Read the book: «Третья линия»

Глава 1 «Золотой триумф»

"С тех пор прошло много лет. История забывается, совершая свой путь в небытие, превращаясь лишь в смутные воспоминания о минувшем, которые вскоре совсем стираются, оставляя лишь беспокойство о потере чего-то важного. Однако память хитрая вещь, она прячется подобно зверю в темных и потаенных углах и расщелинах твоего естества, терзая и заставляя бодрствовать, быть в напряженном ожидании неизвестного до тех пор, пока ты измученный не теряешь бдительность от усталости и безысходности. И вот тогда события пронизывают тебя, подобно ослепительной вспышке света, заставляя искать, и ты узнаешь правду, и правда делает тебя свободным."

Аэтерна праздновала победу так, словно сама смерть на один день признала над столицей венделов чужую власть. Колокола перекликались над белыми крышами, медь труб отвечала им с площадей, а людской гул поднимался между мраморными колоннадами и арками плотной, почти осязаемой волной. Толпа растекалась по проспектам, выплескивалась в переулки, теснила людей к лавкам; пахло горячим хлебом, конским потом, пряностями, вином и камнем, раскаленным высоким полуденным солнцем.

Мирина поймала Инри за локоть прежде, чем та оступилась на краю мостовой.

— Держись ближе.

— Ближе уже неприлично, — отозвалась Инри, поправляя капюшон.

На открытых местах солнце било ей прямо в лицо, и Мирина, не дожидаясь просьбы, увела подругу под аркаду, где вдоль стены лежала узкая полоса прохладной тени. Инри всегда плохо переносила яркий свет, хотя редко жаловалась на него; Мирина давно научилась замечать такие вещи раньше, чем они становились словами.

Сама она двигалась в толпе свободно, подчиняясь ее напору лишь настолько, насколько это было удобно. Когда-то на арене ей объясняли, что сильного противника бессмысленно останавливать в лоб: куда разумнее позволить его силе пройти мимо и заставить инерцию работать против него. С толпой было почти так же, только она пахла корицей, потом и праздничным вином.

Под плащом едва слышно поскрипывала черная кожа доспеха; из-под капюшона выбилась широкая серебристая прядь, и Мирина, машинально убрав ее за ухо, огляделась. Открытые окна, балконы, крыши, темные устья переулков — обычный город, если не считать слишком большого количества счастливых людей и слишком малого количества тех, кто думал о том, что бывает после победы.

Внезапно грянули трубы, и толпа вся разом подалась к главному проспекту. Над головами взлетели платки и венки из полевых цветов, кто-то поднял ребенка на плечи, кто-то полез на основание статуи, совершенно забыв о достоинстве покойного полководца, которому эта статуя была посвящена. Из-за поворота показались штандарты, затем легионеры и всадники, и имя Максена прокатилось по улице еще прежде, чем Мирина увидела самого виновника торжества.

Он ехал впереди на вороном коне — молодой, светловолосый, в сияющем нагруднике, с той непринужденностью в седле, которой не дают ни происхождение, ни хорошие наставники. Так сидят только люди, проведшие верхом слишком много дней и давно переставшие замечать, что лошадь под ними вообще движется.

— Максен! Наш герой!

Женщина у дороги бросила ему цветы, но букет не долетел и едва не угодил под копыта. Максен перегнулся, подхватил его у самой гривы и поднял над головой с таким видом, будто только что захватил неприятельское знамя; толпа ответила хохотом и новым ревом приветствий.

— Скромность — главное достоинство победителя, — заметила Мирина.

— Ты ему завидуешь?

— Цветам? Безмерно.

Инри улыбнулась, однако Мирина уже смотрела на другого всадника. Тот ехал рядом на сером жеребце и, в отличие от Максена, не интересовался ни цветами, ни восторгом горожан; длинные иссиня-черные волосы касались плеч, глубокий шрам пересекал узкое лицо, а серые глаза скользили не по приветствующим людям, а по открытым окнам, крышам и балконам.

Когда его взгляд остановился на Мирине, она ответила тем же спокойным вниманием. Незнакомец задержался чуть дольше, чем требовала случайность, и в выражении его лица было что-то неприятно знакомое: так смотрят люди, давно разучившиеся считать мир безопасным и потому не позволяющие празднику отменить привычку искать угрозу.

Он отвернулся первым, и почти в ту же секунду голову повернул Максен. Улыбка еще не сошла с его лица, но Мирина ее не заметила, потому что все остальное на мгновение заслонили серо-голубые глаза, а память, как обычно, не стала спрашивать разрешения.

Вместо белой Аэтерны возник другой город: черный дым между домами, красный свет пожара, жар, от которого саднило лицо, и мальчик лет двенадцати, смотревший на нее такими же открытыми серо-голубыми глазами. Он еще верил ей, хотя вокруг уже рушился его мир и, как Мирина теперь знала, им обоим оставалось слишком мало времени.

Она медленно вдохнула, заставляя прошлое отступить. Белый камень снова стал белым камнем, колокола — колоколами, люди рядом смеялись, а Максен уже проезжал дальше, не подозревая, что успел открыть дверь, которую Мирина много лет держала запертой.

Она проводила его взглядом и тут же рассердилась на себя.

Именно в этот момент под плащ скользнула чужая рука.

Мирина перехватила тонкое запястье прежде, чем воришка успел коснуться кошеля, и через секунду худой мальчишка уже стоял спиной к стене. Ему было лет десять; грязное лицо, слишком большие для детского лица настороженные глаза и выражение человека, который заранее знает цену любой ошибки, говорили о нем больше, чем одежда.

Он замер, ожидая удара.

— Мири, — тихо сказала Инри.

— Вижу.

Мирина отпустила запястье, но мальчик остался на месте, явно не понимая, что делать с неожиданной свободой. Тогда она достала из сумки яблоко и сунула ему в руку.

— Ешь. А в следующий раз выбирай карманы осторожнее.

Мальчишка посмотрел сначала на яблоко, затем на нее.

— Ты меня не сдашь?

— Если продолжишь стоять здесь, могу передумать.

Этого оказалось достаточно: он нырнул в толпу и исчез, прижимая добычу к груди.

Инри легко коснулась руки Мирины. В этом прикосновении не было ни благодарности, ни одобрения; только старый безмолвный вопрос, который она задавала всякий раз, когда прошлое подходило к Мирине слишком близко: ты здесь?

Мирина чуть повела плечом, как будто могла таким движением стряхнуть и воспоминание, и тревогу подруги.

— Нам стоит уйти с этой улицы.

— Тебя напугал мальчик?

— Он меня обокрал. Не преувеличивай его достижения.

Инри улыбнулась, не настаивая.

— Я осмотрю город, — продолжила Мирина. — Ты хотела на рынок; встретимся через два часа в «Сломанном весле».

— Мы только пришли.

— Тем более.

Инри посмотрела на темный переулок, куда Мирина уже собиралась свернуть.

— Будь осторожна.

— Это моя реплика.

— Я сказала первой.

Мирина усмехнулась и скрылась в толпе.

* * *

В Нижних Рвах победу праздновали тише, словно мраморные холмы верхнего города заслоняли не только солнце, но и чужой восторг. Колокола доносились сюда глухо, широкие улицы закончились вместе с колоннадами, под ногами лежала утоптанная грязь, а между домами вместо праздничных полотнищ висело белье, иногда почти полностью закрывавшее узкую полоску неба.

Здесь пахло угольным дымом, дешевым вином, сыростью и железом, и Мирине это нравилось больше. В местах, где людям приходилось каждый день помнить о цене еды, тепла и собственной кожи, победы обычно воспринимались без лишней поэзии.

Она остановилась возле оружейной лавки, откуда доносился размеренный стук молота. Такие места были полезнее дворцовых приемных: солдаты, наемники и старые ветераны редко знали всю правду, зато слухи доходили до них раньше, чем становились государственными тайнами.

Кузнец возился с помятым наручем, за его спиной висели старые латы с аккуратно заделанными пробоинами, а в углу сидел старик с кубком вина и тем особым выражением лица, которое бывает у людей, считающих чужие разговоры разновидностью бесплатного развлечения.

Мирина положила перед кузнецом кинжал.

— Рукоять разболталась.

Он проверил крепление, дернув несколько раз.

— К вечеру.

Она оставила монету и села на свободную скамью. Старик с откровенным интересом посмотрел на ее дорожную флягу, поэтому Мирина, оценив качество любопытства, плеснула немного вина в его кубок.

— За победу? — спросил он.

— За то, чтобы она не оказалась последней.

Кузнец хмыкнул и отложил молот.

— Пока Максен в городе, за это можно не тревожиться.

— Значит, всем пора расходиться по домам?

Старик пригубил вино и покачал головой.

— На окраинах после его похода люди как раз стараются из домов не выходить.

— Почему?

— Одни говорят, уцелели шайки разбитого племени; другие видели в лесах тени.

Кузнец фыркнул.

— Тени. Ночью. Среди деревьев. Удивительное дело.

— Солдаты тоже смеялись, — спокойно заметил старик. — Потом пошли искать.

— И?

— Вернулись ни с чем.

— Потому что искали тени, — сказал кузнец.

— Зато больше не смеялись.

Мирина провела пальцем по заплате на висевшей рядом кольчуге. О тенях она уже слышала, причем очень давно, возле костра среди сожженных домов, где люди тоже не могли договориться, что именно видели; некоторые из них так и не успели договориться никогда.

— И король собирает новые легионы из-за лесных баек?

Кузнец снова взял молот.

— Если бы это были байки, у меня было бы меньше работы. Половина заказов пришла из казарм: доспехи, наконечники, щиты, и все это не для пограничных застав.

— Куда отправляют?

— Не говорят.

— Значит, либо сами не знают, либо очень хорошо знают.

Кузнец бросил на нее короткий взгляд, но промолчал. Старик тем временем подался ближе, явно решив, что вино заслуживает продолжения разговора.

— Максену сегодня весь город кричит «герой», а тому, кто ехал рядом, кричать не станут.

— Мужчине со шрамом?

— Цицеро. Говорят, он способен найти ответ там, куда другие предпочитают даже не заглядывать.

— Полезное качество.

— Иногда. Ему привезли древние свитки из последнего похода, и с тех пор возле него появились незнакомые люди.

Молот умолк. Пауза продлилась всего миг, но Мирина успела заметить ее.

— Какие свитки?

Старик пожал плечами.

— Если бы я знал, пил бы вино получше. Зато одного из тех людей видел собственными глазами: простоял под окнами Цицеро всю ночь.