Read the book: «Изобретение самих себя. Тайная жизнь мозга подростков»

Sarah-Jayne Blakemore

Inventing Ourselves. The Secret Life of the Teenage Brain

© ИП Лошкарева С.С. (Издательство «СветЛо»), 2018

© 2018 Sarah-Jayne Blakemore. Все права сохранены.

Оскару и Чарли

1. Быть подростком – не отклонение

Когда я признаюсь кому-нибудь, что занимаюсь изучением мозга подростков, зачастую незамедлительно слышу в ответ шутку вроде: «Что? Разве у подростков есть мозги?» Почему-то считается приемлемым высмеивать людей, которые находятся в этом периоде жизни. Однако, если задуматься, это странно: мы не стали бы так поднимать на смех представителей других возрастных групп. Представьте, что мы принялись бы открыто глумиться над пожилыми из-за их медлительности или проблем с памятью.

Возможно, высмеивание подростков частично объясняется тем, что они на самом деле ведут себя иначе, чем взрослые. Некоторые из них склонны к риску. Многие становятся застенчивыми. Они поздно ложатся, поздно встают. Они по-другому взаимодействуют с друзьями.

Автор книги в возрасте 15 лет

Теперь уже известно, что все перечисленные характеристики являются показателями важной стадии развития мозга. Быть подростком – не отклонение; это важнейший этап на пути к тому, чтобы стать личностью и частью человеческого общества. Меня поведение подростков завораживает, но не потому, что оно иррационально, необъяснимо, а потому, что оно позволяет понять, каким образом естественные изменения физиологии мозга отражаются в поведении и предопределяют, какими мы станем во взрослом возрасте.

В этой книге я хочу рассказать о том, что известно о мозге подростков. Я покажу, как исследуется развитие мозга в этот период, как процесс развития определяет поведение и в конечном итоге формирует взрослую личность. Подростковый возраст – это то время, когда закладываются самосознание и стратегии взаимодействия с окружающими. Происходящие в эти годы изменения являются ключевыми в жизни человека.

Итак, что же представляет собой подростковый возраст? Вопрос не так-то прост. Иногда его приравнивают к юности. В научных исследованиях он зачастую определяется просто как второе десятилетие жизни – такое определение дает Всемирная организация здравоохранения. С другой стороны, распространено мнение, что его нельзя привязать к конкретному хронологическому возрасту. Первым психологом, изучавшим юность в качестве отдельного этапа развития, был Стэнли Холл, который в начале XX века определил в качестве ее начала возраст в 12–13 лет, период полового созревания, а в качестве окончания – 22–25 лет¹. Многие исследователи сегодня определяют юность как интервал между началом биологических изменений периода полового созревания и моментом, когда человек приобретает стабильную независимую роль в обществе²³. В этом случае начало юности измеряется биологическими показателями, тогда как окончание описывается в социальных терминах и само по себе довольно условно. Согласно данному определению, во многих индустриальных обществах возраст окончания юности постоянно отодвигается все дальше и дальше, поскольку сейчас для молодых людей приемлемо получать очное образование и жить с родителями в возрасте за двадцать, а то и дольше. Таким образом, начало юности на Западе часто определяется как начало периода полового созревания, сейчас это приблизительно 11–12 лет, а окончание – между 19–25 годами. В других культурах положение вещей иное, от детей ожидают, что они станут финансово и социально не зависимыми от родителей, как только достигнут полового созревания. В некоторых странах юность вовсе не рассматривается в качестве отдельного этапа развития, и в языке нет специального слова для его обозначения. На самом деле некоторые даже задаются вопросом, не является ли концепция юности недавним западным нововведением. Однако это не так.

Существуют три основные причины, почему мы можем с уверенностью сказать, что подростковый возраст по праву является важным, отличным от других этапов биологического развития независимо от культуры. Первая из них – мы можем наблюдать типичное для подростков поведение, такое как склонность к риску, застенчивость и влияние сверстников, во многих различных странах, а не только в западных.

В исследовании, проведенном Лоуренсом Стейнбергом⁴ из Университета Темпл (Пенсильвания), изучались такие качества, как склонность к поиску острых ощущений и способность к саморегуляции. Исследование проводилось на выборке, превышающей пять тысяч молодых людей, участвовало одиннадцать стран: Китай, Колумбия, Кипр, Индия, Италия, Иордания, Кения, Филиппины, Швеция, Таиланд и США. Испытуемые в возрасте от 10 до 30 лет должны были выполнить несколько экспериментальных заданий и заполнить несколько опросников. Два задания и один из опросников призваны были оценить уровень тяги к острым ощущениям, поиску новых впечатлений, часто сопряженных с риском. Кроме того, оценивался уровень саморегуляции – способности контролировать себя при принятии решений. Не во всех странах траектории развития этих качеств совпадали, но между ними наблюдалось значительное сходство. Уровень тяги к острым ощущениям возрастал в период между десятью годами и концом подросткового возраста (достигая пика в девятнадцать лет), а затем снова снижался в период после двадцати. Уровень саморегуляции, напротив, неизменно возрастал (начиная с 10 и до 25), после чего оставался стабильным. Таким образом, хотя социальные ожидания в различных культурах отличались, у подростков из разных стран наблюдалось характерное для их возраста поведение.

Второй причиной, по которой мы можем считать юность уникальным периодом биологического развития, является тот факт, что типичное подростковое поведение присуще также и другим биологическим видам. Все млекопитающие проходят некую стадию развития между началом полового созревания и моментом, когда они достигают половозрелого возраста, которую можно условно назвать юностью. Проведено множество исследований данного периода у мышей и крыс, у которых «юность» длится около тридцати дней. Исследования показали, что в течение этого месяца животные более склонны к риску и исследованию новых мест, чем до начала полового созревания или во взрослой жизни⁵. По результатам исследования, проведенного Л. Стейнбергом и его коллегами, опубликованного в 2014 г.⁶, было выявлено, что, имея доступ к алкоголю, мыши подросткового возраста пьют больше, если находятся в компании ровесников; в случае со взрослыми мышами этого не наблюдалось.

Соотношение времени, которое мыши в юном возрасте тратят на употребление алкоголя в компании и в одиночку. Взрослые особи пьют приблизительно одинаковое количество как в одиночку, так и в компании

С подростковым поведением животных можно столкнуться в самых разных обстоятельствах. В статье газеты The Guardian⁷, датированной августом 2016 г., описывается инцидент нападения молодого вомбата на женщину. В интервью газете Мартин Линд из Австралийской службы контроля за дикими животными рассказал об этих существах следующее:

В младенчестве они милые и очень зависимые; находятся с мамой 24 часа в сутки в ее мягкой уютной сумке, слушая биение ее сердца. Когда они подрастают и вступают в период половой зрелости, они ненавидят всех и вся. Из милых комочков, путающихся под ногами, они превращаются – могу я выругаться? – в мелких говнюков. Они царапаются, кусаются и все крушат. Я бы не стал брать вомбата в дом, потому что это значит распрощаться с напольным покрытием и т. п. Они просто уничтожают все вокруг.⁸

Таким образом, типичное для подростков поведение наблюдается во всех человеческих культурах, а также и у других биологических видов.

И в-третьих, данное поведение остается неизменным в исторической перспективе. Одно из наиболее ранних описаний подросткового поведения, о котором мне известно, приписывают Сократу (469–399 до н. э.): «Нынешняя молодежь привыкла к роскоши. Она отличается дурными манерами, презирает авторитеты; не уважает старших, слоняется без дела и постоянно сплетничает». Веком позже Аристотель описал «молодежь» следующим образом: «Юноши по своему нраву ‹…› всего более склонны следовать желанию любовных наслаждений и невоздержанны относительно его. По отношению к страстям они переменчивы и легко пресыщаются ими… ‹…› Они страстны, вспыльчивы и склонны следовать гневу»⁹¹⁰.

Перенесясь на тысячу с лишним лет вперед, мы обнаружим, как Пастух из пьесы У. Шекспира «Зимняя сказка»¹¹, сетует (под понимающие смешки из партера): «Лучше бы люди, когда им уже исполнилось десять, но еще не стукнуло двадцать три, вовсе не имели возраста. Лучше бы юность проспала свои годы, потому что нет у нее другой забавы, как делать бабам брюхо, оскорблять стариков, драться и красть». Век спустя Жан-Жак Руссо (1712–1778), указывая на отличия подростков от детей, описывал их следующим образом: «Перемена в нраве, частые вспышки, постоянное волнение духа делают ребенка почти не поддающимся дисциплине. Он становится глухим по отношению к голосу, который делал его послушным: это лев в лихорадочном возбуждении, он не признает руководителя и не хочет уже быть управляемым».¹²

Таким образом, на протяжении тысячелетий подростков описывали в тех же шаблонных терминах, которые зачастую используются и по сей день. Это заставляет предположить, что типичное подростковое поведение отнюдь не современное западное явление.

Что же делает поведение подростков таким узнаваемо «подростковым»? Их издавна обвиняют в нарушении норм поведения; одни сводили это к гормональным перестройкам периода полового созревания, другие приписывали его изменениям в социальной роли вследствие полового созревания и возросшей важности отношений со сверстниками, третьи связывали его с переходом в самом начале подросткового периода из начальной школы в среднюю. Теперь же, вооруженные новыми данными магнитно-резонансного сканирования и экспериментальных исследований, мы можем попытаться понять типичное подростковое поведение в свете изменений, происходящих в структуре и функционировании головного мозга на протяжении этих лет. Изучение этих процессов не только раскрывает причины подросткового поведения, но позволяет взглянуть шире на то, как активность мозговых структур взаимосвязана с внешним поведением и каким образом в процессе развития мозга – а также под влиянием гормонов и социального окружения – формируется взрослеющая личность.

Это ценно не только с точки зрения расширения научных знаний. Понимание того, как мозг развивается в юные годы, имеет серьезное значение в плане социальной и образовательной политики. Например, в нацеленной на молодых людей социальной рекламе министерства здравоохранения акцент зачастую делается на долгосрочных последствиях рискованных занятий, таких как курение. Тем не менее доказано, что эффективность этой рекламы довольно мала. Подростки не глупы – с рациональной точки зрения они уже осознают весь риск курения. Однако, когда им предлагают сигарету или таблетку экстази, большинство из них намного сильнее озабочено мнением группы сверстников, чем потенциальным риском для здоровья в результате выбора. Часто при принятии решения ими движет страх быть исключенными из круга друзей, им не до беспристрастного анализа последствий. Это справедливо почти для всех подростков: не все, но многие молодые люди подвержены влиянию того, что думают или делают их друзья.

Принимая во внимание вышесказанное, заметим, что результаты новейших исследований мозга подростков примечательны сами по себе. В противовес распространенной вплоть до конца XX века точке зрения теперь известно, что мозг является динамичной и постоянно развивающейся системой даже во взрослом возрасте, а происходящие с ним в ранние периоды жизни трансформации продолжаются гораздо дольше и играют более важную роль, чем считалось ранее. Современные технологии сканирования мозга, в частности магнитно-резонансная томография, возвестили новую эру в изучении физиологических механизмов, стоящих за восприятием самого себя, за самосознанием, которое развивается в подростковый период. В следующих главах будет описано, как при помощи этих технологических нововведений, опираясь на более ранние новаторские работы по кропотливому и тщательному изучению препаратов тканей головного мозга под микроскопом, исследователи выявили изменения, происходящие в мозге в подростковом возрасте.

Мы не должны демонизировать подростковый возраст, поскольку в этот период закладывается фундамент того, что мы собой представляем. Мозг подростка – это не дисфункциональный или дефективный мозг взрослого. Подростковый возраст – это важный этап развития, когда увлеченность и креативность возрастают, а нейронные связи становятся особенно пластичными. Происходящие в мозге в этот период изменения позволяют нам по-новому взглянуть на самих себя.

* * *

Я решила посвятить свою жизнь изучению человеческого мозга в тот самый момент, когда впервые взяла его в руки. Тогда я изучала экспериментальную психологию в Оксфордском университете. Первый курс был посвящен психологии и нейрофизиологии, включавшей в себя изучение анатомии мозга. На практических занятиях мы могли исследовать и препарировать человеческий мозг. Мне нужен был халат, но у меня его не было, поэтому я одолжила его у подруги, учившейся в медицинском. В белом халате и в новой роли, которую он мне придавал, я торопливо вошла в главный корпус кафедры анатомии, где студенты вот уже несколько веков препарировали трупы. В нос мне бросился удушливый запах формалина – жидкости для консервации и хранения анатомических препаратов.

Перед каждым из сидящих вокруг столов, стояла закрытая крышкой большая белая емкость, внутри которой был человеческий мозг. После вступительного слова преподаватель велел нам надеть резиновые перчатки и взять мозг в руки. В тот момент, когда я держала мозг незнакомца – я предполагала, что это был мозг пожилого человека, хотя никаких свидетельств тому не было, – я осознала, что эти полтора килограмма ткани – возможно, самая завораживающая и сложная вещь во всей вселенной. Умом я понимала это и до того, но теперь я это еще и прочувствовала. Первое, что я заметила, – насколько он тяжелый; меня поразило, что каждый из нас носит такой в черепной коробке. Также я обратила внимание на цвет – серовато-розовый – и текстуру – гладкую и блестящую, но со складками по всей поверхности. Одновременно меня поразило осознание, что он по сути является аналогом человека, которому принадлежал. Я держала в руках личность. В течение жизни этот – теперь отделенный от тела – мозг хранил все воспоминания, был источником всех чувств, эмоций и желаний, формировал характер человека, его устремления и мечты. Все это, все, что мы собой представляем, наша самость – все заключено в мозге. Вот что я держала тогда в руках. И я знала, что должна каким-то образом посвятить свою жизнь изучению этого.

* * *

Еще до того, как стать студенткой, я уже была частично знакома с последствиями нарушений в работе мозга.

В детстве мой друг Джон¹³ был обычным ребенком, если такое вообще бывает. Вот что о нем говорили родители: у него было много друзей, он общался с той же компанией, что и его старшие брат и сестра. В средней школе у него все еще был круг друзей; он играл в музыкальной группе, ходил куда-нибудь по выходным, у него была девушка, и он делал успехи в учебе.

Когда Джону было шестнадцать лет, его старший брат Бен выбыл с первого курса университета, поскольку у него развилась шизофрения. Он вернулся в дом родителей, поэтому Джон видел его каждый день. Бен постоянно разговаривал сам с собой. Он почти никогда не выходил из комнаты. Несколько раз он взрывался и проявлял жестокость по отношению к родителям. Джон начал его бояться и не мог поверить, что это его старший брат, с которым они были так близки.

Окончив школу и получив аттестат, Джон взял перерыв на год и отправился путешествовать по Азии. Все это время он размышлял о Бене. И как-то раз, сидя в гостиничном номере в Бангкоке, Джон совершенно ясно услышал обращающийся к нему голос, как будто он включил радио, которое не мог слышать никто другой.

В студенческие годы шизофрения представляла для меня наибольший интерес. Возможно, причиной был тот факт, что у моего школьного друга Джона это заболевание началось всего через несколько лет после того, как его брату Бену поставили этот диагноз. Шизофрения является серьезным психическим расстройством, при котором больной теряет связь с реальностью. Это наследственное заболевание, однако оно не полностью определяется генами. Условия среды играют большую роль в том, произойдет ли дебют шизофрении у человека, имеющего к ней генетическую предрасположенность. Тем не менее пока доподлинно не известно, как именно это происходит¹⁴.

Зачастую у больных шизофренией случаются слуховые галлюцинации, они слышат голоса: обычно это критика или угрозы. У них часто бывает бред (ложные убеждения), например паранойя преследования. Часто ложные убеждения касаются того, что разведка следит за каждым их шагом. Больше всего меня интересует, как именно человеческий мозг продуцирует эти пугающие переживания и в чем их причина. И почему большинство из нас защищены от этого?

Защищены ли? Может быть «нормальность» – это хрупкое состояние, которое может нарушиться под влиянием наркотиков или стресса. Когда в детстве у меня была высокая температура, иногда мой мозг играл со мной шутки. У меня случались галлюцинации, и я слышала голоса. Хотя мне было страшно, но происходившее со мной было довольно обычным делом. Это так называемый лихорадочный бред: под воздействием высокой температуры мозг настолько перегревается, что нейроны могут реагировать воспроизведением ложных образов. Получается, что мозг – это уязвимая экосистема: если равновесие нарушается, то вся система опрокидывается в бездну необычного и пугающего. Что же может нарушить этот баланс?

Именно этот вопрос – почему некоторые люди переживают бред и галлюцинации, а другие нет? – побудил меня к написанию диссертации по теме шизофрении. Какой аспект функционирования мозга связан с тем, что большинство из нас не слышит голосов и не считает, что находится под наблюдением спецслужб? В ходе работы над диссертацией в Университетском колледже Лондона я и мои научные руководители Крис Фрит и Даниэль Волперт¹⁵ обнаружили, что в мозге имеется система, отвечающая за то, чтобы различать стимулы, полученные извне и произведенные самостоятельно. Обнаружено, что у больных шизофренией функционирование данного механизма нарушено. Возможно, в этом и скрыта причина того, почему собственные мысли воспринимаются больными как голоса, как это произошло с Джоном, и заболевшему кажется, что движения его руки контролирует кто-то извне. Почему страдающие от шизофрении слышат голоса, зачастую выражающие негатив или критикующие их? Почему у них бывает параноидальный бред? Почему часто они переживают депрессию, их эмоции и манера вести себя «уплощаются»? Мне было интересно изучать именно эти вопросы.

* * *

Работая над диссертацией, я сотрудничала с психиатрами из Эдинбурга и собирала данные о пациентах с шизофренией из местных психиатрических клиник. В ходе дальнейшего исследования я также собирала данные из психиатрической клиники в Версале, пригороде Парижа. При работе с пациентами меня каждый раз поражало одно и то же наблюдение. Каждый из тех, с кем я беседовала, вне зависимости от возраста, расы или пола, рассказывал, что впервые пережил пугающие и угнетающие симптомы в возрасте между 18 и 25 годами – то есть в том возрасте, который принято считать окончанием подросткового периода и началом взрослой жизни.

Каждый раз повторялась одна и та же история: все они были довольно обычными детьми и, став подростками, тоже не отличались от других – некоторые из них (но далеко не все) вылетали из школы либо начинали принимать наркотики. В динамике развития заболевания наблюдались существенные различия: в одних случаях это происходило постепенно, тогда как в других довольно быстро – но у всех пациентов, с которыми я беседовала, симптомы начали проявляться в конце подросткового периода. Данное наблюдение примечательно, поскольку указывает на то, что шизофрения является одним из видов нарушения развития, но начинается гораздо позже, чем другие, такие как аутизм или синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ).

Что же такое происходит к концу подросткового возраста, что мозг некоторых людей становится особенно уязвимым к пагубному воздействию бреда и галлюцинаций? Какие нарушения в развитии мозга происходят в подростковые годы у людей, страдающих шизофренией? Эти вопросы казались мне ключевыми; кроме того, они казались очевидными, поэтому я не сомневалась, что смогу найти ответы в существующей научной литературе. Однако в результате тщательного изучения научных журналов я, к своему удивлению, обнаружила, насколько же мало известно о том, как развивается мозг здорового подростка, не говоря уже о тех, у кого возникает шизофрения и другие заболевания. Многие психологические и психиатрические нарушения начинаются в подростковом возрасте, как это показано на приведенном ниже графике, поэтому я глубоко заинтересовалась тем, чтобы найти ответы на поставленные вопросы.

Средний возраст возникновения некоторых психических расстройств в подростковый период или период ранней взрослости

Происходило это в 2001 году – это было волнующее время для исследователя. Большая часть нейробиологов все еще придерживалась мнения, что мозг человека не подвергается значительным изменениям по окончании детства. Это было прописано во всех учебниках. Однако горстка исследований, опубликованных в конце 1990-х, заставляла предположить, что эта догма ошибочна и что человеческий мозг продолжает развиваться в течение подросткового периода и даже после двадцати лет.

Таким образом, после работы во Франции я сменила объект исследования: с взрослых, страдающих шизофренией, переключилась на изучение развития мозга подростков. Оглядываясь назад, я понимаю, что это был рискованный шаг, поскольку до этого я никогда не проводила ни одного исследования в области развития. А исследования, посвященные развитию детей и подростков и подтверждению теорий развития мышления, имеют ряд особенностей, с которыми я до этого не сталкивалась. Кроме того, у меня не было опыта по технической части привлечения и тестирования детей и подростков. Решительности погрузиться в эту область мне придала поддержка друга и наставницы Юты Фрит, британского специалиста в области психологии и признанного на мировом уровне эксперта в области нарушений развития, таких как аутизм и дислексия. До этого я знала ее уже несколько лет; когда мне было пятнадцать лет, я проходила практику в ее лаборатории¹⁶. Смену деятельности в пользу данной темы поддержало и основанное в 2004 году исследовательское сообщество от Лондонского Королевского общества. С тех пор я работаю над изучением мозга подростков.

* * *

Завесу тайны над тем, как развивается мозг подростков, приоткрывают их дневники, что очень жизненно показано в передаче радиостанции BBC Radio 4 «Мой подростковый дневник», в которой известные личности читают подчас болезненно постыдные юношеские записи¹⁷. Недавно я обнаружила свой собственный дневник. Мои родители наводили порядок на чердаке дома, в котором они живут вот уже сорок лет, и передали мне множество затхлых коробок, в которых чего только не было, от старых учебников до пластинок. В одной из коробок я нашла письма, которые получала в юности – от подруг, друзей по переписке, парней, – и дневники, которые писала в те годы. Я и забыла, что в подростковом возрасте вела дневники, поэтому ощутила смесь интереса и трепета при мысли об их чтении. Как я и предполагала, записи рисовали портрет довольно типичной девочки-подростка, занятой мыслями о нарядах, музыке, подругах и парнях, с редкими прочувствованными вставками об ужасах войны (на тот момент разворачивалась Война в заливе¹⁸).

Итак, я обнаружила, что была типичным подростком. Возможно, как и большинство из нас. Иногда я задаюсь вопросом: неужели мы забываем собственные юношеские годы, когда размышляем о поведении современных подростков? Взрослые с готовностью критикуют их за переменчивое настроение, эгоцентризм и рискованные решения – но, как мы видели выше, так они поступают уже по крайней мере две тысячи лет: Сократ и Аристотель столь же пренебрежительно и критично отзывались о молодых людях Древней Греции, как и любой из родителей или учитель XXI века. У типичного для подростков – по крайней мере, в глазах взрослых – поведения длинная история.

Однако была и другая сторона моих подростковых лет, отличавшая меня от сверстников. Пока я тратила уйму времени на размышления об одежде, которую можно было бы купить на распродаже армейского резерва, о том, смогу ли я пойти на концерт в субботу и кто из моих подруг в кого влюблен, на заднем плане разворачивалось нечто более серьезное и пугающее. Мой отец, Колин Блэкмор, производил медицинские исследования с использованием подопытных животных, а потому многие годы был главным объектом нападок британских групп защитников прав животных. Это значило, что мы жили под постоянной угрозой нападения. Активисты этой организации угрожали похитить меня и двух моих младших сестер, в результате чего нас троих, тогда в возрасте от 6 до 11 лет, провожали в школу и из школы находящиеся под прикрытием полицейские на машине без опознавательных знаков. Этот период жизни оставил наиболее глубокий след в моей памяти. Почему-то полицейские были одеты в кожаные куртки с заклепками и были заметны, как бельмо на глазу, в нашем тихом зеленом районе северного Оксфорда. Мы с сестрами шли пешком несколько кварталов до школы, а полицейские потихоньку следовали за нами на своей колымаге. Нам это казалось забавным, но я также припоминаю, что мне было ужасно стыдно и я надеялась, что никто из моих друзей их не заметит.

Наш дом находился под круглосуточной охраной и благодаря воротам на электронном управлении, множеству систем сигнализации, камерам и тревожным кнопкам прямого оповещения полиции больше напоминал крепость. Каждый раз, когда мы собирались куда-то ехать, родители проверяли днище машины на предмет наличия бомбы с помощью специального детектора с зеркалом. Мне не очень-то нравилось садиться в машину, которая могла взорваться после включения зажигания.

С годами угрозы и их жестокость становились все более серьезными. Толпы защитников прав животных собирались по субботам в Оксфорде, часто прямо перед домом моих родителей. Они выкрикивали в мегафон оскорбления и громогласно спорили с моим отцом, храбро и спокойно дававшим им отпор. (Моя восьмидесятилетняя бабушка, жившая с нами все это время, относилась к ситуации более резко и просто просила их «отвалить».)

Иногда полиция заранее узнавала об этих сборищах. Трудно представить себе, как это все организовывали так быстро и как об этом узнавала полиция, ведь дело было задолго до появления мобильных телефонов и свободного доступа в Интернет. Когда это случалось, перед нашим домом появлялась машина с «мигалками», а полицейские в форме патрулировали улицу с собакой. Как-то раз все британские защитники прав животных выбрали нашу улицу в качестве места встречи для ежегодного протеста. Дорогу заполонили конные полицейские, перекрывшие въезд всем подряд. Даже нашим соседям не разрешили подъехать к собственному дому. И снова я, будучи подростком, сгорала от стыда. Что интересно, я не очень-то переживала из-за опасности этого противостояния или неудобства для других, даже для моих родителей. Я больше была сосредоточена на том, что люди, в особенности мои друзья, могли обо мне подумать: со мной происходило нечто такое, чего не происходило с другими, а в том, что касается жизни подростка, «не как у всех» чаще всего значит «плохо».

Ситуация усугублялась. Банды в черных масках били окна и закидывали в дом кирпичи. Несколько раз нашу машину облили растворителем, и помимо очевидного косметического ущерба для машины наша кошка, любившая спать на ее крыше, получила химический ожог лап. Отцу присылали по почте письма с бритвенными лезвиями внутри.

Кульминацией стала бомба, которую доставили в наш дом перед Рождеством в 1993 году. Тогда я только поступила в университет и приехала к родителям после первого семестра; 22 декабря принесли посылку, по форме напоминавшую тубус. Я приняла ее, думая, что это для меня, но, заметив, что она адресована отцу, оставила ее под столом рядом с входной дверью. Отец вернулся поздно, увидел посылку и, к счастью, вспомнил регулярные предупреждения от полиции по поводу необычных свертков. Он заметил, что посылка необычно тяжелая с одного конца, и решил оставить ее на ночь в багажнике машины. На следующее утро ее забрала полиция; позже ему сказали, что это была смертоносная бомба, содержащая триста граммов взрывчатки. Если бы я ее открыла, чтобы взглянуть на содержимое, я бы погибла.

В следующем семестре этот инцидент получил огласку в газете университета, и мое имя упомянули в статье. Я была в бешенстве. Внимание к этому событию или к моей персоне – это последнее, чего я желала. Мне было ужасно стыдно, и я была крайне смущена. Я не хотела, чтобы меня воспринимали как человека, чья семья подвергалась нападкам со стороны защитников прав животных. Я стремилась скрыть это по многим причинам, например из нежелания выделяться. А что если кто-то из моих университетских друзей настроен против медицинских исследований на животных? А что если они каким-то образом станут использовать это против меня? Статья сделала ситуацию, наличие которой я отрицала, пытаясь приуменьшить ее угрозу, слишком реальной.

Постепенно все пошло на лад – частично благодаря тому, что другие ученые выступили в поддержку экспериментов над животными, частично потому, что средства массовой информации обратились против шокирующих приемов экстремистов, но в основном благодаря новому антитеррористическому законодательству. Когда я вспоминаю об этом, я не могу отделаться от мысли, что, хотя наши родители и делали все возможное, чтобы оградить нас с сестрами от всего ужаса происходящего, это наложило значительный отпечаток на личность каждой из нас – ведь мы знаем, что среда накладывает отпечаток на развитие мозга в течение детства и подросткового периода. Конечно, я не представляю, как именно повлиял на меня и моих сестер этот опыт, потому что не было никакого контрольного эксперимента, в котором мы не находились бы под влиянием нападок со стороны экстремистов по защите прав животных.

Мне интересно, как эта ситуация повлияла на мое самосознание. Стала бы я другим человеком, если бы наша семья не перенесла несколько лет жизни под угрозой? Как этот опыт наложился на другие, более типичные для подростка переживания, а также как моя наследственность повлияла на восприятие данного опыта? Протекало бы мое развитие по-другому в современном мире, где я могла бы выкладывать свои переживания и мысли в социальные сети? Конечно, невозможно ответить на эти вопросы. Однако скорее всего жизнь под прицелом на протяжении нескольких лет повлияла на развитие участков мозга, отвечающих за восприятие угрозы и анализ чувства страха. Возможно, что в результате я стала меньше (а может, и больше) бояться опасности, чем это было бы в ином случае. Конечно же, любое предполагаемое воздействие на мой мозг было незначительным, потому что мой опыт жизни под угрозой был относительно мягким. Жизнь в условиях постоянной серьезной опасности повлияла бы на развитие мозга гораздо более существенно, как это происходит, когда дети растут в зонах военных действий или в семьях, где царит хаос и применяется физическое насилие.

Одним из способов изучения разного рода подобных воздействий является сравнительный анализ развития мозга и поведения в различных условиях, например в разных культурах. Большая часть того, что мы знаем о мозге подростков и их поведении получено на материале исследований, проведенных в США и Европе. Таким образом, хотя мы начинаем узнавать многое о том, как развивается мозг подростков на Западе, мы все еще очень мало знаем о том, как это происходит у представителей других культур. Вполне вероятно, что разнообразие условий среды (влияние группы сверстников или атмосферы в семье, обучения, времени, проведенного в Интернете или за видеоиграми), а также употребление алкоголя, курение или прием наркотиков играют свою роль в формировании мозга подростков. Мы пока не знаем точных последствий, но нейробиология начинает задаваться вопросом, каким образом определенные факторы среды, включая культуру, влияют на развитие мозга. Я вернусь к данной проблеме на страницах этой книги.

Остается еще много вопросов без ответа – пока. Мы уже знаем, что подростковый возраст является длительной и важной в плане формирования стадией развития, на протяжении которой чувство самосознания подвергается основательным изменениям. У детей младшего возраста, конечно, тоже есть чувство самосознания; базовое чувство самосознания развивается довольно рано. Однако развитие индивидуальности происходит именно в подростковый период. Конечно, она включает в себя больше, чем демонстрация собственного вкуса в выборе одежды, книг и плакатов для украшения комнаты. В подростковый период самовосприятие – моральные и политические убеждения, вкусы в моде и музыке, принадлежность к социальной группе – подвергается глубоким изменениям. В подростковый период все мы изобретаем самих себя.

2. Самосознание

Письмо Дианы Холл из городка Ластли графства Девон¹⁹, опубликованное в газете The Guardian в 2013 году, – прекрасный пример типичного подросткового поведения:

Ничто не заставляет так оценить значимость важнейших исторических событий, как дневник подростка. Вот моя запись от 20 июля 1969 г.:

Я (одна!) сходила в центр творчества, на мне были желтые вельветовые брюки и блузка. Иан там был, но не заговорил со мной. Зато мне в сумку подложили стихотворение от кого-то, кто, похоже, в меня влюблен. Я думаю, что это Николас. ФУ!

Люди высадились на Луне.

Запись в дневнике Дианы чудесно иллюстрирует, что именно было важно для нее как для девочки-подростка на тот момент. Очевидно, для нее то, что на ней было надето, кто ей нравился, а кто нет, значило больше, чем факт, что люди в тот день сделали первые шаги по поверхности Луны. В подростковом возрасте мы впервые обращаем серьезное внимание на то, как наша личность влияет на нашу жизнь, и на то, как нас воспринимают окружающие. Все в нас начинает меняться. Развивается более сложное чувство морали и осознание политических реалий общества, в котором мы живем. Развиваются музыкальные вкусы, которые, по крайней мере для некоторых из нас, останутся неизменными на протяжении жизни. Кроме того, начинают формироваться предпочтения в одежде, которые для большинства из нас надолго не сохранятся. Образуются более сложные социальные группы. Короче говоря, выстраивается наша личность и то, как нас видят окружающие.

Первое, что я сделала, когда в девятнадцать лет переехала в студенческое общежитие, это распаковала свои вещи. Я повесила на стены плакаты с Бобом Диланом и Джими Хендриксом, расставила сувениры, которые купила в разных странах за последние несколько лет, и выстроила на полках книги и CD-диски. Мое имущество кое-что говорило обо мне, о том, что я собой представляю, что для меня важно, а также о том, как я хотела бы, чтобы меня воспринимали другие. Сейчас стыдно признаться, но тогда я с гордостью выставила напоказ «Улисса»²⁰ и «Войну и мир» (по большей части нечитанные). Когда же и как у меня развилось это чувство самосознания?

Зачаточное чувство самосознания развивается в очень раннем возрасте. В 1990-е годы Филипп Роша с коллегами из Лозаннского университета (Швейцария) организовал лабораторию в родильном отделении, где с позволения родителей проводил опыты с новорожденными²¹. В ходе несложного, но показательного эксперимента исследователи сравнивали реакцию ребенка на прикосновение к его щеке исследователя или его собственное (например, когда нечаянно он задевал сам себя). Прикосновение было (приблизительно) одинаковым, отличался только источник прикосновения. Занимательно, что уже в течение первых суток после рождения новорожденные чувствовали разницу. Когда к щеке ребенка прикасался кто-то другой, то малыш чаще поворачивал головку, чтобы посмотреть, кто это сделал, чем в ответ на случайное прикосновение собственной ручки. Этот нехитрый эксперимент показал нечто очень важное: новорожденные могли отличить себя от других людей.

Таким образом, человеческие детеныши уже рождаются с чувством самосознания – пусть и примитивным. Естественно, что оно очень отличается от нашего взрослого понимания того, что мы собой представляем и как нас воспринимают окружающие. Это нечто большее, чем ощущение собственного тела и понимание его отдельности от других. Тем не менее это важно, так как мы должны отделять себя от других, чтобы взаимодействовать с окружающими; именно через это взаимодействие дети учатся говорить и вести себя в обществе других людей.

После рождения самосознание постепенно развивается в течение жизни. К полугоду дети дольше задерживают взгляд на видеозаписи, изображающей ребенка того же возраста в такой же одежде, чем на видео с самими собой²². То, что они смотрят дольше, заставляет предположить, что они не только понимают разницу между собой и другими детьми, но кроме того им интереснее смотреть на другого ребенка. Это примечательно, поскольку маловероятно, что полугодовалый ребенок имел возможность достаточно долго смотреть на себя со стороны как в зеркало, так и на видео. Возможно, что полугодовалые дети на базовом уровне осознают, как они двигаются, а потому видео, где они видят себя, для них отчасти знакомо, а потому менее интересно, чем видео с другим ребенком.

На втором году жизни самосознание становится более явно выраженным: к полутора годам у детей появляются выраженные признаки понимания, что они существуют как отдельные личности. Классическим доказательством этого служит простейший эксперимент на узнавание себя в зеркале²³. В сериях первых в данной области экспериментов исследователи ставили мягкой кисточкой на лбу некоторых детей цветные отметки; ко лбу других детей экспериментаторы только прикасались кисточкой, но не ставили отметку. Что станут делать дети из этих двух групп, когда увидят себя в зеркале? До полутора лет дети практически не обращали внимания на собственное отражение. Начиная приблизительно с полутора лет дети с отметкой на лбу рассматривали ее и часто пытались стереть ее самостоятельно. Итак, приблизительно к полутора годам дети осознают, что их тело и лицо принадлежат им и, по всей видимости, начинают узнавать себя в отражении в зеркале. К двум-трем годам дети начинают демонстрировать понимание, что и другие люди осознают себя так же, как они; в их речи появляется различие между собой и другими людьми²⁴. Самосознание продолжает развиваться на протяжении всего периода детства.

Как же мы становимся самими собой? То, кем мы станем, до известной степени определяется генами, унаследованными от родителей. Черты личности, уровень интеллекта, способности и предпочтения в какой-то мере наследуются – передаются из поколения в поколение. Кроме того, наше развитие определяется окружающим нас миром, в том числе посредством его взаимодействия с генами. Детский опыт, воспитание, образование, социальные взаимодействия, хобби и т. д. постепенно формируют самосознание.

Именно в подростковый период наше чувство самосознания приобретает первостепенное значение. В первые несколько недель в университете, в возрасте девятнадцати лет, я стремилась влиться в студенческое женское общество. Проблемы женщин приобрели для меня важность во время годичного перерыва между школой и поступлением в университет. Я провела три месяца, работая в лабораториях нейробиологии в Калифорнии, где впервые столкнулась с существующим в обществе стереотипом, что профессия ученого не типична для женщины. В моей чисто женской средней школе этот вопрос никогда не поднимался – учителя не упоминали об этом предубеждении, поэтому многие ученицы выбирали специализацию в естественных науках – как в школе, так и для дальнейшего обучения в университете.

Но в Калифорнии, где я впервые жила одна, я осознала, что у многих людей имеются предубеждения относительно занятий женщинами наукой и что выбранная мной специальность воспринималась как не очень-то «женская». Ведь ученые – это мужчины в белых халатах с всклокоченными волосами, день и ночь трудящиеся в лаборатории. В Калифорнии я познакомилась с людьми, своими коллегами, открыто говорившими о проблемах женщин. Они были для меня источником вдохновения. Особенно сильное впечатление на меня произвела преподаватель психологии Университета Южной Калифорнии Элейн Андерсен, которая по сей день является моей подругой и наставницей. Она заявляла, что наукой могут и должны заниматься не только мужчины, и я с ней соглашалась.

После трех месяцев в Калифорнии я провела полгода в Непале, преподавая английский в школе близ Катманду. Я обучала детей в возрасте от трех до восемнадцати лет (мне самой на тот момент было всего лишь восемнадцать!) и жила в семье непальцев. Здесь у меня открылись глаза на совершенно иной образ жизни и на огромные культурные различия между общественными нормами в Непале и в моей родной Британии. Когда я не преподавала, я много часов проводила в одиночестве или с коллегой (ставшей моей близкой подругой) Камиллой в нашей простенькой комнатушке за написанием писем и обсуждением школьной жизни.

Одной из частых тем были различия в общественных ожиданиях непальцев относительно женщин и мужчин. В индийской школе, где я преподавала, в начальных классах было приблизительно равное количество мальчиков и девочек – вплоть до одиннадцати лет, после чего многие девочки переставали ходить в школу. Среди учеников старше тринадцати лет были одни мальчики. Предполагалось, что девочки получат только начальное образование, а с наступлением полового созревания должны оставить школу, чтобы выполнять работу по дому и даже готовиться к замужеству. Тогда на меня, восемнадцатилетнюю, это произвело неизгладимое впечатление. После года, проведенного в Калифорнии и Катманду, меня стали живо интересовать вопросы женского равенства. Это стало частью моей самоидентификации. Поэтому в университете я стала сотрудницей представительства по делам женщин, освещающего проблемы и права студенток. Не обошлось без конфликтов: однажды агитдоску подожгли противники феминизма. Опыт, полученный во время годичного перерыва до поступления в университет, повлиял на развитие моего самосознания. Кто знает, каким человеком я стала бы, если бы поехала в другую страну или поступила в университет сразу после школы?

Наша социальная личность, то, как нас видят окружающие, выступает в подростковый период на первый план. Поступив в университет, я стремилась продемонстрировать свою начавшую формироваться личность сверстникам, и они делали то же самое: развешивали плакаты по стенам, слушали любимую музыку, вступали в клубы по интересам – были ли это регби, теннис, крокет или курсы сомелье. Это был их способ самовыражения. И хотя самоидентификация продолжает эволюционировать в течение жизни, к окончанию подросткового периода большинство людей осознают, кто они. И какими их видят – или какими хотели бы, чтобы их видели – окружающие.

Самосознание, формирующееся под влиянием мнения окружающих, иногда называют «зеркальным я»²⁵. Мы представляем себе, как нас воспринимают и как о нас судят другие, и это может спровоцировать чувство удовлетворения, смущения, гордости, стыда или вины. Данный процесс осложняется тем фактом, что разные люди воспринимают нас по-разному, например члены семьи, которые хорошо нас знают, и коллеги, которые знают нас не так хорошо или знают нас в другом качестве²⁶.

Подростки чаще, чем дети, сравнивают себя с другими и осознают, что другие сравнивают их с кем-то или выносят суждения на их счет; кроме того, они начинают выше ценить это мнение. Другими словами, в подростковом возрасте «зеркальное я» начинает играть более значительную роль в развитии личности, мы всё больше понимаем, что думают о нас другие, и всё больше тревожимся на этот счет²⁷.

Один из моих друзей, отец двух дочерей-подростков, поделился наблюдением, что наиболее разительная перемена в возрасте полового созревания произошла в их склонности стыдиться, в особенности стыдиться собственных родителей. До этого, если они плохо вели себя в магазине, ему было достаточно пообещать спеть их любимую песню, и они сразу переставили шалить. По наступлении подросткового возраста то же самое обещание стало для них угрозой: они не могли вообразить ничего хуже, чем если их отец примется петь в общественном месте!

Исследование, проведенное в 2013 году Леей Соммервиль из Гарвардского университета, выявило посредством сканирования мозга поразительный эффект, который смущение оказывает на тело и мозг подростков²⁸. Всем испытуемым – детям, подросткам, взрослым – было сказано, что, когда они будут лежать в аппарате компьютерной томографии, в какой-то момент за ними будут через видеокамеру наблюдать их сверстники (некто того же возраста, что и сами участники эксперимента). Им самим ничего не нужно было делать – им не предлагали ни заданий, ни зрительных стимулов; их просто заставили думать о том, что кто-то будет смотреть на их лицо каждый раз, когда загорается красная лампочка. На самом же деле никакого наблюдателя не было, о чем участники не подозревали. Однако уровень смущения у подростков, когда они предполагали, что на них смотрят, или только ожидали, что на них будут смотреть, был гораздо выше, чем у детей или взрослых. Кроме того, потовыделительная активность кожи, являющаяся показателем стресса или волнения, у подростков, которые думали, что за ними наблюдают, или ожидали, что за ними будут наблюдать, была выше, чем у взрослых и детей. Наконец, мысль о том, что на них смотрят, вызывала у подростков активность медиального участка префронтальной коры головного мозга – ключевой области «социального мозга» (совокупности зон мозга, отвечающих за анализ поведения окружающих), задействованного в восприятии самого себя. Мысль о том, что за тобой наблюдает (или будет наблюдать) кто-то из сверстников, заставляет людей смущаться. И на подростков это влияет гораздо сильнее, чем на представителей прочих возрастных групп.

Помните себя в подростковом возрасте? Возможно, вы прошли через фазу острого смущения при мысли, что другие постоянно вас оценивают и даже говорят о вас. Это довольно распространенное явление в начале подросткового периода (11–14 лет), когда молодые люди обращают все больше внимания на то, что окружающие оценивают их, и в результате могут ошибаться относительно того, насколько часто это происходит в действительности²⁹. По мере того как подростки начинают задаваться вопросом, кто они и как их принимает общество, они всё больше смущаются – до такой степени, что представляют себе, что на них смотрят, даже если это не так. В 1960-х годах Дэвид Элкинд ввел термин «воображаемая аудитория»³⁰. Согласно его описанию, подростки воображают, что другие постоянно наблюдают за ними и оценивают, даже если на самом деле этого не происходит. Представьте себе четырнадцатилетнюю девочку, которая не хочет играть в настольные игры с родителями и младшими братьями или сестрами, потому что, по ее мнению, друзья посчитали бы, что это не круто – даже если никто из них ее не видит и вряд ли об этом узнает.

Многие сайты социальных сетей обращаются к желанию молодых людей поделиться информацией о себе, получить оценку других людей и заглянуть в чужую жизнь – хорошими примерами являются Facebook, Snapchat и Instagram. Однако недавние исследования заставляют предположить, что, хотя ощущение присутствия невидимой аудитории повышается в период между детством и юностью, оно остается довольно высоким и во взрослом возрасте³¹. Возможно, что все мы до определенной степени слишком беспокоимся о том, что о нас думают окружающие. И хотя Facebook, например, изначально создавался молодыми для молодых, впоследствии он приобрел все возрастающую популярность и среди людей постарше. Очевидно, что всех нас интересует, как нас воспринимают окружающие, а социальные сети возбуждают этот интерес, предоставляя больше возможностей самовыражаться более открыто, чем раньше. Даже после окончания подросткового периода самосознание продолжает развиваться во взрослом возрасте.

Наше самосознание зависит не только от «зеркального я» – того, как нас видят окружающие. Оно также частично обусловлено самооценкой, формирующейся на базе наших собственных реакций на события прошлого и настоящего. Тот год, что я провела в Калифорнии и Катманду, сыграл роль в формировании моего самосознания, что напрямую повлияло на то, какой я вошла в студенческую жизнь. Явление, связанное с самосознанием, называется «интроспекция» или «метапознание», оно включает в себя способность отслеживать и осознавать собственные эмоции и мысли. Что вы сейчас чувствуете? Возможно, вы нервничаете или тревожитесь? Эти эмоции побуждают вас вести себя определенным образом; вы можете понимать, какие эмоции стоят за вашим поведением, а можете и не понимать. Склонность анализировать, почему мы чувствуем себя так, а не иначе, и отслеживать собственные эмоции является одной из форм интроспекции.

Еще один аспект интроспекции включает в себя оценку того, насколько мы уверены или не уверены в собственных решениях и действиях. Отвечая на какой-либо вопрос, человек склонен думать, что дает правильный ответ. Но это не всегда так: иногда мы знаем, что правы; иногда мы принимаем решение или предпринимаем действие, не зная, правы мы на самом деле или ошибаемся. Представьте себе, что вы только что закончили решать судоку или ответили на сложный вопрос в тесте на общую эрудицию, – насколько вы уверены в своей правоте? Степень осознанности поведения и реакция у разных людей могут различаться. Некоторые принимают решения, особо не задумываясь над причинами и над правильностью ответа, – это называется сниженной способностью к интроспекции. Другие осознают, что именно они знают; они понимают, когда их ответ верен, а когда это только догадка, – это люди с высокой способностью к интроспекции³².

Как же способность к интроспекции развивается в подростковый период? Леонора Вейл обратилась к этой проблеме в исследовании, проведенном в моей лаборатории в 2012 году³³. Испытуемых в возрасте от 11 до 41 года просили выполнить чрезвычайно сложное задание, состоявшее в просмотре последовательно сменяющихся пар картинок на экране монитора. На каждой из них было шесть одинаковых фигур, но на одной картинке одна из фигур была чуть ярче остальных. Испытуемых просили определить, на какой из двух картинок находилась более яркая фигура, а затем просили оценить, насколько они уверены в своем решении. Задание осложнялось тем, что каждая картинка появлялась лишь на долю секунды – испытуемые признавались, что по их ощущениям они угадывают, хотя по большей части их ответы были правильными. Это похоже на то, как на приеме у окулиста просят прочитать едва видные буквы в самом низу таблицы: очень часто возникает ощущение, что угадываешь, а не читаешь.

В нашем эксперименте мы обнаружили, что, хотя правильность выполнения задания была сравнимой во всех возрастных группах, старшие подростки и взрослые были больше уверены в правильности своего выбора, нежели подростки младшего возраста. Другими словами, способность человека оценить уровень точности собственных ответов – его способность к интроспекции – повышалась в течение подросткового периода и сохранялась на одном уровне во взрослом возрасте.

Кроме способности осознавать, как нас видят окружающие, и правильно оценивать собственные ответы и реакции самосознание включает в себя способность видеть альтернативы поведения в той или иной ситуации. Допустим, что утром вы не услышали будильник и проспали. Вы пропустите электричку, а значит, опоздаете на важное совещание. Что будете делать? Возможно, позвоните коллегам и предупредите, что можете пропустить совещание и попросите кого-нибудь вас заменить. Вы можете посмотреть расписание автобусов, вызвать такси или попросить друга подвезти вас. Как бы вы ни ответили, ваши намерения – попасть на совещание – подталкивают вас к определенным решениям и действиям.

Совместно с Супарна Чоудхури, в то время писавшей диссертацию, а также Ханникой ден Оуден и другими коллегами мы исследовали развитие способности рассматривать альтернативы поведения в определенной ситуации³⁴, или то, что мы назвали «причинной обусловленностью намерений». Нас интересовало, каким образом намерения человека влияют на его действия, поэтому мы просили добровольцев поразмыслить над тем, что они предпримут в определенной ситуации (например: «Вы в кинотеатре, но вам плохо видно экран; пересядете ли вы на другое место?»). Поскольку особый интерес для нас представляло развитие данной способности в подростковом возрасте, в исследовании было две группы испытуемых: подростки 12–18 лет, а также взрослые 22–37 лет. По мере того как испытуемые отвечали на ряд вопросов относительно того, что бы они предприняли, имея определенные намерения, производилось сканирование их мозга. В контрольном задании испытуемым предлагалось ответить, что могло бы произойти в результате некоего реального события (например: «В лесу неожиданно повалилось огромное дерево; будет ли слышен громкий треск?»). Эти задания похожи: они включают в себя причинно-следственные связи, но в первом речь идет о намерениях человека, тогда как во втором о событиях, происходящих не по воле испытуемого.

Мы обнаружили интересные различия между группами подростков и взрослых в выполнении тех заданий, где был задействован «социальный мозг». Эта система участвует в интерпретации намерений и эмоций других людей и включает в себя зоны мозга, отвечающие за осознание самого себя. При ответе на вопросы о собственных намерениях у подростков одна зона мозга – медиальная префронтальная зона коры головного мозга – была задействована активнее, чем у взрослых. Если вы помните, та же зона активировалась в исследовании Леи Соммервиль, когда испытуемые думали, что, пока они лежат в томографе, за ними наблюдают сверстники, и начинали смущаться. У взрослых же более высокой была активность другого участка социального мозга – правого височно-теменного узла. Таким образом, исследование выявило, что между подростковым возрастом и зрелостью происходят изменения в паттернах мозговой активности, связанных с самоанализом.

Сложно установить, почему это происходит, одним из объяснений может быть отличие в когнитивных стратегиях, которые взрослые и подростки используют при выполнении описанных заданий. Другими словами, процесс осознания себя может меняться с возрастом, и это отражается в различиях паттернов мозговой активности. По-видимому, подростки обдумывают собственные действия с большей степенью осознанности. Возможно, для взрослых процесс осознавания себя стал более автоматическим и требует меньших усилий; у них более обширный запас воспоминаний и накопленного опыта, и они могут воспользоваться данным ресурсом, принимая решение, как поступить в той или иной социальной ситуации, вместо того чтобы фокусироваться на самих себе. Возможно, взрослый мозг позволяет иметь доступ к воспоминаниям и опыту для оценки самих себя, что до определенной степени пока недоступно подросткам.

Этот постулат, как мы увидим в последующих главах книги, часто используют для объяснения различий мозговой активности подростков и взрослых. Однако следует учитывать: в действительности необоснованно делать заключения о протекании психических процессов на основании паттернов мозговой активности. Это связано с тем, что определенные зоны мозга не связаны однозначно с определенными психическими процессами – каждый участок мозга включен во множество процессов. Для примера: височно-теменной узел задействован и когда мы обращаем на что-то внимание, и когда размышляем, о чем думают окружающие. Таким образом, «обратные выводы» о протекании психических процессов на основании того, какой участок мозга активен, могут ввести в заблуждение. Но мы можем порассуждать об этом и выдвинуть гипотезы, которые в будущем могут быть проверены экспериментально.

Уровень самосознания может измениться вследствие повреждения какого-либо участка мозга. Однако повреждение какого бы то ни было участка мозга, насколько нам известно, не устраняет способность к самосознанию полностью. Это разумно: вряд ли такой сложный механизм, как самосознание, связан с каким-то конкретным участком мозга. Скорее, существует множество различных аспектов самосознания, включая способность отличать себя от других, «зеркальное я», способность к интроспекции, а также база опыта и воспоминаний. Вероятно, в основе каждого из перечисленных аспектов лежит не только система нейронных связей. Данные комплексы нейронных связей взаимодействуют друг с другом, делая возможным осуществление сложного поведения, восприятия, наличие предрасположенности и черт характера, составляющих целостную личность. Для многих из нас глубокий и сложный процесс самосознания, в особенности наше социальное я, уходит корнями в подростковый возраст. И определенные люди играют исключительную роль в развитии этого социального я – это наши друзья – такие же подростки; такие же, как мы.

3. Влиться в компанию

Что приходит вам на ум, когда вы вспоминаете собственную юность? Вероятно, это мысли о школе, праздниках, новых открытиях, экзаменах, вечеринках и романах. Для многих большинство событий юности связаны с друзьями и окружением. Это могут быть позитивные воспоминания: о крепкой дружбе, единении с другими людьми, совместных празднованиях и вечеринках. Это могут быть и негативные воспоминания о том, каково быть изгоем, объектом издевательств и насмешек, о расставании с парнем или девушкой. И хорошие, и плохие воспоминания юности связаны со сверстниками.

В подростковом возрасте друзья играют огромную роль. Данные исследований, проведенных десятки лет назад, которые подтверждаются и современными изысканиями, говорят о том, что в юности друзья важны для нас как ни в какой другой период жизни. Поэтому подросткам важно быть принятыми группой сверстников. Одним из многочисленных последствий этого является чрезмерная чувствительность подростков к мнению сверстников, которое, в свою очередь, существенно влияет и на склонность подростков к риску, и на принятие решений.

Стереотипный образ подростка включает в себя страсть к рискованному поведению и поиску новых ощущений: курению, наркотикам, алкоголю и безрассудному вождению. Конечно, не все подростки ведут себя подобным образом, однако есть свидетельства, что склонность к риску достигает в подростковом возрасте своего пика. Данный стереотип основан на более сложной картине. Чтобы понять подростковую склонность рисковать, важно задуматься над обстоятельствами, при которых они чаще всего подвергают себя риску. Обычно этого не происходит в одиночку; большинство подростков совершают рискованные поступки в компании друзей.

Влияние сверстников на склонность к риску было явно продемонстрировано в серии экспериментов, проведенных в середине 2000-х годов Лоуренсом Стейнбергом и его коллегами. Они разработали для испытуемых видеоигру – симулятор вождения под названием «По сигналу светофора»³⁵. В этой игре каждый участник вел машину по треку с целью доехать до финиша как можно быстрее. По пути часто попадались светофоры; и, если горел красный свет, нужно было принять решение: подождать, пока снова загорится зеленый, что стоило бы времени, или рискнуть и проехать на желтый. Иногда этот риск вознаграждался: свет оставался желтым, игрок успевал к финишу быстрее и зарабатывал больше очков. Но иногда свет менялся на красный; это приводило к аварии, и игрок терял очки.

Каждый испытуемый проходил игру по два раза: первый раз в одиночку, а второй в компании друзей того же возраста. В этом исследовании участвовали 306 человек, включая подростков (13–16 лет), молодых людей (17–24 лет) и взрослых (от 25 лет).

При прохождении игры в одиночку испытуемые всех возрастных групп рисковали примерно равное количество раз. На втором этапе эксперимента исследователь просил каждого участника привести в лабораторию пару друзей. Друзьям сказали, что они могут давать советы относительно того, ехать дальше или остановиться. Игроков проинструктировали, что они могут как следовать, так и не следовать совету сверстников, стоящих у них за спиной во время прохождения игры.

Итак, тот же участник играл в ту же самую игру на вождение – однако в результатах первого и второго раунда наблюдалась существенная разница. В присутствии друзей подростки рисковали почти в три раза, а молодые люди почти в два раза чаще, чем в одиночку. В группе взрослых присутствие сверстников не влияло на результат.

Из данного исследования можно сделать два важных вывода. Во-первых, оно демонстрирует, что в одиночку, находясь в оптимальных условиях отсутствия раздражителей, и подростки, и молодые люди, и взрослые склонны к риску приблизительно в равной степени. Это важное замечание, поскольку оно значит, что подростки, в противовес стереотипам, рискуют отнюдь не всегда. Во-вторых, оно обнаруживает, что критическим фактором, оказывающим влияние на рискованное поведение подростков и в некоторой степени молодых людей, является присутствие сверстников, которое не оказывает никакого влияния на взрослых старше 25 лет.

Уровень риска в задании «По сигналу светофора». Подростки, молодые люди и взрослые рискуют с приблизительно одинаковой частотой в одиночку; однако подростки и молодые люди рискуют намного чаще в присутствии друзей

Данный вывод, сделанный на основе лабораторных наблюдений, подтверждается фактами из реальной жизни, например статистикой страховых компаний. Если вы когда-нибудь попадали в аварию и обращались в страховую, вы знаете, что нужно сообщить точные обстоятельства, при которых произошла авария. То, чего вы, вероятно, не знаете – страховые компании заносят эти данные (без указания личной информации) в обширную базу. Накопленные сведение анализируются, чтобы понять, в каких обстоятельствах аварии происходят чаще всего.

По результатам анализа этих данных было сделано два ключевых вывода относительно молодых водителей. Во-первых, молодые люди 16–25 лет попадают в аварии чаще, чем люди от 26 лет и старше³⁶. Поэтому для молодых водителей страховые ставки выше. Сегодня страховые компании предлагают особые акции для молодежи, условием которых является установка в машину «черного ящика», записывающего данные о средней скорости, разгоне и торможении; если водитель ездит аккуратно, ставка снижается³⁷. Во-вторых, статистика говорит о том, что молодые люди с большей вероятностью попадают в аварию, если в машине есть пассажир. Для людей старше 26 лет это, напротив, является фактором в пользу безопасности: при наличии в машине пассажира они попадают в аварии с меньшей долей вероятности, чем в одиночку.

Каким же образом присутствие сверстников увеличивает для подростков шансы разбить машину? Одним из очевидных объяснений может быть то, что они больше отвлекаются на пассажиров, чем взрослые. Вероятно, подросткам сложнее сконцентрироваться на вождении в ходе разговора с попутчиком. Другой вариант – рискованное поведение, каким является быстрая езда, может восприниматься как признак крутизны и является результатом социального давления на подростков. Многие исследователи, включая меня и моих коллег Кейт Миллс и Энн-Лиз Годдингс, предполагают, что именно потребность принятия их сверстниками играет для подростков поворотную роль в принятии многих решений³⁸.

Изучение важности сверстников для подростков имеет долгую историю. В серии исследований, опубликованных в 1990-х годах³⁹, ученые из США снабдили детей 9-15 лет пейджером, на который каждый день в случайно выбранное время сбрасывались вопросы, где и с кем они находятся и что делают; а также, что они при этом думают и чувствуют. Через несколько лет тех же детей протестировали снова. Исследователи проанализировали огромное количество данных из полученных сообщений и сравнили, как ответы различались в зависимости от возраста. Данное исследование обнаружило тенденцию среди американских подростков (особенно среди девушек) проводить все больше и больше времени с друзьями и меньше времени с родителями и другими членами семьи⁴⁰.

Наблюдались также различия в зависимости от пола. Девочки-подростки сообщали, что проводят больше времени со сверстниками и меньше времени с родителями, чем в детстве, в то время как количество времени, проведенного в одиночестве, не особо изменилось. Подростки-мальчики сообщали, что проводят больше времени одни, примерно столько же времени с друзьями и меньше времени с родителями. Это интересное отличие; однако важно помнить, что это среднестатистические цифры, они показательны не для всех подростков. Кроме того, данный опрос проводился в 1991 году; если бы он проводился сегодня, результаты скорее всего были бы иными. Тогда еще не было социальных сетей, было меньше интерактивных видеоигр и намного меньше мобильных телефонов. Сегодня подростки проводят много времени, общаясь с друзьями в Интернете. К какой категории отнести это общение? Конечно, это социальное взаимодействие, но оно отличается от личного взаимодействия.

Многие более поздние исследования⁴¹ обнаружили существенные культурные различия, например подростки из Японии, Южной Кореи и Индии проводили столько же времени с семьей, как и в детстве. Это подчеркивает, как важно учитывать влияние культуры, говоря о развитии подростков. Давление норм на подростков в разных странах различно: в одних подросткам разрешается вести себя определенным образом, а в других нет.

* * *

Дело не только в том, что подростки во многих западных странах желают проводить больше времени с друзьями, чем в младшем возрасте (и конечно, у них больше свободы, чем раньше, когда они были моложе). Особое значение имеет вес мнения сверстников в данный период жизни; для подростков мнение сверстников становится важнее, чем мнение членов семьи⁴².

Объяснение того, почему мнение сверстников становится более приоритетным, можно найти в исследовании, проведенном в конце 1980-х. В опросе на тему дружбы⁴³ дети в возрасте 10–13 лет отвечали, что друзья составляют им компанию, обеспечивают мотивацию и поддержку, однако они не чувствовали, что принятие сверстников влияет на их самооценку – они были самодостаточны. Подростки же 13–17 лет отвечали, что оценка друзей влияет на их ощущение социальной и личной значимости.

По мере выхода из детства подростков начинает сильнее волновать, что о них думают друзья, и это влияет на их самооценку. Что же влияет на рост чувствительности к мнению и осуждению друзей? Для успешной жизни в будущем подросткам важно отделиться от родителей; но кроме этого по причинам, которые мы обсудим ниже в этой главе, им важно влиться в группу сверстников. Согласно нашей теории, мы с Кейт Миллс и Энн-Лиз Годдингс предположили, что подростки особенно озабочены страхом быть исключенными из группы сверстников⁴⁴. В результате они становятся очень восприимчивы к тому, что о них думают друзья, чтобы учесть эту информацию при оценке самих себя и адаптироваться к нормам и правилам социальной группы, что увеличивает их шансы на принятие.

Несколько лет назад мы в сотрудничестве с Катрин Себастьян⁴⁵ провели исследование с целью изучить, насколько негативно сказывается на подростках социальная изоляция. Мы провели лабораторный эксперимент, в котором эффект социальной изоляции симулировался при помощи компьютерной игры под названием «Кибермяч». Она была разработана более двадцати лет назад Кипом Вильямсом из Университета Пердью в США⁴⁶. Это онлайн-игра, в которой участники играют в мяч с двумя другими игроками, которых нет рядом, но они представлены рисованными иконками на экране. Когда начинается игра, один из двух «игроков» бросает испытуемому мяч. Испытуемый сам решает, кому вернуть мяч, кликнув на иконку этого игрока мышкой. Игрок с мячом либо возвращает мяч испытуемому, либо бросает его другому игроку. Это продолжается несколько минут.

Игра запрограммирована таким образом, что в определенных раундах, которые называются «принятием в игру», испытуемого включают в игру с мячом и пасуют ему мяч примерно треть всего времени. В раундах «исключение из игры» другие игроки в начале игры пасуют мяч испытуемому, а затем перестают это делать. До конца раунда «исключение из игры» двое других игроков пасуют мяч только друг другу, но не испытуемому.

Данная игра использовалась во многих различных экспериментах со взрослыми, и в результате было выявлено, что даже в короткой онлайн-игре после раундов «исключение» настроение испытуемого падает, а тревога возрастает. Нам не нравится, когда нас исключают, даже если речь идет о виртуальной игре в мяч с игроками, с которыми мы никогда не встретимся. Мы задались вопросом, каковы будут результаты игры в «Кибермяч» у подростков. Наша гипотеза заключалась в том, что их настроение и уровень тревоги будут более подвержены влиянию социальной изоляции, чем у взрослых.

Исследовались группы начала (11–13 лет) и середины подросткового возраста (14–16 лет), а также взрослые (22–47 лет). Испытуемым в нашей лондонской лаборатории сказали, что они играют в мяч с реальными людьми приблизительно их возраста, но это была всего лишь легенда. На самом деле мы сами запрограммировали игру таким образом, чтобы можно было с точностью контролировать происходящее; двое других игроков были виртуальными. Мы перепроверили, спросив волонтеров (поскольку это было важно для чистоты эксперимента): все они верили, что играют онлайн с реальными людьми.

В группе взрослых, после того как другие игроки исключили их из игры, настроение понизилось, а уровень тревоги повысился, как и в предшествующем исследовании Кипа Вильямса и его коллег. В группах начала и середины подросткового возраста изменения происходили по той же схеме, что и у взрослых. Однако по признанию младших и средних подростков, вследствие социальной изоляции уровень их настроения был существенно ниже, чем у взрослых. У подростков, находящихся в начале переходного возраста, после исключения из игры наблюдался более высокий уровень тревоги, чем у взрослых. Иными словами, подростки гиперчувствительны к социальной изоляции.

Данное исследование доказывает, что подростки особенно чувствительны к тому, насколько они вписываются в социальное окружение – в нашем случае к тому, включают ли их другие в игру. Такая же повышенная чувствительность наблюдалась и у подростков-грызунов. Если крысы подвергаются стрессу, включая социальный стресс (изоляция) в течение 20–30 дней, которые длится их «подростковый период», некоторые из последствий выражены сильнее и наблюдаются в течение более длительного времени, чем последствие стресса, полученного в другие жизненные периоды.

Например, помещение крыс в социальную изоляцию во время подросткового периода – когда они растут в одиночестве, не имея контактов с другими крысами, – повышает риск депрессии и связано с изменениями в префронтальной коре головного мозга во взрослом возрасте. Социальная изоляция воздействует на развитие мозга крыс в подростковый период больше, чем во взрослом возрасте⁴⁷. У самцов⁴⁸ крыс подросткового возраста, подверженных воздействию социальной нестабильности⁴⁹ – каждый день их изолировали на час и подселяли нового соседа по клетке, – изменения проявлялись как в поведении, так и на гормональном уровне⁵⁰. По сравнению с крысами, социальное окружение которых было стабильным в течение подросткового периода⁵¹, они оказывались более тревожными и менее склонными к социальным взаимодействиям, достигая взрослости; кроме того, они демонстрировали ненормальное половое поведение. У крыс, подверженных социальной нестабильности, во взрослом возрасте наблюдался пониженный уровень тестостерона.

Данные этих исследований заставляют предположить, что для крыс (самцов) подверженность социальной изоляции и стрессовым социальным факторам в подростковый период имеет далеко идущие последствия в плане развития мозговых структур, гормонального уровня и поведения во взрослом возрасте. Можем ли мы наблюдать аналогичные последствия, изучая человека? Это весьма сложная исследовательская проблема, поскольку мы не можем намеренно поместить человеческих подростков в по-настоящему стрессовые социальные условия и отследить их реакции: ни один университетский комитет по этике этого не одобрит. Одно дело игра в «Кибермяч» и совсем другое – изолировать подростка на длительный период. Таким образом, вместо этого исследователи наблюдают за людьми, которые, как это ни печально, уже подверглись в ходе жизни жесткому воздействию социального стресса.

Результаты исследований показали, что в данных условиях, как и в случае с крысами, человеческие подростки во взрослой жизни страдают от последствий, отразившихся на их поведении. Подростки, растущие в крайне нестабильном социальном окружении⁵² – например, сменяющие дома опекунов и детские дома и, возможно, сталкивающиеся с бытовым насилием и нестабильностью, – имеют тенденцию к худшему физическому и психологическому здоровью, чем те, чей социальный мир оставался относительно упорядоченным и стабильным. Последствия социальной нестабильности в подростковом возрасте – как у крыс, так и у людей – могут быть настолько вредоносными, что поведение и механизмы воздействия на окружающих, направленные на достижение принятия сверстниками, можно считать адаптивными. Иными словами, возможно, эволюционное преимущество заключается в том, чтобы в подростковом возрасте всеми силами стараться быть принятыми группой сверстников, дабы избежать социальной изоляции.

Это подводит меня к идее, как именно страх социального исключения влияет на многие принимаемые подростками решения. Один из вопросов, который частенько задают мне родители и учителя: «Почему разумные, образованные молодые люди, знающие о вреде для здоровья, скажем, сигарет, тем не менее начинают курить?» Некоторые сводят это к недопониманию истинного риска или к иллюзии собственной неуязвимости, но ни тому ни другому нет каких бы то ни было доказательств. Когда подростков просят в лабораторных условиях оценить негативные последствия рискованного поведения, они склонны иногда даже переоценивать риски⁵³. Кроме того, нет свидетельств того, что подростки чувствуют себя неуязвимыми и не подверженными риску.

Чтобы понять, почему подростки рискуют, следует обратить внимание на контекст, в котором это происходит. Подростки с большей вероятностью, чем дети или взрослые, принимают рискованные решения, как говорится, сгоряча⁵⁴, когда они с друзьями или когда эмоции зашкаливают.

* * *

Как-то летом я возвращалась на машине с семейного ужина из дома родителей в Оксфорде. Путь до моего дома – это тихие неасфальтированные проселочные дороги. Было около часа ночи, и я заметила, что по обочине идет девушка. Было темно, а следующая деревня находилась в нескольких километрах. Я остановилась и спросила, подвезти ли ее. Она приняла мое предложение и по дороге к дому ее родителей рассказала, что была на вечеринке в пабе в нескольких километрах отсюда. Она могла бы уйти с вечеринки вовремя, чтобы успеть на последний автобус до дома, но ей было так весело с друзьями, что она решила остаться, – классический пример решения, принятого сгоряча! Денег на такси у нее не было, ночные автобусы не ходили, а у телефона закончился заряд батареи, так что она не могла никому позвонить. Поэтому решила пройти среди ночи тринадцать километров до дома пешком.

При ясном свете дня легко судить других, но и я принимала похожие решения в ее годы (моей пассажирке было 18–19 лет). Проводя выходные во Франции, мы с друзьями-подростками постоянно ездили автостопом, днем и ночью, не задумываясь о возможных опасностях. Сейчас мне бы подобное и в голову не пришло.

Возможно, став взрослой, я начала, напротив, слишком избегать риска. Риск – это не обязательно плохо: таким образом можно получить новый опыт, узнать что-то, развить в себе определенные качества, повеселиться, в конце концов. Для развития и для самой жизни иногда необходимо рискнуть. Риск может быть полезен и в процессе обучения. Поднять руку, угадать ответ к тесту, выступить с докладом, участвовать в дискуссии – все это включает в себя элемент риска, и результатом могут стать новые знания и повышение уверенности в себе. Некоторые рискованные занятия, например остаться вечером в пабе с друзьями и пропустить последний автобус домой, как сделала моя пассажирка, могут принести принятие группой сверстников. Моя пассажирка провела больше времени с друзьями и добралась домой в безопасности – риск оказался оправдан.

Чтобы продемонстрировать, как социальные факторы влияют на принятие рискованных решений, мы с Кейт Миллс и Энн-Лиз Годдингс предложили «модель качелей»⁵⁵. Каждый раз, принимая решение, мы взвешиваем потенциальные хорошие и плохие варианты. Например, есть явные причины не пользоваться мобильным телефоном за рулем: это противозаконно и может стать причиной аварии. Тем не менее некоторое количество социальных факторов с большей или меньшей долей вероятности может заставить нас воспользоваться телефоном, несмотря на то что мы знаем о негативных последствиях. Что подумали бы другие люди в машине или на улице по поводу того, что мы говорим по телефону? Но что, если у нас есть веские причины? Возможно, нам нужно предупредить, что мы опаздываем или поделиться захватывающими новостями. На подростков социальный фактор при принятии решений воздействует сильнее, чем на представителей других возрастных групп.

Каждый день мы принимаем мелкие, а иногда крупные решения; некоторые из них сопряжены с риском, а некоторые нет. При этом следует взвесить все «за» и «против». Другой пример помимо использования телефона за рулем – езда на высокой скорости. Представьте себе, что вы на работе и хотите успеть на ужин с семьей, но опаздываете. Превысите ли вы скорость, чтобы успеть домой вовремя? На принятие решения влияет несколько факторов: потенциальные преимущества езды на высокой скорости, такие как удовлетворение от того, что вы попадете домой в запланированное время, и ощущение удовольствия от процесса (некоторые любят быструю езду), а также потенциальные неудобства, такие как угроза попасть в аварию (вред для здоровья) или получить штраф (незаконность).

«Модель качелей» для принятия решений. Ясно, что разговаривать по телефону за рулем плохая идея. Однако некоторые люди принимают решение взять трубку из-за социального давления, предписывающего отвечать на звонки

Кроме этих «за» и «против» есть еще одна важная составляющая процесса принятия решения – социальный фактор. Членам вашей семьи будет приятно увидеть вас за ужином, а если вы опоздаете, это вызовет у них раздражение. Но что подумают ваши друзья, если вас остановят за превышение скорости? И перед коллегами может быть стыдно. А что, если в машине с вами двое друзей и они подначивают вас жать на газ? Возможно, вы захотите их впечатлить?

Естественно, окружающие влияют не только на подростков, но и на всех нас. В группе люди ведут себя иначе, чем в одиночестве. Социальная психология обратилась к изучению групп потому, что исследователи заинтересовались вопросом, почему воспитанные взрослые иногда ведут себя совершенно иначе, чем обычно, в толпе на футбольном матче (стереотип поведения футбольного болельщика). На исследование данного явления ушли десятилетия. Речь не только о футбольных фанатах, многие из нас иначе ведут себя в толпе, особенно когда включаются эмоции, вероятно, потому что мы чувствуем меньшую степень личной ответственности за собственное поведение, когда многие ведут себя точно так же⁵⁶.

Кроме того, люди по-разному выполняют задачи, требующие применения умственных способностей, когда за ними кто-то наблюдает и когда на них никто не смотрит. Это называется эффектом аудитории. Присутствие аудитории усложняет выполнение и без того сложных заданий, и люди справляются с ними хуже, чем если бы они были одни. Представьте, что вы паркуетесь задним ходом, пока кто-то в соседней машине ждет, когда вы освободите дорогу. Часто люди в данной ситуации чувствуют себя под большим давлением, хотя без посторонних глаз эта задача не казалась бы им столь сложной. Напротив, люди лучше справляются с простыми или доведенными до автоматизма задачами, когда на них смотрят, чем в одиночестве. В обоих случаях это может быть связано с повышенным уровнем стресса, который представляет собой присутствие аудитории: небольшой уровень стресса увеличивает производительность в работе над простыми заданиями, но двойной стресс при выполнении сложного задания в присутствии наблюдателя мешает его выполнению.

На каждого из нас влияют другие люди. Однако я утверждаю, что подростки особенно подвержены влиянию социальных факторов. С точки зрения «модели качелей» в процессе принятия решений социальный фактор для них является более весомым; процесс поиска решений больше управляется их потребностью в принятии сверстниками и желанием избежать социальной изоляции. Это значит, что в одних и тех же ситуациях они могут рискнуть, когда они с друзьями, и не станут рисковать в одиночку.

* * *

Возьмем, например, эксперименты с наркотиками. Представьте себе пятнадцатилетнюю девочку, которая хорошо учится в школе, у нее близкие отношения с семьей, одноклассники ее любят. Однажды субботним вечером она встречается в городе с группой друзей. Они все приняли экстази и предлагают ей. Она знает, что это опасно. Кроме того, она боится, что ее поймают и у нее будут неприятности, но, несмотря на все это, берет таблетку.

Даже если подростки осознают риск для здоровья от экспериментов с наркотиками, им нужно принимать во внимание и социальные риски: отказ от наркотиков, когда все друзья их принимают, то есть риск быть исключенным из социальной группы, потенциально может восприниматься как более высокий, чем риск от употребления наркотика⁵⁷. Подростки могут быть особенно подвержены данному виду социального давления, потому что для них во всей остроте стоит проблема: как не оказаться изгоем.

Влияние сверстников не всегда приводит к рискованному поведению. На самом деле в некоторых ситуациях желание избежать отвержения сверстниками может привести подростка к тому, чтобы избегать риска. Учителя, с которыми я беседую, часто сетуют по поводу того, что умные и начитанные ученики не рискуют в классе. Та же самая девочка-подросток, которая принимает наркотик от друзей, не поднимет руку на уроке, чтобы ответить на вопрос, из-за страха выглядеть глупой (или слишком умной!) перед друзьями. В этом плане социальное давление может приводить к избеганию риска так же, как и к его принятию.

Важным, хотя и очевидным, предостережением является то, что в подростковом поведении наблюдаются выраженные индивидуальные черты. Многие подростки практически совсем не рискуют и не беспокоятся о том, что о них думают сверстники. О причинах этих индивидуальных различий и об их последствиях известно немного. Полезно ли подвергаться влиянию сверстников, чтобы вписаться в компанию? Делает ли это человека более успешным во взрослой жизни – в социальном плане, в профессиональном?

Есть некоторые интересные исследования, заставляющие предположить, что рискованное поведение в подростковом возрасте может коррелировать с определенной успешностью во взрослом возрасте. Одно из исследований, начавшихся в 1965 году, включало в себя оценку 1000 шведских детей в возрасте десяти лет, наблюдение продолжалось в течение тридцати лет. Те мужчины (но не женщины), кто в раннем возрасте нарушал правила, например поздно гулял без разрешения, списывал на экзамене, употреблял алкоголь или совершал мелкие кражи в магазине, впоследствии, во взрослом возрасте, осуществили карьеру предпринимателя⁵⁸. Таким образом, возможно, у рискованного подросткового поведения есть свои адаптивные преимущества.

Несколько лет назад мы совместно с Лизой Кнолл, старшей научной сотрудницей моей лаборатории, разработали эксперимент для изучения социального влияния на восприятие риска⁵⁹. Мы получили разрешение провести его в лондонском Музее науки, где в комнате, примыкающей к одному из залов, были установлены три ноутбука. Лиза и ее команда, состоящая из нескольких студентов и практикантов, разбили лагерь в музее и в течение более чем трех недель проводили опрос добровольцев. За это время мы успели протестировать с помощью разработанного нами компьютерного задания более 660 посетителей в возрасте от 8 до 59 лет. Впечатляющее количество!

Суть задания состояла в том, что испытуемому демонстрировали несколько рискованных сюжетов, таких как переход улицы на красный свет, езда на велосипеде без шлема или прогулка по темному переулку. Участников просили оценить уровень риска в каждом из сюжетов. Для задания были отобраны сюжеты с малым и средним уровнем риска – критическим фактором является то, что оценка уровня риска очень субъективна: разные люди воспринимают одни и те же ситуации как рискованные в различной степени. Это было чрезвычайно важно, поскольку нас интересовало, изменится ли восприятие людьми риска, если сказать им, насколько рискованней другие люди находят ту или иную ситуацию: то есть нас интересовало влияние социального фактора на субъективное восприятие риска.

По итогам исследования мы сделали три важных вывода. Во-первых, восприятие риска, отраженное в первой оценке, различалось у разных возрастных групп. Дети в возрасте 8- 11 лет оценивали ситуацию как более рискованную, чем другие возрастные группы. Интересно, что не было доказательств того, что представители начала (12–14 лет) или середины (15–18 лет) подросткового возраста воспринимали ситуацию как менее рискованную, чем взрослые. Это свидетельствует о том, что подростки осознают риск и заставляет предположить, что они не считают себя неуязвимыми.

Вторым выводом было то, что во всех возрастных группах подтвердилось воздействие социального фактора. Он имел наибольшее влияние на детей и наименьшее на взрослых старше 26 лет. Но даже эта старшая группа изменила свою оценку риска таким образом, чтобы она больше совпадала с оценкой других людей. Это достоверно свидетельствует о том, что на нас влияет мнение других людей.

Третий вывод был для нас наиболее интересным. В эксперименте участникам сказали, что все оценки риска, данные другими людьми, были сделаны либо взрослыми, принимавшими участие в исследовании, либо подростками (что на самом деле было лишь легендой). Таким образом, мы могли увидеть, насколько влияет на участников мнение взрослых или подростков. Как показано на приведенном ниже графике, на детей (8-11 лет) и взрослых (19–59 лет) больше влияло мнение взрослых относительно риска, тогда как на представителей начала подросткового возраста (12–14 лет) больше влияло мнение подростков. На группу находящихся в середине подросткового возраста (15–18 лет) мнение взрослых и подростков относительно риска влияло приблизительно одинаково (небольшое расхождение, показанное на графике, не являлось статистически значимым), что заставляет предположить, что это переходная стадия в развитии.

Влияние социального фактора на восприятие риска

Недавно нам удалось воспроизвести это явление в совершенно новом исследовании, включавшем в себя разнородную выборку из 590 испытуемых от 8 до 59 лет⁶⁰. В науке крайне важно, чтобы исследуемое явление поддавалось воспроизведению. Результаты обоих исследований говорят в поддержку того, что начало подросткового возраста является поворотной фазой, в ходе которой авторитеты и опыт старших ставятся под сомнение, а мнение других подростков ценится выше, чем мнение взрослых. Кроме того, они заставляют предположить, что направленная на молодых социальная реклама, вместо того чтобы фокусироваться на риске таких опасных занятий, как курение, чрезмерное употребление алкоголя и эксперименты с наркотиками, должна обратить внимание на социальные нормы и влияние сверстников. Для подростков очень важно, что думают о них друзья и ровесники.