эта малиновая вертихвостка кокнула муженька своего от наивности? Как бы не так. Либо он был богат, либо у неё кто-то ещё есть. Любовничек, может. Молоденький, с кубиками на животе. Теперь, небось, сидит на её счетах и шепчет «держись, дорогая, я тебя вытащу», а сам поигрывает в покер.

— Да жалко её, наивняшку, — фыркнула Нора в ответ, будто меня здесь и не было, и задумчиво почесала шею. — Очевидно же, здесь все заранее виноваты, разбираться никто не будет. Чего она надеется на звонок? Каждый день выпрашивает… Как будто это что-то изменит.

— Ну не скажи-и-и — с присвистом возразила Лирэ. — У такой, как она, всё схвачено. Глянь, как держится. Не ноет, не суетится, даже на еду не кидается. Явно ждёт, когда за ней флаер с мигалками прилетит.

— Или когда смена у вахты будет и вертухай сменится на более сговорчивого. Говорят, эльтонийки в койке акробатику показывают да хвост у них с феромонами, а ноги от ушей растут. Впрочем, с последним фактом не могу не согласиться.

— Ноги от ушей, — хихикнула пиксиянка, тряся светлыми, почти белыми волосами. — Может быть, кому-то как раз эти самые ноги и нужны. Пластика сейчас в моде. Я бы взяла себе такие ноги, да и от груди бы не отказалась.

— Разберут на запчасти красотку, а у нас в камере только воздух останется.

Женщины загоготали над «особо удачной шуткой», а я с раздражением отвернулась и посмотрела на грузного охранника. Он нахмурился, явно услышав, о чём говорили мои сокамерницы, и впервые снизошёл до слов:

— Тихо! — гаркнул он так, что Нора и Лирэ мигом замолкли, затем перевёл тяжёлый взгляд из-под насупленных бровей на меня. — Трогать тебя никто не станет, больно надо. Распоряжений о звонках не поступало ни сверху, ни сбоку. А рисковать карьерой я не стану. Мне ещё тут месяц отработать без штрафов — и тогда смогу наконец-то вернуться к семье с полугодовым окладом. Я на операцию дочери коплю, у меня сейчас каждый кредит на счету. Так что закрывайте рты и сидите молча, к решетке тоже не подходите. — Он выразительно посмотрел на мои пальцы, до побелевших костяшек обхватившие прутья.

Я шумно вздохнула, отошла от решётки и опустилась на жёсткую, отлитую из пентапластмассы койку. Сколько я тут уже? Месяц. По законам Тур-Рина, если мне не изменяет память, в изоляторе могут продержать до двух месяцев — «пока идёт следствие». Дальше должны вызвать в суд и выдвинуть обвинения с доказательствами.

Я обняла себя за талию, как будто могла этим собрать себя обратно — кусок за куском, как пациентку после аварии. Прикрыла глаза. Начала раскачиваться.

Ещё месяц. Ещё швархов месяц в этом гниющем забытом отсеке — и, может быть, мне дадут хоть какую-то информацию. Вселенная, надеюсь, с Леей всё в порядке и этот ублюдок Монфлёр всё же позаботится о нашей дочери.

Глава 4. Дочь

Кассиан Монфлёр

Медкапсула пискнула, подавая сигнал об окончании стабилизации. Док Планетарной Лаборатории сделал пару шагов и замер у стойки с компьютером, я же, наоборот, подошёл ближе, ощущая всё происходящее смутным сном. Не реальность, а медленно развёрнутая запись. Всё слишком аккуратно: резкий свет, практически полное отсутствие звуков, фильтрованный воздух — ничего общего с яркими многочисленными тур-ринскими запахами. Так и хочется воскликнуть: «Неужели это всё взаправду?»

Маленькая очаровательная юная копия Эстери лежала под прозрачным стеклом. Всё то время, что доки работали с девочкой, я смотрел — и не мог насмотреться. У неё были точно такие же скулы, как у Эстери, та же упрямая линия подбородка, густые малиновые волосы, но губы — мои. Более строгие, чуть сжатые даже в расслабленном состоянии. Кожа — тоже моей расы: мягкий виноградный оттенок, ровный, без примесей. А вот цвет ресниц тёмно-коричневый — как у большинства эльтониек.

Я лихорадочно подбирал слова, понятия не имея, с чего начать знакомство. Что вообще говорят девятилетней девочке, которую ты ни разу не обнимал?

«Привет, я твой отец»?

«Прости, что меня не было рядом столько лет»?

«Я не знал о тебе»?

Или просто: «Ты невероятная», — потому что это правда.

Сердце колотилось, как перед выступлением в Сенате. Во рту пересохло. Давненько я так сильно не волновался.

Я скользнул взглядом по щёчкам, шее, рукам — тонким, как у Эстери, с по-девчачьи заострёнными локтями. Лея дышала ровно, спокойно. Нахмуренные брови чуть сдвинуты — даже во сне у девочки было сосредоточенное выражение лица, один в один как у её матери.

— Подходите ближе, открывайте капсулу — и ваша дочь проснётся, — произнёс док дежурным тоном.

— Что?

Я изумлённо уставился на мужчину в белом халате. Тот пожал плечами:

— Таков протокол. Если есть ближайший родственник, то именно его ребёнок должен увидеть первым. Так правильнее для психики. А вы — отец.

«Я не отец», — чуть не ответил вслух, но вовремя себя остановил. Вообще-то отец. Как так вышло, что я не знал о существовании Леи до сих пор, мне и самому очень интересно, но я точно отец. Каждый мужчина нашей вымирающей расы мечтает о ребёнке, а уж о девочке, которые рождаются исчезающе редко, — и подавно.

Я подошёл ближе и легонько нажал на держатель крышки. Капсула со щелчком открылась, последние остатки усыпляющего газа развеялись, ресницы Леи дрогнули, и на меня уставились огромные фиалковые глаза.

Она моргнула, привыкая к свету. Я машинально отметил про себя, что зрачки отреагировали мгновенно — значит, сознание чистое. А потом… Лея улыбнулась. Без страха, без сомнений — так, как улыбаются дети, когда им хорошо.

— О! Я тебя помню! — бодро сказала Лея. — Ты же тот дядя! Из флаера! Который не умеет пристёгиваться!

По бета-фону до меня докатилась волна удивления, но док мгновенно взял себя в руки. Ну да, он был уверен, что девочка в курсе, кто её отец, а тут, оказывается, пациентка даже имени моего не знает…

Я застыл, не представляя, как себя вести.

— Почти, — ответил я. — Меня зовут Кассиан Монфлёр. Я... твой отец.

Она моргнула, словно запуская проверку системы. Потом прищурилась — не с подозрением, а с исследовательским интересом, будто я — неплохо нарисованная голограмма, а она сейчас решала, нравлюсь я ей или нет.

Лею и её няню похитил Кракен, затем она оказалась в эпицентре взрыва, а позднее в её живот попал осколок. Она заснула на руках у Эстери, истекая кровью, а проснулась на другой планете, глядя в лицо неизвестного мужчины, утверждающего, что он её отец. Меня предупредили, что девочке могут потребоваться психологи и, если она будет сильно напугана, вместо моего дома социальные работники заберут её в госучреждение для стабилизации бета-фона или даже оставят в палате Планетарной Лаборатории. Честно говоря, я был готов к абсолютно любой реакции, но не к той, которая последовала:

— Понятно, — невозмутимо кивнула Лея и села в капсуле, свешивая ноги вниз. — А мама где?

— А маму я пока ищу, — не соврал ни словом.

— А Тиль?

— Не знаю, но полагаю, очень далеко.

Лея кивнула, ловко спрыгнула на пол, как будто не лежала месяц в искусственном сне, и подошла к единственному окну.

— Юная госпожа Монфлёр, вам не стоит так резко подниматься, — вмешался было док, но его остановили суровым взглядом.

— Во-первых, я не Монфлёр, а Фокс. Лея Фокс. — Веснушчатый носик вместе с указательным пальцем поднялся высоко вверх. — Во-вторых, я прекрасно знаю, что такое постгиперсоматозная адаптация, расслабьтесь. У меня мышцы в норме, ничего не болит, а значит, нагрузка не только не вредна, но и нужна. У вас, между прочим, под халатом мятая рубашка. Мама говорила — уставшие доки чаще ошибаются.

Док так и замер с раскрытым от изумления ртом, а я закашлялся, стараясь скрыть улыбку. Определённо, эта девочка — дочь Эстери Фокс. Тут даже генетического анализа делать не надо. Никаких сомнений.

Лея тем временем вновь развернулась к окну, бросила взгляд на живописные горы на горизонте — национальную гордость Цварга, взмахнула пушистым хвостиком и выдала:

— М-да, декорации, конечно, красивые, но на Тур-Рин не очень похоже. Кассиан, где мы?

Называть меня папой ей явно было пока некомфортно, но я был рад и такому общению.

— На Цварге.

Лея шумно вздохнула.

— Логично. Значит, няня осталась на Тур-Рине. Действительно, очень далеко. — Она постояла ещё неполную минуту у окна, наморщила нос и выдала: — Кассиан, пошли отсюда. Здесь плохо пахнет.

— Юная госпожа Мон... то есть я хотел сказать — Фокс. Погодите, вы только очнулись, мне надо сделать тесты на реакцию тела, да и после вашего ранения…

— Не надо. — Лея скрестила руки на груди. — Мы уходим.

— Но как же?! Возможные последствия…

Сотрудник в белом халате непроизвольно качнулся вперёд, и Лея резко вздыбила хвост и зашипела:

— Вы не имеете права удерживать меня здесь силой! Ещё шаг — я буду визжать! Все услышат!

По ментальному фону и я, и док понимали, что Лея скорее упрямится, чем действительно испугана. Цварг посмотрел на меня с недоумением, а я покачал головой. Понятия не имею, что для детей нормально, а что — нет.

— Мы, пожалуй, поедем домой, док. Спасибо за всё, — аккуратно вмешался и предложил руку дочери: — Пошли?

Лея тут же опустила хвост, схватила меня за большой палец и первой рванула на выход, каким-то непостижимым образом ориентируясь в медицинской постройке Планетарной Лаборатории даже лучше, чем я. Я шёл рядом, с трепетом держал тёплую детскую ручку и поражался тому, что у меня не просто есть дочь, а она сейчас находится рядом со мной, куда-то уверенно идёт, дышит тем же воздухом, что и я… Кстати, о воздухе.

— Лея, ты понимаешь, что док о тебе заботился искренне? Было бы неплохо вернуться сюда на днях и всё-таки досдать все анализы.

— Кто, он? — Дочь аж остановилась и посмотрела на меня с изумлением. — Да ему платят за пациентов. Чем дольше я пробуду здесь, тем больше с тебя сдерут кредитов. Что я, не знаю, что ли, как коммерческая медицина работает?

Да уж, в логике этой девятилетке определённо не откажешь…

— Меня оперировала и усыпляла мама, а она точно сделала всё хорошо, — продолжила Лея. — Если я что-то и позволю проверять, то только маме и её сотрудникам. Мама вообще говорила, что нельзя давать свою кровь и любой другой генетический материал кому-то неизвестному. Его могут использовать в плохих целях, вплоть до взлома банковских биоключей. Опасно.

Лея проснулась каких-то пятнадцать минут назад, а я уже медленно осознавал, насколько сильно Эстери вложилась в воспитание дочери. Зря ходят слухи, что из эльтониек получаются матери-кукушки. В Лее с юных лет жила безапелляционная уверенность в своих правах и знаниях. Такая бывает только у детей, которых действительно любят. Их учили прислушиваться к себе, думать, спорить и отстаивать своё мнение.

Эстери.

Она справилась. Без посторонней помощи, без отца ребёнка, в чужом Мире, ведь понятно, что спокойно жить со смеском на Эльтоне ей бы не дали. Только с собственной силой, опытом и железными нервами. Впервые за всё это время я ясно ощутил не только сожаление, что не знал о дочери, но и гордость. Эстери воспитала настоящее солнце. Яркое, неуправляемое, но светящее даже сквозь дифрен, в который Эстери окунула жизнь. Теперь позаботиться о Лее — меньшее, что я могу сделать.

— Это известный док, и твоё поведение недопустимо… — через какое-то время вновь начал я, но меня повторно перебили.

— Нет, это неизвестный мне цварг, и я не обязана быть с ним вежливой. С тобой, впрочем, тоже, но ты меня спас из флаера и закрыл от взрыва. Тебе я доверяю. Всем остальным — нет. Мама так учила. Доверять можно только своим. Я вот Тиль говорила не садиться в машину к неприятному таксисту. — Она шумно вздохнула. — А она заладила «в школу опоздаем», ну вот и получилось, что получилось…

— А «свои» — это кто?

— Свои — это мама, Тиль, Софи, Глот, Рон, Оливер…

Лея внезапно остановилась, запрокинула голову на меня и посмотрела внимательно.

— Ты тоже, получается, теперь «свой».

Голова шла кругом от скачущих мыслей ребёнка. Я хотел расспросить буквально обо всём: как проходило её детство? кто такие Глот, Рон и Оливер? что именно она запомнила с той ночи? имеет ли представление, где может быть её мама? что думает о Хавьере Зерраксе и в курсе ли, что Эстери хотела сделать его её опекуном?..

Но очередная фраза выбила почву из-под ног.

— Мама не врала, когда говорила, что ты очень красивый.

— Что?! Она знала, кто я, и не рассказывала тебе?

Лея пожала плечами:

— Не знаю.

Я взлохматил волосы, пытаясь привести эмоции в порядок. Лея проследила за моей рукой и улыбнулась:

— Мама тоже так делает, когда волнуется.

— А что ещё она делает, когда волнуется? — спросил больше на автомате.

Девочка на миг задумалась и тут же ответила:

— Ну… когда у неё плохое настроение, она часто включает музыку, раскладывает коврик и тянется на нём. У неё есть оба продольных шпагата, поперечный и мостик. Она говорит, что хорошая растяжка — это залог молодости и прекрасного самочувствия. Медицина медициной, но спорт важнее. Ну и если совсем злится, то начинает драться.

— Драться?! — опешил я.

— Угу, у нас дома груша подвешена. Она руки бережёт, но с ноги может неплохо зарядить. Иногда к нам даже заходят Рон или Глот и придерживают снаряд, чтобы мама потренировалась, — широко улыбнулась Лея. — Я когда вырасту, тоже так обязательно научусь делать!

Кикбоксинг. Ну, леди Фокс, вы, однако, умеете удивить!

Никогда бы не подумал, что хозяйка клиники, хирург и просто женщина, которая может уложить на лопатки одним лишь разрезом на юбке, занимается кикбоксингом. С другой стороны, вспомнив, как ловко Эстери забросила на меня ноги и сжимала бёдра ночью, я осознал: определённо там спортподготовка имелась ого-го какая. От последних мыслей мне даже пришлось пойти медленнее и засунуть руку в карман.

К этому моменту мы пришли на парковку и встали напротив моего флаера. Лея нетерпеливо дёрнула хвостом — мол, открывай. Я очнулся от размышлений о женщине, с которой у нас, оказывается, есть общий ребёнок, и поспешно открыл флаер. Лея сразу же забралась на переднее сиденье.

— А тебе точно можно? — спросил я, глядя, как девочка ловко пристёгивается.

— Мне можно всё! — безапелляционно заявила малявка, но голос внедрённого во флаер компьютера тут же остудил её пыл:

— На переднем пассажирском сиденье находится гуманоид с малым весом. Это небезопасно. Просьба пересесть в центр салона.

Лея вздохнула, отстегнулась и с ворчанием «а мама говорила, что Цварг — злая планета» принялась переползать в салон.

— Почему злая?

— Ну а как ещё? Или скажешь, что это неправда, что тут девочек не выпускают за пределы надолго, а к пятидесяти выдают замуж абы за кого? — поинтересовалась Лея внезапно очень серьёзным тоном.

Я молча вбил координаты дома в навигатор флаера, понятия не имея, что ответить девятилетке. Всё правда. Просто цваргини никогда не относились к долгу расы как к рабству, и идея брака никогда не ассоциировалась у них с чем-то ужасным. Скорее, наоборот.

Лея шумно вздохнула.

— Куда мы летим? — спросила она, защёлкивая ремень безопасности во второй раз.

— Ко мне домой.

— А у тебя есть всё необходимое для маленьких принцесс?

— А что нужно?

Пассажирка в зеркале заднего вида показательно закатила глаза.

— Всему тебя учить надо, Кассиан! Платья, заколки, игрушки, туфельки, сумочки, краски, альбомы, корона…

Я тут же поменял координаты на торговый центр.

Мы провели в магазинах почти три часа. Я таскал пакеты, а Лея грациозно сновала между витринами, выбирая наряды с пайетками, заколки с кошачьими ушками и блокноты с замочками. Она удивительно быстро ориентировалась в пространстве и целенаправленно искала «то, что необходимо для принцессы».

На вид — обычная девочка. Но по бета-фону...

Я уловил его не сразу. Сперва тянуло холодком — будто где-то щель и в неё сквозит. Потом накрыло глухой, тоскливой тянущей нотой. Пронзительная тоска, замаскированная под интерес и оживление. Лея очень сильно скучала по матери, хотя ни разу не обмолвилась об этом. Стоило подумать об Эстери, как до судорог свело под рёбрами.

Лея ушла в примерочную, а я открыл сообщение на коммуникаторе и написал Альфу:

«Я надеюсь, у тебя появилась информация о Фокс? Куда она пропала?»

«Извините, сенатор, прошло всего несколько часов, я пока не смог найти даже концов этой истории. В "Фокс Клиникс" говорят, что хозяйка находится в отпуске», — тут же прилетело в ответ.

«Ага, в отпуске. Только оставила ребёнка одного, так я и поверил», — хмуро подумал про себя, но написал другое:

«Ищите лучше. Она где угодно, но не в отпуске. Мне нужен результат, и как можно быстрее».

«Сэр, по тур-ринскому голоканалу рассказывают, что господин Зерракс, её муж, умер… Как думаете, это может быть как-то связано с исчезновением леди Фокс?»

Её муж. Как же царапает! Шварх, я должен был стать её мужем, а не эта мразь!

Пришлось тряхнуть головой, чтобы отогнать непрошенные эмоции.

Умер?

Я прикрыл глаза, понимая, что эта информация неожиданно не является для меня новостью. Как там Эстери сказала? «Если бы он оформил опекунство над Леей, он бы всё равно недолго оставался в живых». Выходит, она знала о его смерти ещё тогда… Ох, Эстери, какую ещё тайну ты от меня скрыла?

«Да, определённо может», — набрали мои пальцы.

«Хорошо, тогда работаю в этом направлении», — пришёл моментальный ответ.

Глава 5. Аллергия

Эстери Фокс

Семь недель. Почти пятьдесят дней. Тысяча сто семьдесят шесть часов.А за решёткой — вечность.

За всё это время я не видела своего отражения ни разу, разве что в алюминиевом боку чашки, в которые здесь разливали бурду под названием «чай». Разумеется, я пила исключительно воду, мне не нужно обезвоживание. О том, что покажет ближайшая проверка крови, я старалась не думать.

Организм истощался. В той пище, что выдавали, не было почти ничего полезного: ни витаминов, ни полноценных аминокислот, ни даже простейших омега-комплексов. Всё самое дешёвое, синтетическое, переработанное. Казённый рацион мог поддержать жизнь, но не здоровье.

Я старалась сохранять форму как могла: утром — зарядка, вечером — растяжка, днём — обязательная разминка рук и пальцев, не хотелось бы потерять навыки хирурга, а в течение дня — круги по камере, чтобы сделать хотя бы половину дневной нормы шагов. Ну и воды просила как можно больше.

Впрочем, состояние организма — последнее, что меня волновало. Металлические прутья камеры скребли по нервам так же, как когда-то скребли ложкой по обожжённой кастрюле в больничных кухнях. Нора и Лирэ раньше хотя бы язвили, а теперь молчали. Впервые в жизни я готова была признать, что тишина может быть заразной.

Охранник каждый раз захлопывал дверь с одинаковым выражением лица — пустым и утомлённым. Я подсмотрела его имя на бейджике — Рехтар Зуон. Рехтар тоже вёл отсчёт , ему, в отличие от меня, оставалась всего лишь одна неделя до конца вахты — и он отправится домой с зарплатой.

Я пересчитала шаги от койки до унитаза. От стены до стены. От того, кем я была, до той, кем стала. Больше всего в сложившейся ситуации пугала неизвестность. Что сейчас происходит с моим делом? Какой срок мне грозит за убийство Хавьера? Тогда, когда решилась на это, я боялась только за Лею — ведь он, скорее всего, поместил бы её в «зоопарк», а потому не думала о последствиях… Взрыв, который развернулся перед моими глазами и поглотил Лею на руках Кассиана, всё вытолкнул из головы. И вот расплата.

Дадут мне всё-таки хотя бы номинального адвоката или всё пройдёт по тур-рински — спустя рукава? Как сейчас себя чувствует Лея? И забрал ли Кассиан её на Цварг? Впрочем… было бы глупо предполагать обратное. Если уж решился на игру в «инспектора», чтобы узнать меня поближе, то очевидно, что он забрал дочь к себе.

На меня медленно опускалась глухая вязкая тоска — как серое покрывало, под которым невозможно дышать. Почти полное отчаяние, ползучее, липкое и неприятное как плесень. Но каждое утро, задолго до общего сигнала подъёма, я поднималась. Не то чтобы мне хотелось. Хотеть я перестала на второй неделе. Срабатывала старая привычка из тех времён, когда Эстери Фокс ещё была Эстери Фокс. А если она сдавала, изнутри поднималась Кровавая Тери и брала командование в свои руки.

Приседания. Выпады. Пресс. Плевать на внешность, фигура тут ни при чём. Многие ошибочно думают, что эльтонийки занимаются спортом исключительно ради внешности. Просто пока тело работает, голова молчит, а молчащая голова в изоляторе дороже золота. Ну и злость на Монфлёра подкидывала топлива: на ней одной можно было отжиматься до посинения.

Очередным утром после разминки и общего душа нас погнали на завтрак. Переодеться я не успела: заела молния на старом бельевом комбинезоне, и пока я с ней воевала, охранник уже орал: «Выстраиваемся парами!» Женщин из моей камеры повели по центральному коридору. Я решила, что за опоздание останусь без еды, но Рехтар только махнул рукой:

— Догоняй, 171-Ф.

Пришлось догонять. Коридоры в изоляторе узкие, свет дохлый, по стенам потёки, половина потолочных ламп перегорела. И всё равно после камеры даже такая прогулка походила на праздник. Хоть какое-то движение! Я шла быстро, едва не срываясь на бег.

Столовая располагалась в длинном зале без окон. Одну стену заменяла прозрачная перегородка из армированной пентапластмассы, и сквозь неё было видно, как по ту сторону завтракают подследственные-мужчины. Единственное развлечение, да и то по расписанию.

Почти все уже разобрали подносы. Пищевой автомат выглядел древним, но пахло от него сегодня вкусно! Впервые за все семь недель это было нечто иное, отличное от серого желе или комка углеводов. Яблоки? Фруктовый салат? Да какая разница. Пахло едой.

Я поднесла к раздатчику магнитный браслет. Машина щёлкнула, выдала поднос: миска мутной похлёбки и салатница с чем-то тёртым. Я принюхалась — яблоко, морковь, вроде бы изюм. Надо же, почти цивилизация.

Сокамерницы уже сидели за тяжёлым антивандальным столом; ложки к нему были приварены цепями. Нора строила глазки мужчине за стеклом, а пиксиянка Лирэ зачерпнула жижу одной из шести рук и, не глядя, отправила в рот.

Ложка звякнула о стол.

У неё задрожали плечи, сразу две руки машинально схватились за горло, словно хотели содрать с него невидимый ошейник, остальные четыре вцепились в стол. Рот распахнут. Вдоха нет. Вокруг зашептались, кто-то хихикнул — подавилась, с кем не бывает. Вот только вдох так и не пришёл.

— Лирэ!

Я рванула через зал, на ходу отшвырнув чей-то поднос. Изолятор, статус заключённой, охрана у дверей — весь этот мусор вылетел из головы. Осталась пациентка с обструкцией дыхательных путей и я — единственный док на всю швархову столовую.

Лирэ синела. Худое тело выгнулось дугой, свободные руки молотили по столу всё реже. Наконец сокамерницы и другие женщины тоже заметили, что с Лирэ не всё в порядке.

— Кто-нибудь, вызовите дока! — громко закричала Нора. — Она задыхается, мать вашу!

— Как задыхается? — Охранник растерянно уставился на женщину, как сломанный автомат.

— А вот так, дебил в погонах! — рявкнула Нора в ответ. — Или ты хочешь, чтоб она тут сдохла у тебя на глазах?!

Я уже схватила Лирэ за плечи, помогая ей опуститься на спину на лавку. До Рехтара наконец дошло, и он начал что-то судорожно набирать на наручном браслете.

— Не понимаю, как… Что случилось-то? — бормотал побелевший охранник.

Несколько других жестами приказали своим подопечным сидеть и не двигаться. Очевидно, они подозревали в поведении Лирэ какую-то хитрую игру и действовали по внутренней инструкции. Вот только у пиксиянки действительно был анафилактический шок.

— Это аллергия! — крикнула я громко, дёргая замочек на комбинезоне женщины и максимально освобождая горло.

Кожа под челюстью уже заметно покраснела. Определённо, это отёк. Пульс почти не прощупывался, губы синие, носогубный треугольник — серо-лиловый, дыхание отсутствует. Кожа влажная, липкая, покрыта испариной. Пальцы всех шести рук подёргиваются в слабом треморе — признаки гипоксии мозга.

— Дайте мне нож!

— Да на что аллергия? Тут каждый день одна и та же еда! — воскликнул Рехтар.

— На яблоки. Сегодня первый раз, когда нам дали настоящие. Обычно всегда была синтетика с вкусовой добавкой. Нож! И трубку, соломинку, шприц… всё что угодно!

Я требовательно протянула ладонь к охраннику. На широком поясе у него висел складной многофункциональный инструмент, в котором совершенно точно присутствовало лезвие. Я неоднократно видела, как охранник доставал его, чтобы подстричь ногти или вскрыть банку энергетика из автомата, вот только он не спешил его давать мне.

— Я уже вызвал дока. Он скоро будет. — Мужчина сделал шаг назад, взлохмачивая от волнения жёсткие тёмные волосы.

— Нож!

— Не положено!

— У неё асфиксия, — сказала я, глядя в глаза Рехтару. — Острая дыхательная недостаточность. У пиксиянок объём крови выше, чем у среднестатистического гражданина ФОМ, потому что три пары рук, а не одна — как следствие, кислорода на организм нужно больше. Шансов на то, что сердце остановится в ближайшие секунды, больше пятидесяти процентов.

Пальцами я отслеживала реакцию: грудная клетка едва-едва шевелилась — скорее рефлекс, чем реальное дыхание. Я чувствовала, как начинают холодеть конечности Лирэ.

— Ей нужна коникотомия. Я в прошлом хирург и могу сделать операцию. Эта женщина либо умрёт, либо будет жить, если вы дадите нож, Рехтар. Доков она не дождётся.

Я чётко смотрела в испуганные глаза охранника. Между нами натянулась незримая нить. Всё остальное — встревоженные шепотки и крики, любопытные взгляды — ушло на задний план. Сейчас и здесь были только трое: я, Рехтар и пиксиянка, из которой стремительно утекала жизнь на лавке изолятора.

— К швархам! — зарычал охранник, рывком содрал с поясного карабина мультинож и бросил мне. — Дайте ей всё, что нужно!

Я поймала инструмент. Лезвие оказалось коротким, но острым — скорее походное, чем хирургическое, зато без зазубрин. Этого было достаточно. Я быстро нащупала щитовидный и перстневидный хрящи. Между ними — узкая перешеечная мембрана, так называемая перстнещитовидная связка. Именно здесь нужно делать разрез. В нормальных условиях и при наличии операционной я бы сделала разрез ниже и провела бы трахеостомию. Со стерильными перчатками, под местным наркозом, с точным расчётом глубины, чтобы не повредить заднюю стенку трахеи. Но у меня были только тюремная скамья, складной нож и считанные минуты.

Надрез вышел точным, строго по вертикали. Густая тёмная кровь пошла сразу — венозная, уже легче. Дальше руки вспомнили всё сами: рассечь сантиметра на два, раздвинуть ткани, выйти на трахею. Под пальцами она пульсировала, стиснутая спазмом, и просвет в ней оставался с волосок.

— Где трубка?

— Вот! — кто-то из заключённых протянул соломинку от сока.

Соломинка годилась — гибкая, нужного диаметра, — если бы не обкусанный край. Таким я разворочу ей всю слизистую. Пришлось оторвать отворот рукава комбинезона и обмотать кончик. В клинике за подобное я увольняла людей, здесь же выбора не было. Между кольцами трахеи, в просвет — пластик мягко ушёл вглубь.

Дыши. Ты обязана справиться.

Всхлип — и воздух с шипением хлынул в лёгкие. Лирэ вдохнула раз, другой, глубже, дёрнулась всем телом, так что мне пришлось её удерживать. Остекленевшие глаза наконец моргнули. К губам возвращался живой цвет.

Получилось! Жива!

— Надо держать трубку вот так, — скомандовала Норе, передавая конец.

В этот момент в зал ворвались два медика в белых халатах с типичной для Федерации универсальной символикой в виде шприца и красной капли.

— Где больная? — сурово гаркнул один.

— Здесь! — Я махнула рукой, привлекая внимание. — Пиксиянка, острый анафилактический шок. Выполнена экстренная коникотомия, установлена импровизированная дыхательная трубка. Адреналин не вводился — нет доступа и препаратов.

И вернула мультинож охраннику рукояткой вперёд, чтобы никто не подумал, будто я собираюсь его забрать себе. Доки уже суетились, один что-то орал в браслет, другой вытаскивал аптечный баллон с кислородом. Лирэ, с потрескавшимися от недостатка влаги губами, смотрела на меня с испугом и неверием. Её руки дрожали. Все шесть.

Меня оттеснили вбок, затем и Нору. Я обратила внимание, что остальные охранники собрали своих подопечных и по очереди выводят из зала небольшими группами. Всеобщее движение постепенно спадало, как шторм на море. Шум затихал, охранники действовали как винтики хорошо отлаженной системы. Наконец очередь дошла и до нас с Норой.

— Вы двое, заключенные 171-Ф и 402-Н, —мужчина в форме обратился к нам по личным номерам, напечатанным на спинах комбинезонов. — Пройдёмте в камеру.

— Оставьте 171-Ф! — внезапно крикнул Рехтар.

Его напарник кивнул и забрал Нору. Меня оставили. Ещё через некоторое время на стандартных гравитационных носилках из столовой вынесли и Лирэ. Она к этому моменту пришла в себя настолько, что даже помахала мне рукой.

— Спасибо, м-м-м… Фокс, — сообщил Рехтар, с трудом вспомнив мою фамилию. — Если бы не вы, то, боюсь, 163-Л умерла бы до прихода доков. Они подтвердили, что она жива лишь благодаря вам.

Я молча кивнула, так как и так это знала.

Рехтар поджал губы, смотря на меня в упор. Он явно хотел получить какую-то реакцию в ответ, но у меня её не было. В конце концов, он не выдержал:

— Это правда, что вы убили мужа?

Я посмотрела на мужчину с недоумением. Он действительно считает, что я буду признаваться в содеянном? Тем более в столовой изолятора, где повсюду сплошные камеры?!

Рехтар, похоже, и сам сообразил, что ляпнул что-то не то, потому что внезапно помотал головой.

— Неважно. Пойдёмте в камеру, 171-Ф.

С этими словами он подхватил меня под локоть, но я с удивлением обнаружила, что мне что-то положили в карман комбинезона.

— За поворотом коридора будет слепая зона и ловит связь, Фокс. У вас будет две минуты на звонок. Это благодарность за то, что не дали умереть сокамернице в мою смену, — шёпотом пояснил охранник и добавил ещё тише: — Мне не придётся задерживаться на вахте, чтобы отработать штраф, и я успею ко дню рождения дочери. Спасибо.

Я ничего не стала расспрашивать. Стоило зайти в тот самый закуток, на который кивком показал Рехтар, как я выхватила коммуникатор из кармана. Пальцы сами собой набрали давно знакомый номер. Канал включила лишь аудио — чтобы информация точно передалась и звонок не сорвался.

— Софи, здравствуй…

— Босс!!! — счастливо воскликнула секретарша и тут же затараторила: — Я знала, что это недоразумение и вас отпустят! Где вы сейчас? Корри полностью пришёл в себя, вашу операцию надо патентовать…

— Софи, стой! У меня мало времени, — перебила я. — Отвечай быстро и кратко: как себя чувствует Лея? Донорская кровь пришла? Оливер запустил процесс побуждения?

— О-о-о… — послышалось разочарованное с той стороны. — Мы держали Лею сколько могли, но донорской крови всё не было и не было… И... В общем, Аппарат Управления Цваргом запросил Лею к себе.

Почему я не удивлена? Ах, ну да, Кассиан же совершенно случайно является членом Сената…

— …Оливер сказал, что так как непонятно, когда вы вернётесь, так будет лучше. Но, босс, не волнуйтесь! Я говорю всем, что вы в отпуске, клиника работает в штатном режиме, чтобы репутация не пострадала…

— Фокс, время! — Голос Рехтара напомнил, где я нахожусь.

Действительно, Эстери, хватит думать об этом лживом засранце. С Леей сейчас всё в порядке. Сомнительно, чтобы Планетарная Лаборатория Цварга не смогла позаботиться о цваргине в медкапсуле. А значит, сейчас важнее другое.

— Так, Софи, слушай. У меня не будет возможности сделать звонок ещё раз. Пожалуйста, найди в моём компьютере контакты юриста, который занимался делом Сплайнов. Если что, Оливер поможет, он тогда уже работал в моей клинике. Скажи ему, что я в изоляторе…

— Вы что?! Вы всё ещё там?..

— Софи, пиши, куда направить адвоката…

Краем уха я услышала шаги где-то в конце коридора. К нам кто-то шёл. Я только и успела быстро назвать адрес, как Рехтар почти молниеносно забрал коммуникатор и выключил, а затем показательно схватил меня за запястье и повёл навстречу неизвестному. Им оказался не кто-либо, а начальник. Тучный, с туго натянутым ремнём на пузе и мышино-серыми глазами, он напоминал обожравшуюся крысу. Под кожей на шее виднелись желтоватые бляшки — типичные ксантомы, признак хронически высокого холестерина. Впрочем, печень, судя по тусклой коже и отёчности лица, тоже уже давно просила о пощаде. Над верхней губой топорщились тонкие усики, а на переносице залегала вечная складка недовольства.

Рехтар вытянулся по струнке и отдал честь. Начальник кивнул, бросив на меня косой взгляд, и хмуро спросил:

— Что здесь у нас? Почему заключенная не в камере?

— Так… 171-Ф ела долго. Она спасла жизнь 163-Л. Я подумал, что можно дать ей позавтракать спокойно.

— Думать тебе никто не разрешал, Рехтар. Хочешь получать положенный оклад вовремя? Тогда не философствуй, а выполняй приказы. Веди её в камеру и дуй на пост заполнять бумаги по этой болезной шестиручке.

И, разворачиваясь, бросил через плечо:

— Из-за тебя теперь мороки — на полдня.

Глава 6. Невыносимая заноза

Кассиан Монфлёр

Я всегда считал себя дисциплинированным. Расписания, совещания, созвоны, стратегические планы… Мне удавалось держать в голове десятки дел и законопроектов одновременно — до тех пор, пока в моей жизни не появилась девочка с фиалковыми глазами, ярко-малиновыми косичками и собственным мнением по любому поводу.

Лея.

Моя дочь.

Слово «дочь» до сих пор звучало как нечто чуждое. Не потому, что я не верил, что она моя, и хотел провести ещё один генетический тест. Отнюдь. Я слишком быстро начал верить. Пролетел какой-то месяц, а по ощущениям — вся жизнь.

Теперь моё утро начиналось не с голоса Гектора и свежей новостной ленты, а с того, что кто-то тихо пробирался в мою комнату, а затем с громким смехом принимался прыгать, устраивая «землетрясение». В новой школе, куда я устроил Лею, у неё появились уроки по обществознанию и безопасности жизнедеятельности. На них рассказывали и что такое сель, и что такое сход лавины, чем это грозит и как надо себя вести. Лея внимательно слушала и — проверяла всё на мне.

Мои рубашки теперь все без исключения стали пахнуть клубничным шампунем, потому что Лея обнимала меня, не спрашивая разрешения. Её цветастые резинки для волос просочились в рабочий портфель, в салон флаера и даже в карманы деловых брюк. Кабинет — и тот! — заполнился детскими вещами. На стеллажах с кодексами и материалами заседаний поселились мягкие игрушки, а вместо строгих серых жалюзи на окнах появились жёлтые занавески. Жёлтые — потому что это любимый цвет моей дочери. Не малиновый, как у большинства эльтониек, не какой-то конкретный оттенок розового или сиреневого, а именно жёлтый. Песочный, если быть точным, не лимонный.

Я научился заплетать волосы, собирать школьный ланч-бокс и читать сказки вслух разными голосами. Узнал разницу между розовым, фуксией, персиковым и вишнёвым цветами. А ещё узнал, что если ребёнок молчит — это не значит, что всё хорошо. Это значит, что надо срочно проверить, не рисует ли Лея на обоях картины, «ведь скучно же с однотонными стенами», и не выкрашивает ли лаком для ногтей домашний робот-пылесос в сине-зелёный, «чтобы он был похож на водорослевую клумбу, как у тёти Тиль».

Я стал систематически опаздывать на утренние заседания АУЦ, зато вместо рассуждений о морали и правах граждан Цварга занимался куда более сложными задачами. Например, выбирал между платьем с русалочьим хвостом и платьем с пайетками или вместо обсуждения бюджетов придумывал ответ на вопрос, зачем драконам нужны принцессы, если у них и так есть золото, на котором они предпочитают спать?

Моя жизнь изменилась.

Она стала… живой. Смешной. Громкой. Полной любви, страха, ответственности и какой-то непривычной щемящей нежности. Я стал кем-то другим и уже не мыслил возврата к прежней размеренной жизни.

Но самое главное — я не хотел этого.

Лея меня изменила, и это неожиданно мне понравилось. Я не представлял жизни без неё. Удивительно другое: при том, что я стал посвящать львиную долю времени дочери, мои рейтинги среди населения поползли вверх. Стоило нам с Леей появиться где-то в общественном месте, как горожане умилялись, какая у меня красивая дочь-цваргиня с малиновыми волосами и хвостиком. Как здорово мы ладим, и как легко она запрыгивает мне на спину.

И это было не отрепетированное шоу для публики. Она действительно запрыгивала — ловко, с разбега, со смехом и визгом, а я ловил её на лету, как будто делал это всю жизнь. Мы вместе ели сладости в парке, рисовали мелом на асфальте у дома, слушали музыку, читали книги — и всё это начало казаться мне важнее большинства докладов, голосований и приёмов.

Впервые за много лет я начал ощущать жизнь не в отчётных таблицах, а в клубничном запахе её волос, в шуршании тетрадей, в вечерних «а кто больше, тролли или людоеды?».

Теперь я был не только сенатором, но ещё и отцом.

Лишь одно печалило меня и Лею. Дочь не задавала лишних вопросов про Эстери, неожиданно не по-детски поняв, что я не смогу на них ответить. Однако я чувствовал её грусть по бета-фону, а потому ежедневно названивал Альфреду, чтобы выяснить, появились ли какие-то новости о Фокс. И замер, когда однажды услышал взволнованное:

— Сэр, есть новости о госпоже Фокс! Она пребывает в тур-ринском изоляторе по делу об убийстве Хавьера Зерракса. На послезавтра назначено судебное заседание…

— Чего-о-о?!

В первую секунду я не поверил, однако Альф повторил:

— Госпожа Эстери Зерракс, в девичестве Фокс, обвиняется в умышленном убийстве супруга с целью обогащения. Сейчас все его активы, которые должны были перейти к ней после его смерти, заморожены. Теневым бизнесом, как мне удалось выяснить, управляет приближённое лицо, некий секретарь Зил’Таар… Впрочем, не так важно. Основное — леди Фокс в изоляторе, ждёт суда. Так как накануне она вышла замуж и в части реестров ещё записана как Фокс, в части — как Зерракс, а где-то вообще написали Фокс-Зерракс, я, к сожалению, долго не мог выйти на след. Впрочем, у меня есть убеждение, что господин Хавьер обладал таким обширным влиянием на Тур-Рине, что многие побоялись говорить о его убийстве вслух и как-то комментировать. Большинство думает, что это какая-то многоходовая игра…

Альфред — нанятый мною детектив, один из лучших в старом корпусе аналитиков — говорил ещё и ещё, раскладывая факты по полочкам, но я уже не слышал. Эстери убила Хавьера?!

Не-е-ет, она не могла!

Или?..

«Если бы он оформил опекунство над Леей, он бы всё равно недолго оставался в живых».

Тогда я не придал значения этим словам… Фигура речи, мало ли. Мы все пережили два взрыва, и многие цварги оказались серьёзно ранены, кого-то даже забирали на гравиносилках.

Я потрясённо взъерошил волосы. Почему Эстери была уверена, что Хавьер мёртв? Может, увидела его смерть издали? Или всё же сама стала причиной?

— Альф, а почему в новостных листках ничего не написали про смерть Зерракса?

Голограмма детектива посмотрела укоризненно и тяжело вздохнула. Лицо у него было усталое, бледное — он, похоже, не спал несколько суток, добывая ценные сведения. Впрочем, я всегда хорошо платил за работу, так что чувство вины даже не успело оформиться.

— Сенатор Монфлёр, я же объясняю, — терпеливо произнёс детектив, — Хавьер Зерракс известен в преступных кругах Тур-Рина как Кракен. Я наводил о нём справки, это явно кукловод, который любил дёргать за ниточки и управлять гуманоидами. Судя по всему, у него были связи даже в Системной Полиции Тур-Рина. Очевидно, что известие о его смерти решили не раздувать, так как никто не понимает, как правильно реагировать. Даже жёлтая пресса. Вдруг это подстава? Вдруг Хавьер решил ненадолго «умереть» и посмотреть, как другие грызутся за его состояние? Вдруг всех предателей ждёт жестокая расправа? Все боятся лишний раз произнести его имя, не то что какие-то новости сообщать!

Я тряхнул головой, приводя мысли в порядок.

— Погоди-погоди, так он умер или всё же нет?

— Точно умер. — Альфред поджал губы и ненадолго отвёл взгляд. — Я только что из тур-ринского морга. Судмедэксперты подтвердили личность. Проведён сравнительный анализ ДНК, а также проверка по базе идентификационного кода СПТ. Я сам пересмотрел документы дважды. Тело, конечно, сильно обуглено, и опознать сложно, но… это определённо он.

— Стоп, а причина смерти? Он сгорел?!

— Нет, причина другая. Острая массивная кровопотеря вследствие глубокого ранения шеи. Предположительно — перерезана сонная артерия. Повреждение нанесено острым режущим предметом с узким лезвием, вероятнее всего — хорошо заточенным ножом или даже скальпелем.

Я прикрыл глаза, прикидывая, могла ли Эстери хладнокровно нанести удар по безоружному гуманоиду. Как вообще дотянулась до горла Хавьера, он же выше неё? Впрочем… зная леди Фокс всего ничего, я определённо мог сказать: эта женщина может всё.

Вообще всё.

— По данным патологоанатома, смерть наступила в течение минуты. Уже постмортально, спустя примерно полчаса после наступления биологической смерти, тело частично обуглилось — возгорание охватило часть здания РОТР. Госпоже Фокс послезавтра будет вынесен приговор.

— Сколько ей дадут?

— Минимум десять лет, но я склоняюсь к версии двадцати-тридцати на астероиде строгого режима, если прокурор докажет, что у госпожи Фокс были корыстные мотивы. А это притянуть за уши несложно в целом-то. У Зерракса имелись внушительные счета и контракты на недвижимость по всей изнанке Тур-Рина… — Альфред ненадолго замолчал, а затем тихо добавил: — И если вас интересует моё личное мнение, сенатор Монфлёр, то я навёл справки и узнал, что леди Фокс однажды… м-м-м… провела одному мужчине принудительную кастрацию, из-за чего в определённых кругах ей дали прозвище Кровавая Тери. Мне кажется, эта женщина действительно спланировала убийство своего мужа.

Я поднёс указательный и большой палец к переносице, массируя её и чувствуя, как головная боль металлическим обручем сжимает виски.

Значит, сама справишься, Фокс?! Без мужчины?! Без меня? Ну-ну… Эльтонийки, чтоб вас! Позвонила бы, попросила бы помощи… Заноза хвостатая! Невыносимая женщина! Пошла в одиночку и убила опаснейшую тварь изнанки, ничего не сказала и даже не связалась!

Не позвонила.

Я не знал, что больше взбесило: то, что она решилась на свадьбу с психопатом и задумала убийство, понимая, что если что-то пойдёт не так, он расправится с ней с особой жестокостью, или то, что она не попросила о помощи позднее. Как будто я — случайная фигура на шахматной доске её жизни!

Голову разрывало от гнева. Височная дуга пульсировала так, словно кровь хотела пробить череп.

Швархова ведьма!

Невыносимая. Умная. Вкусная. Грязно-смелая. И главное — моя!

— Сэр, я думаю…

— Не интересует. — Я резко взмахнул хвостом, останавливая поток речи Альфа. Очевидно, цварг по-братски попытается предупредить меня, что Эстери Фокс — не та женщина, которая мне нужна. — Когда назначено заседание?

— Так… через двадцать семь часов. На Тур-Рине. Дело подлежит рассмотрению в порядке единственного слушания без права на апелляционное обжалование решения.

Если вылечу сейчас, то успею, и ещё почти день останется…

— Отлично, тогда перешли мне все контакты и материалы по делу леди Фокс. Судмедэкспертов — в первую очередь. Всех, кто так или иначе связан, кто будет вызываться в качестве свидетелей, и документы по покойнику тоже вышли. Просто на всякий случай. Всё, что успел о нём нарыть.

— Но, сенатор Монфлёр! — Глаза голограммы внезапно широко распахнулись и стали огромными. — Вы что, серьёзно хотите защищать эту эльтонийку? Возможно, это не моё дело, но я уверен, что она убила своего мужа!

— Вот именно, — сказал я, поднимая ладонь. — Это не твоё дело, Альф. Пересылай всё как можно быстрее, жду.

С этими словами я прервал связь, развернулся, чтобы собрать документы на столе, и замер — Гектор стоял в дверях. Пожилой цварг впервые на моей памяти прислонился к косяку, таким образом проявляя физическую слабость. Он был бледен, на лбу блестела испарина, и только сейчас, вслушавшись в бета-фон, я обратил внимание, что семейный помощник тщательно маскирует тревогу.

— Сколько ты слышал, Гектор? — спросил ровно.

— Я думаю, всё самое важное, сэр, — шумно вздохнув, выпрямился он.

— Отлично. Тогда ты понимаешь, что на несколько дней забота о Лее ложится на твои плечи. Она большую часть дня учится, но уж вечерами, пожалуйста, развлеки ребёнка. И следи за её питанием. Я улечу на три-четыре дня и обязательно вернусь. Она не должна грустить. Можешь сводить её на коралловые озёра позагорать, Лея любит плавать.

— Но, Кассиан… — В силу разницы в возрасте и потому, что много лет назад он участвовал в моём воспитании, Гектор обращался ко мне по имени. — Зачем вам это?

— Зачем «что»? — Я не удержался и взмахнул хвостом, переворачивая швархов рабочий стол. Ярость на самостоятельность Фокс плескалась в крови и с вопросом Гектора наконец-то нашла себе выход. — Почему я собираюсь защищать мать моей дочери? Это ты хотел спросить?! Почему я хочу помочь женщине, оказавшейся в беде? С каких пор, Гектор, чтобы кому-то помочь, мне нужно отчитываться перед тобой?!

Видимо, я перегнул с эмоциями, потому что у помощника цвет лица вместо сиреневого стал практически белым. Губы и щёки задрожали, впрочем, как и пальцы. Он сделал несколько шагов навстречу, явно желая коснуться — когда-то очень давно, когда я был ещё подростком, он так делал, но сдержался.

— Кассиан, умоляю, одумайтесь! Эта женщина… Ведь не зря ей дали кличку Кровавая Тери! Безусловно, она родила нашу Лею, это чудесная девочка, но подумайте, это же жестокая женщина…

— Никакая она не жестокая. Мне виднее.

— Разве она не убийца?!

— Она не убийца! — отрезал я. — Хавьер Зерракс был не гуманоидом — монстром. Я не позволю, чтобы Эстери закрыли на десятки лет на астероиде только потому, что у кого-то хватило ума превратить справедливость в фарс.

— Если вы так считаете, ради Вселенной, оставьте это нашим юристам! — воскликнул Гектор, хватаясь за седые рога. — Я сейчас же разошлю указания! Вам же нельзя покидать планету! А что скажет население, если правда выплывет наружу? Что господин Монфлёр презрел запреты и отправился на Тур-Рин ради какой-то вертихвостки, которая накануне вышла замуж за другого? Это даже если отбросить обвинения в убийстве! Кассиан, включите холодный разум, наконец! Ваши рейтинги упадут на дно! Вас могут лишить места в Сенате! Сейчас, благодаря появлению Леи, ваш образ в глазах граждан только-только перестало шатать. Вы раз и навсегда разрушите карьеру! Таких ошибок общество не прощает!

Гектор начинал говорить негромко, но с каждым предложением голос всё повышался и повышался. В конце он буквально звенел от напряжения. Помощник сотрясался всем телом от волнения. Я видел это, слышал по ментальному фону, а потому поднял руки, поймал старика и усадил в объёмное кресло. Лишь после выпрямился и, глядя в покрасневшие от переживаний глаза Гектора, чётко сказал: