Read the book: «Полярная ночь»

Глава 1. Край, где кончается солнце

Я всегда думала, что умирать лучше там, где тепло.

Смешная мысль для семнадцати лет. Но она пришла ко мне в поезде где-то после Петрозаводска, когда за окном третий час подряд тянулся один и тот же лес. Чёрные ели, белые стволы берёз, серое небо, которое лежало прямо на макушках деревьев. Ни одного солнечного пятна. Ни одной тени. Мир будто нарисовали простым карандашом и забыли раскрасить.

В Краснодаре сейчас было плюс шестнадцать. Мама прислала фото: она в солнечных очках на балконе, позади облепиха и кусок ярко-синего неба. Подпись: «Ещё не поздно передумать, Веруня». И три сердечка.

Я не передумала.

Мама наконец вышла замуж. Его звали Стас, он строил мосты, и в январе его отправляли на объект в Узбекистан на два года. Мама светилась так, как я не видела никогда. А потом погасла в одну секунду, когда поняла, что я не могу поехать с ними посреди одиннадцатого класса. Она сказала, что останется. Что Стас подождёт. Что ничего страшного.

Я видела, как она плакала на кухне, думая, что я сплю.

Поэтому я купила билет сама. Позвонила отцу, которого не видела шесть лет, и сказала: «Пап, можно я у тебя поживу до выпускного?» Он молчал так долго, что я решила: связь пропала. А потом сказал хрипло: «Конечно, Вер. Конечно можно».

И вот я здесь. В поезде «Санкт-Петербург — Мурманск», с двумя чемоданами, рюкзаком и ощущением, что еду не на север, а на край света. Туда, где кончается солнце.

Беломорск встретил меня мокрым снегом.

Не тем пушистым снегом из новогодних открыток, а злым, косым, который летел не сверху, а сбоку, прямо в лицо. Было три часа дня, а на перроне уже горели фонари. Я спрыгнула со ступеньки вагона, чемодан шлёпнулся колёсиками в кашу, и ледяная вода тут же залилась мне в кроссовки.

Кроссовки. Белые. Я правда приехала сюда в белых кроссовках.

— Вера?

Я обернулась. Отец стоял в трёх шагах, в форменной куртке с меховым воротником, и смотрел на меня так, будто не был уверен, что это я. Шесть лет назад он был выше. Или это я выросла. В его тёмных волосах появилась седина, а вокруг глаз — сеточка морщин. Но улыбался он так же: одним уголком рта, будто стесняясь.

— Привет, пап.

Мы постояли. Обниматься было неловко, не обниматься — ещё хуже. В итоге он неуклюже похлопал меня по плечу, а потом всё-таки притянул к себе. От него пахло табаком, хотя мама говорила, что он бросил, и почему-то хвоей.

— Ты замёрзла, — сказал он, отстраняясь. Посмотрел вниз. — Господи, Вер. Это что на тебе?

— Кроссовки.

— Я вижу, что кроссовки. — Он забрал оба чемодана так легко, будто они были пустыми. — Ладно. Завтра первым делом в магазин. Тут в таком до ноября не доживают.

— Сейчас конец октября.

— Вот именно.

У отца был служебный «Патриот», белый с синей полосой. Я села на переднее сиденье, и печка тут же дохнула мне в лицо горячим воздухом. Я протянула к ней руки и чуть не застонала от счастья.

— Сколько здесь вообще светлого времени? — спросила я, глядя, как за окном проплывают тёмные деревянные дома, гаражи, ржавые трубы котельной.

— Сейчас часов семь. — Отец включил дворники. — В декабре будет три. Самое большее.

— Три часа?

— Это ещё по-божески. В Мурманске вообще ноль. — Он покосился на меня. — Привыкнешь. Тут даже красиво. Северное сияние бывает. Белое море замерзает. Увидишь.

Я кивнула и отвернулась к окну, чтобы он не заметил моего лица.

Три часа солнца. Я, человек, который в Краснодаре загорал на балконе в апреле. Человек, который ненавидел зиму так сильно, что каждый декабрь считал дни до весны.

Это будет очень длинный год.

Отец жил в двухэтажном деревянном доме на окраине, на улице с ласковым названием Морская. Моря отсюда видно не было, но его было слышно: глухой, тяжёлый шум, будто где-то за домами ворочалось огромное спящее животное.

Моя комната была на втором этаже. Та же, что и шесть лет назад, когда я приезжала сюда на летние каникулы последний раз. Только обои другие: светло-жёлтые, тёплые. На кровати лежало новое одеяло, толстое, как сугроб. На подоконнике стоял масляный обогреватель, а рядом с ним, аккуратной стопкой, лежали шерстяные носки. Пять пар.

Я взяла верхнюю пару. Серые, с красными оленями.

— Это соседка вязала, тётя Галя, — сказал отец из коридора, не заходя. — Я не знал, какой у тебя размер. Взял на всякий случай большие.

У меня защипало в носу. Я быстро сказала:

— Спасибо, пап. Они классные.

— Ну. — Он постоял на пороге. — Ужин через час. Я пельмени купил. Ты же любишь пельмени?

Я не ела пельмени с девятого класса, с тех пор как решила, что я почти вегетарианка. Но кивнула.

— Люблю.

Он ушёл, и я наконец осталась одна. Подошла к окну. Внизу, в свете единственного фонаря, кружился снег. За дорогой начинался лес, тёмный и плотный, как стена. А над ним, в низком небе, не было ни одной звезды.

Я прижала ладонь к стеклу. Холод тут же впился в кожу.

И тогда я впервые увидела это. Или подумала, что увидела.

На опушке, между двумя высокими елями, стоял человек. Просто стоял, неподвижно, в тёмной одежде, без шапки. Он смотрел на наш дом. Мне показалось, он смотрит прямо на меня.

Я моргнула. Там никого не было.

Только снег. И ели. И тёмный лес.

Я задёрнула шторы и решила, что это от усталости. Тридцать один час в поезде. Кто угодно начнёт видеть людей в темноте.

Вечером в дверь постучали.

Я спустилась вниз в своих новых оленьих носках и увидела на пороге двоих. Старик в длинном тулупе и с седой бородой до середины груди, как у святого с иконы. И парень моего возраста, широкоплечий, в оранжевой рабочей куртке, с охапкой дров в руках.

— Елисей Фёдорович! — обрадовался отец. — Заходите, заходите. Вер, это Корельские. Помнишь Тимку? Вы же летом вместе на озере сидели.