Read the book: «Звонок из пустой квартиры»

Глава 1. Не стучать

Мать отпустила Сеньку после того, как проверила обе завязки.

— Илья Фомич должен примерить при тебе. Если тесно — принеси обратно, я распущу бок. Не оставляй со словами «наверно, подойдёт».

— А если его нет?

— Спроси, когда будет.

— А если сегодня не будет?

— Семён, сначала дойди.

Марья Лунёва шила на заказ; сегодня на её коленях лежала такая гора серой ткани, что из-под неё виднелся один напёрсток. Её двенадцатилетний сын Сенька помог вытянуть из-под стула катушку и получил свёрток, лёгкий, но широкий. В нём было два холщовых чехла для больших альбомов. Переплётчик заказал их по мерке, которую прислал на полосе картона.

Отец, дворник Егор Лунёв, возился у ворот с петлёй. Когда Сенька проходил мимо, он держал створку плечом и разглядывал гвоздь, как будто тот лично его обманул.

— К Зотову? По улице иди. Через чужие дворы опять насквозь не выйдешь.

— Мы только посмотрим, где проход.

— Посмотреть — выйдешь. Пройти — придётся возвращаться.

Сенька решил запомнить это до ближайшего угла.

Надя Корсакова, его ровесница и соседка, ждала за воротами. Из-под её пальто торчала свёрнутая бумага. Взять всю карту им не разрешили: на ней ещё не высохла подклеенная кромка. Надя принесла отдельный лист для нового двора и короткую линейку. На верхнем краю было написано «Наш Петербург» — так же, как на общей большой карте, которую они делали втроём с Филькой.

— Зачем сразу название? — спросил Сенька. — Мы ещё ничего не нарисовали.

— Чтобы ты не развернул на ней пирог.

— Один раз было.

— Значит, мера действует.

У угла он действительно вспомнил, потому что Надя уже показывала на узкий промежуток между двумя домами. Там сушилась длинная полосатая тряпка, похожая на флаг.

— Здесь на прошлой неделе было открыто, — сказала она.

— Так мы туда не идём.

— Я смотрю.

Сенька наклонился к щели. За первой аркой была видна вторая, за второй — светлый квадрат, который вполне мог оказаться улицей. Но возле самой дальней стены стояла лестница. На её верхней перекладине висел такой же полосатый конец.

— Это двор, — сказал он. — Улица бы за лестницей дальше шла.

Надя поднялась на носки. Не достала, отступила.

— Потом с другой стороны проверим. Сейчас я только отмечу.

Она поставила на листе короткую чёрточку, оставив рядом место. Сенька заметил, что имя на бумаге она вывела аккуратно, а сама первая черта получилась косая.

— Название прямее дома, — сказал он.

— Название я дома писала. Тут ты толкаешь.

Он отвёл локоть. Свёрток занял почти весь проход, и Наде пришлось подождать, пока он повернётся.

Большую карту они делали уже не первый день. На ней помещались дом, булочная, несколько улиц и такие места, до которых Сенька ещё только собирался дойти. Надя хотела показать готовый кусок одному из отцовских учеников. Тот никак не мог понять, почему, переходя с одного берега на другой, иногда всё равно надо идти мимо того же дома.

— Он думает, мост всегда напротив того места, куда ему надо, — объяснила она.

— Удобно.

— Поэтому и не сходится.

Сенька посмотрел на дальнюю арку. Хорошо бы и правда ставить мосты там, где нужно, а не обходить с материной работой до перекрёстка. Он повыше поднял чехлы и пошёл за Надей.

За Крюковым каналом ветер дул прямо в лицо. Свёрток надувался, Надина бумага хлопала по рукаву. У чугунных перил они пропустили женщину с корзиной, потом человека с длинной связкой реек. Рейки поворачивали раньше человека, и Сенька едва успел прижать к груди чехлы.

Он хотел отметить на листе узкий поворот с моста. Надя напомнила про примерку, и они пошли дальше, споря, можно ли считать улицу прямой, если по ней нельзя пройти прямо.

Книжную лавку они нашли по тёмной витрине. За стеклом лежала открытая книга с изображением рыбы, над ней стояли фарфоровые чашки без блюдец, а к одной чашке была прислонена цена. Сенька прочёл её дважды.

— Это за чашку или за рыбу?

— За то, что под ценой.

Под ценой оказались оба предмета.

Сенька наклонился ближе. В стекле рядом с рыбой появился Филькин нос.

— Покупай, — посоветовал Филька Сорокин. — Рыбу оставь, а чашку мне. Я из неё по праздникам пил бы.

Он держал корзину с хлебом на согнутой руке; на плечах лежала мучная пыль. Филька служил в булочной и знал столько задних входов, сколько Сенька пока не сумел бы уместить на своей карте. Зато Сенька уверенно чертил прямые линии — если Надя не смотрела.

— Тебе сюда? — спросила она.

— Хозяйке два калача. Наверх один. И обратно корзину до пяти.

— Мы тоже наверх.

Филька покосился на их свёрток.

— Хлеб теперь и в белье заворачивают?

— Это чехлы.

— Жаль. Я уж испугался, что вы меня обогнали.

Он первым толкнул дверь лавки. Колокольчик над ней коротко звякнул, совсем обыкновенный: видимый, с железным язычком. Сенька машинально поднял голову.

За прилавком сидела женщина в пенсне. Она держала обеими руками книгу, раскрытую на весу, и не опустила её, пока Филька не поставил корзину на свободный табурет.

— Не на корешки, — сказала она Сеньке.

Он ещё не успел ничего положить.

— А куда?

Женщина указала на свободный край прилавка. Там лежала деревянная дощечка; на неё Сенька и опустил свёрток. Широкий узел сразу оказался возле раскрытой книги, и хозяйка отодвинула книгу к себе.

— Наверх несёшь?

— К Илье Фомичу. Чехлы.

— Тогда здесь не развязывай. У меня потом обёртки между листами остаются.

Надя заглянула в раскрытый том. На странице был большой рисунок берега: люди разгружали лодку, длинная мачта уходила почти до самого верха. Сенька повернул голову, разглядывая ту часть, которую сперва заслонял узел.

— Она продаётся?

— Всё продаётся. Только эту не поднимай за одну сторону, тяжёлая.

Сенька не поднимал. Лодка лежала у невиданного берега, на берегу стоял дом с плоской крышей. За домом росло что-то похожее на перевёрнутые метёлки. Каждую метёлку художник вывел отдельно.

Филька наклонился со своей стороны.

— Вот таким у нас воду из канавы выгрести.

— Это пальмы, — сказала Надя.

— Я не про метлу. Про лодку.

Хозяйка посмотрела на них поверх пенсне.

— Рисунок рассматривать можно. По книге хлеб не крошить.

Филька немедленно поднял калачи выше, хотя крошек с закрытой бумаги ещё не упало.

На соседней полке стояла маленькая круглая коробка. Сенька сперва принял её за пенал с циркулем, но сбоку оказалось написано про перья. Он отодвинулся. Его девять копеек оставались дома; здесь всё равно нельзя было ничего покупать, не узнав прежде цену и не доставив чехлы. Надя уже убрала руку от тома и повернулась к коридору.

— Я не кладу.

— Теперь и не положишь. Это хорошо.

Женщина представилась Елизаветой Ивановной Бородиной и приняла хлеб. Деньги она вынула из маленького ящика, отделённого от остальных книг жестяной крышкой. У Фильки нашлась сдача; обмен прошёл так быстро, что Сенька понял, сколько тот получает за калачи, уже когда монеты исчезли.

— К Илье Фомичу? С парадной справа от лавки, — сказала хозяйка. — Через двор не идите. Там тащат имущество, опять всё загородили.

— Вчера можно было, — заметил Филька.

— Вчера не тащили.

Сенька посмотрел сквозь открытую заднюю дверь. За лавкой тянулся коридор. В дальнем окне серел двор, а сбоку, в полутёмной комнате, лежали рулоны бумаги, стопки журналов и пустая корзина с двумя короткими дощечками. Из лавки был виден только ближайший угол; дальше свет загораживала дверь.

Из этой комнаты выбрался долговязый парень с пачкой картона. Он нёс её перед собой, упираясь подбородком в верхний край.

— Елизавета Ивановна, а если я это у лестницы поставлю?

— Тогда по лестнице никто не пройдёт.

— Зато тут пройдут.

— Данила.

Парень остановился. По тому, как хозяйка произнесла его имя, Сенька узнал особенный взрослый способ прекращать рассуждения.

— Я снесу наверх, — сказал Данила. — Только опять спускать придётся.

— Вот и скажи Илье Фомичу, что я хочу поговорить об этой комнате. Сколько можно мерить её одними глазами.

Данила развернулся, едва не смёл картоном подвешенную к двери щётку и пропал в глубине коридора.

Филька подхватил корзину.

— Нам справа.

На улице Надя всё-таки развернула лист. Сенька поставил маленький прямоугольник лавки у края, обозначил коридор и уже хотел протянуть линию насквозь, когда Филька ткнул ногтем в бумагу.

— Ты там ещё не был.

— Я окно видел.

— Через окно с корзиной неудобно.

Надя засмеялась. Сенька стёр конец линии большим пальцем. На бумаге осталась серая грязь, и двор сразу приобрёл жилой вид.

* * *

Парадная была сухой, с узкой ковровой полосой до первой площадки. Сенька по привычке сосчитал ступени и сбился, когда Филька перешагнул через две.

Наверху пахло разогретым клеем. В четвёртой стучали, и Надя постучала в ответ. Им открыл тот самый долговязый парень, теперь без картона.

— Вы через дверь? — спросил он.

Филька оглянулся.

— Хотели через окно, но не пустили.

Данила посмотрел на него, потом на Сеньку и посторонился.

В мастерской всё было занято: стол — досками и книгами, стул — книгами и фартуком, подоконник — банками. Даже у печки стояла стопка. Только узкая дорожка от двери к столу оставалась свободной, и Данила немедленно занял её ногами.

Мастер сидел в круглых очках, низко надвинутых на нос. Его седые волосы поднимались по бокам, а на макушке были старательно приглажены.

— Чехлы от Марьи Лунёвой? Хорошо. Данила, большой альбом. Не тот большой, который малый. Другой.

Данила безошибочно выбрал нужный. Сенька решил пока не спрашивать, как они различают размеры.

Илья Фомич Зотов вымыл пальцы в миске, вытер полотенцем и только тогда развязал свёрток. Первый чехол сел свободно. Второй остановился на половине альбома. Сенька вспомнил материнское распоряжение и потянулся за ним.

— Не подошёл. Я обратно возьму.

— Постой, ты куда его несёшь?

Мастер перевернул альбом. Чехол оказался надет поперёк.

— Мерку не к этой стороне прикладывали, — сказал он и натянул ткань правильно. — Вот. Теперь годится. Матери передай: расчёт в понедельник, как уговаривались. И спасибо за лишний подгиб, он пригодится.

Сенька кивнул, пряча пустую обёртку. Филька отдал мастеру хлеб. Данила потянулся за калачом раньше времени, получил от Зотова взгляд поверх очков и вернул руку на стол.

— Это на ужин, — сказал мастер.

— Я только корочку посмотрел.

— Хороша?

— Очень.

— До ужина не испортится.

Надя ждала у двери, прижимая бумагу к груди. Зотов заметил лист.

— Что там?

Она показала незаконченную схему. Мастер указал на заднюю часть дома:

— Здесь лестница дворовая. Моя дверь с той стороны дальше. А третья квартира вытянута вдоль всего флигеля. Раньше была больше, потом разделили.

— А здесь кто? — спросил Сенька.

— В третьей никто не живёт.

— С весны, — добавил Данила. — Всё лето место пустое. Я говорил, можно было бы наш картон в заднюю комнату…

— Ты говорил.

— А теперь туда ящики наставили. Чужие. И внизу тоже.

Зотов снял очки и начал протирать. Данила замолчал, но потом всё-таки добавил:

— Я бы один день прибрал, и готово.

— Когда тебя спросят, сколько нужно дней, ты ответишь. А пока убери, пожалуйста, наш собственный стол.

Сенька посмотрел на схему. Квартира без жильцов, с ящиками, через весь флигель. Рисовать такое было интереснее прямоугольника лавки. Он попросил завтра заглянуть со двора.

— Со двора смотрите, — сказал Зотов. — Только жильцов не пугайте измерениями. Прошлый раз пришли мерить окна, так полдома решило, что квартплату прибавят.

Данила фыркнул. Надя аккуратно свернула лист.

* * *

На площадке Филька заглянул в корзину, проверяя, ничего ли не забыл. Сенька остановился у третьей двери.

Дверь предлагала позвонить предметом, которого у неё не было. На медной накладке остались два тёмных отверстия. Над ними косо висела картонка: «Не стучать. Звонить».

Картонка болталась от сквозняка. Рядом с пустой накладкой торчала короткая потемневшая проволочка. Её конец загибался вниз, не доставая даже до нижнего отверстия.

Сенька потрогал только картон. Надя напомнила про обёртку, и он вернулся к четвёртой проверить, не осталась ли она у мастера. Не осталось.

Теперь поручение было выполнено совершенно. Можно было заниматься дверью.

— У них звонить нечем, — сказал он.

Филька присел, разглядывая накладку снизу.

— Может, надо своей ручкой приносить.

Он постучал костяшкой по дереву возле надписи. Тихо, два раза.

За дверью раздался звон.

Все трое замерли.

Он был негромкий, дребезжащий, будто маленькую чашку били ложкой. Прозвенел, стих. Сенька успел отвести руку от двери.

Снова зазвенело.

Пауза.

В третий раз звук вышел резче и окончился коротким металлическим треском. Потом из глубины квартиры донеслось что-то тяжёлое: не шаг, а длинное скольжение по полу.

Филька медленно выпрямился.

— Я не тянул, — сказал он.

Сенька смотрел на оборванный конец. Проволочка не шевелилась.

Глава 2. Три звонка

Первой пришла женщина с половой щёткой.

Она появилась снизу, посмотрела на троих детей перед третьей квартирой и упёрла щётку в ступеньку.

— Чего стучим?

— Не стучим, — ответил Сенька. — Звонят.

Женщина вытянула шею. В квартире было тихо.

— Кто?

Сенька указал на дверь. Филька сделал шаг в сторону, чтобы оказаться подальше от собственных двух стуков.

— Там три раза, — сказала Надя. — Вот только что. И что-то передвинули.

Женщина приложила ухо к дереву, послушала и вернулась к щётке.

— Устинов, значит, возится. Всё им не так стоит.

— А нам сказали, пустая.

— Жильцов нет. Вещи держат до перевозки, с разрешения. У меня от них вся лестница в соломе.

Сенька снова посмотрел на обрезок проволоки. Ничего страшного в человеке, который держал вещи, не было. Но зачем же этот человек звонил сам себе изнутри квартиры?

— А ручка куда делась? — спросил он.

— Прошлой осенью сняли. Заедала.

— И проволока.

— Затем и сняли, чтобы не дёргали.

Женщина подвела щётку к его ботинку. Сенька переступил на другую ногу, потом совсем отошёл от двери.

— Матрёна Ефимовна! — донеслось снизу.

По ступеням быстро поднималась Елизавета Ивановна. Пенсне у неё висело на шнурке, без него хозяйка казалась сердитей.

— Опять этот звон. У вас звонили?

— Они говорят, — ответила Матрёна и указала щёткой на детей.

— Мы слышали, — сказала Надя.

— Устинов наверху?

— Так его и спросите. Я с утра третью не отпирала, у меня нижние окна.

Хозяйка лавки оглянулась вниз. Сенька тоже посмотрел: лестница была пустой до самого поворота.

— Он ведь с задней ходит, — сказала Матрёна. — У него туда свой ключ, на время. Парадный только у меня. Что случилось-то?

— На прилавке звякнуло, я подумала, покупатель, вышла — никого. А звон сверху. Второй раз сегодня путаюсь.

Филька переставил корзину в другую руку.

— Так у вас в лавке другой звенит. Видно даже.

Елизавета Ивановна посмотрела на него внимательно.

— Я знаю, что у меня над дверью. Просто когда занята книгой, не сразу разбираешь. Матрёна Ефимовна, покажите мне, пожалуйста, кто тут распоряжается.

Матрёна недовольно вздохнула.

— Щётку хоть поставлю. И ключ дома.

Сенька обрадовался. Сейчас третью откроют, и можно будет посмотреть, где колокольчик. Надя, кажется, подумала то же: отступила так, чтобы никому не мешать, но и не потеряться.

А Филька посмотрел на лестничное окно.

— Мне корзину сдавать. Вы посмотрите, я после спрошу.

Он соскочил вниз раньше, чем Сенька успел позвать его остаться.

* * *

Пока Матрёна ходила за ключом, Елизавета Ивановна спустилась в лавку. На площадке остались Сенька и Надя.

Сенька приложил ладонь к медной накладке. Она была холодной. Он легко тронул обрезок: тот качнулся отдельно от двери.

— Перестань, — сказала Надя. — Потом скажут, ты и сломал.

— Он не двигается внутри. Даже дырки дальше нет.

— Дырка под накладкой может быть.

— А как он звонил?

Надя помолчала.

— У человека наверху есть другой колокольчик.

— Такой же?

— Мы первого вообще не видели.

Сенька отнял руку. Это было досадно верно. Но первый звук донёсся именно из-за двери, как будто кто-то стоял с той стороны совсем близко. Тогда как скольжение прозвучало дальше, в глубине. Можно было бы постучать ещё и проверить. Он покосился на Надю и не постучал.

С верхнего этажа донеслись шаги. Оба обернулись. За перилами проплыло ведро, потом рука, потом незнакомая женщина в старом платке. Она остановилась на площадке выше и посмотрела вниз.

— Вы в третью?

— С Матрёной Ефимовной, — ответила Надя.

Женщина кивнула, прошла через площадку и скрылась за дверью. Шаги ещё некоторое время звучали в стене. Сенька посмотрел на третью. Сейчас ему казалось, что звук опять внутри неё.

— А ты откуда слышишь? — спросил он.

Надя стояла возле перил.

— Сверху.

Он придвинулся к дереву двери. Последние два шага пришли оттуда, где прежде звенело. Не прямо из замочной скважины, а из всего полотна. Сенька отступил на ступеньку — и снова услышал сверху. Только теперь женщина уже остановилась и везде стало тихо.

— Тут по-разному, — сказал он.

— Конечно. Я же у перил.

Он предложил поменяться. Надя приложила ухо к двери, Сенька встал на её место. Ничего не происходило. Ждать чужих шагов по заказу оказалось гораздо труднее, чем услышать их, когда не ждёшь.

Снизу хлопнула дверь лавки. Оба посмотрели туда. Сеньке было видно только светлый край, Наде с её места — ещё и половину нижнего пролёта.

— Вот сейчас?

— Внизу.

— Теперь я знаю, что внизу.

Она рассмеялась и отняла ухо от двери.

— Ты хочешь услышать, если знаешь, откуда.

— А если не знаю?

Надя задумалась.

— Тогда Матрёну дождёмся.

Они снова замолчали. На нижней ступеньке лежала пустая обёртка, которую Сенька забрал у Зотова и положил здесь, когда полез трогать проволоку. Лёгкая бумага, аккуратно сложенная вдвое. Он поднял её. Когда отдаст матери, придётся объяснить, почему на сгибе новая пыль. Сенька потёр пятно рукавом.

Надя следила за его рукой.

— Мы не стучали бы, Филька уже в булочной был.

— Он постучал.

— Ты его позвал слушать.

Сенька хотел возразить, потом пожал плечами. Он и сейчас не ушёл бы. Сломанная ручка, звук за дверью, тяжёлый скрежет — всё это находилось в двух шагах, а входило в голову разными дорогами.

Со двора прилетел короткий свист. Филька, наверное, уже пробегал к булочной, но из лестничного окна его не было видно. Надя подошла посмотреть, Сенька — за нею. Край нижней рамы перекрывал почти весь двор. Пришлось бы открыть створку и высунуться, чего Матрёна наверняка не позволила бы.

Они остались у окна. Здесь хотя бы было светло. Из двора показалась Матрёна, держа ключ на вытянутой руке; к ней уже направлялась хозяйка лавки. Сенька посторонился, освобождая площадку.

На подоконнике площадки лежало засохшее насекомое. Сенька отвёл от него Надин лист и прижал бумагу ладонью. Они набросали лестницу, четвёртую дверь и длинную третью квартиру. Надя добавила отдельный задний вход.

— Его ведь не было на нашей первой картинке.

— Мы только начали.

— Вот я и дорисовываю.

Она провела линию вдоль флигеля. Сенька хотел поставить колокольчик сразу за парадной, но оставил маленький кружок пустым.

Матрёна вернулась с ключом и тряпкой. Тряпку она бросила на подоконник, сгоняя обоих с места. За ней шла Елизавета Ивановна, а с хозяйкой — мужчина в коричневой шляпе, с узкой бородкой. Он нёс под мышкой стопку небольших книг.

— Павел Фёдорович обещал подождать, — сказала хозяйка, придерживая после Матрёны вторую, внутреннюю створку. — А я ведь хотела только подняться на минуту.

— Человек так всегда и хочет, — ответил мужчина. — На минуту. Потом выясняется, что часы остановились.

Матрёна толкнула дверь. Она открылась тяжело, с присохшим хрустом у порога.

Из квартиры пахнуло холодной штукатуркой.

Передняя была пустая. На стене темнел прямоугольник, оставшийся от снятого зеркала; под ним торчали два крючка. В дальней комнате не было ни ковра, ни занавесок, и окно казалось неправильно большим. Сенька остановился на пороге. Его собственные шаги прозвучали так, будто впереди кто-то прошёл ещё два шага.

Он остановился. Надя, шедшая следом, упёрлась пальцами ему в спину. Из дальней комнаты вернулся тихий стук.

— Это мы, — сказала она, но руку не убрала.

Матрёна прошла к окну и подняла лежавшую на полу тряпку. Сенька увидел, как половица возле её ноги чуть прогнулась. В пустой квартире даже тряпку было слышно так, словно та лежала на листе железа.

У стены темнел след от широкого шкафа. На полу, где прежде стояли его ножки, сохранились четыре круглых пятна. Между ними шла узкая дорожка пыли. Сенька попробовал представить, как здесь сидели люди: шкаф вдоль стены, возле окна стол, над столом лампа. Из передней звонили на кухню, и кто-то шёл через поворот.

Сейчас дорога кончалась закрытой боковой дверью. Сенька заметил её не сразу: окрашенное дерево почти сливалось со стеной. Внизу, возле порога, торчала короткая соломинка.

— Вот отсюда? — спросил он.

Матрёна обернулась.

— Что отсюда?

— До кухни идти.

— Туда, дальше. Вам чего там?

Он не ответил. Голова поворачивалась сама, следуя за соломинкой, за щелью под дверью, за тёмной полосой стены. Надя заметила это и чуть подтолкнула его вперёд, пропуская Елизавету Ивановну.

— Здесь свет, — тихо сказала она.

За створкой боковой двери что-то коротко стукнуло. Сенька сразу посмотрел туда. Матрёна тоже услышала, подошла и прижала створку ладонью.

— От кухни тянет. Я ж говорила, окна там не оставлять.

Под дверью перестала шевелиться соломинка. Новых звуков не последовало.

— Здесь никого, — объявил мужчина с книгами.

— Тут и не должно быть, — ответила Матрёна. — Чужие вещи за перегородкой, с кухни. Чтобы господские комнаты не топтать. Уговор был такой.

Она закрыла дверь в дальнюю комнату. В проёме сбоку виднелся коридор с поворотом; до кухни отсюда заглянуть было нельзя.

— А колокольчик там? — спросил Сенька.

— Над кухонной дверью.

— Можно посмотреть?

Матрёна окинула взглядом его сапоги.

— Сейчас ничего не можно. Я переднюю вчера вымыла, только пыль вытереть осталось. Со двора Устинов ходит, пусть там и возится.

— А потом?

Матрёна посмотрела на хозяйку лавки, словно именно та отвечала теперь за двух чужих детей.

— Во вторник я там пол домывать буду. Если непременно хочется на старую железку взглянуть — после обеда. Только чтоб по очереди, а не все по мокрому.

Сенька уже открыл рот, чтобы согласиться за Фильку тоже, но Надя успела первой.

— Мы придём. Спасибо.

— И меня сначала найдите. Не сами.

Брагин переставил книги под мышкой. Одна выскользнула вниз; он подхватил её коленом, удержал и прижал к остальным. Елизавета Ивановна помогла уложить ровнее. На секунду оба занялись книгами, и Сенька снова взглянул в сторону поворота.

Устинов мог пройти отсюда на служебную лестницу, не появляясь перед ними. А мог остаться за перегородкой. Пока Сенька стоял в передней, человек в задней части квартиры спокойно менял ноши местами. Чтобы увидеть, пришлось бы пройти дальше, а Матрёна держала ключ и вполне ясно сказала: во вторник.

Надя сложила свой лист.

— Во вторник днём, — повторила она Сеньке, заметив, что он всё ещё смотрит не на взрослых.

Елизавета Ивановна хотела что-то сказать, но мужчина с книгами поднял стопку повыше.

— Мы с вами расчёт не окончили. А у меня ещё место на углу до закрытия. Не лучше ли завтра разом поглядеть? При дневном свете.

Хозяйка поморщилась, потом кивнула.

— Хорошо. Но если опять днём звонить начнут, я и при свете разберусь. Матрёна Ефимовна, вы Устинову скажите: у нас не постоялый двор.

— Скажу, — ответила та. — Вам всем по отдельности скажу.

Детей выпроводили вместе со взрослыми. Дверь снова тяжело села в раму. Матрёна повернула ключ, проверила ручку и подобрала щётку.

Сенька отступил к перилам. Открыли запертую дверь, увидели пустую комнату, а главное так и осталось за поворотом.

Мужчина с книгами уже спускался, разговаривая с Елизаветой Ивановной о цене. Его звали Павлом Фёдоровичем. Сенька решил спросить в лавке фамилию: вдруг он знал дом раньше и помнил, как тут всё было.

* * *

Филька ждал у подворотни без корзины.

— Сдал? — спросила Надя.

— Поставил хозяину и выпросился на минуту. Открылось?

— Передняя пустая, — сказал Сенька. — А в задней держат вещи. Мы туда не дошли.

Филька поднял брови.

— Как раз оттуда тащили. Такой ящик, — он развёл руки, — и полоса белая сверху. Я через двор короче хотел, а он у нижней двери на ступень поставил и стоит. Попросил придержать, поднял, дальше понёс. Пришлось ждать.

Сенька попытался представить себе белую полосу. Когда они вошли в лавку, из-за её задней двери были видны только рулоны и журналы. Ящик появился, пока они стояли наверху.

— Кто нёс?

— Один мужчина. В серой куртке. Среднего роста, а нёс один, ещё ругался, что ему дверь придержать некому. Я и придержал.

— Из квартиры?

— С дворовой лестницы. Из двери квартиры я не видел. У нижней площадки он уже стоял, когда я подошёл. Потом ваш бородатый с книгами пришёл и сказал: ставьте в бумажную, тут не проходной двор.

Надя повернулась к Сеньке.

— Все про один двор говорят.

— Бородатый — Павел Фёдорович? — спросил он.

— Я именин его не справлял. Тебе виднее.

Филька присел и нарисовал пальцем на слое песка возле стены поворот лестницы. Ящик не вынесли на улицу. Его пронесли в ту самую комнату с рулонами бумаги, откуда Данила забрал картон.

— Мы были наверху, — сказал Сенька.

— А я внизу.

— Получается, вынесли сразу после звонка.

— Получается, в проходе не стой, если несут.

Филька стёр носком свою схему: со двора шла женщина с ведром. Сенька пропустил её, глядя на окна третьей квартиры. Какие принадлежали передней, а какие задним комнатам, он пока не разобрал.

— Покажешь? — попросил он.

Филька вздохнул, но пошёл обратно. Возле нижнего коридора корзин уже не было, дверь бумажной комнаты стояла открытая. Ящик поместили у самого входа; рядом лежала свежая соломинка. Косая белая полоса шла по крышке и обрывалась возле тёмного сучка.

Сенька присел у порога, не заходя внутрь. Теперь метку можно было нарисовать точно. Надя придержала лист, он поставил короткий светлый штрих между двумя сторонами прямоугольника.

— Такой? — спросил он Фильку.

— Этот. Я его с другой стороны видел, когда дверь держал.

Из лавки окликнула Елизавета Ивановна. Она заметила их у комнаты, велела там не задерживаться и передать Матрёне, что завтра после обеда сама будет в лавке. Сенька кивнул.

Они вернулись к подворотне. Белый штрих на бумаге стал первой приметой нового двора, которую можно было отличить от всех прочих.

У подворотни показался мужчина в серой куртке. Он обтряхивал рукава от соломы, на шее у него болтался шнурок с ключом.

— Николай! — окликнула его с верхнего окна Матрёна. — Устинов! Вам про звонок сказать хотели.

Тот задрал голову.

— Какой звонок?

— Которым днём звонят! Людей путаете.

— Я ничего не звоню, — ответил Устинов. — Мне некогда забавляться.

Он прошёл мимо детей к улице. Левую ладонь держал отвёрнутой, как держат, если занозили палец.

Сенька посмотрел ему вслед. Другого человека в хозяйственной части Матрёна не назвала.

А звонить этот не звонил.

* * *

Домой они вернулись вовремя, и поэтому матери понадобилось всего несколько слов, чтобы выслушать поручение. Чехлы подошли. Расчёт в понедельник. Подгиб пригодится. Марья сразу велела Сеньке повторить последнее, проверяя, не добавил ли он от себя.

Потом она подняла с пола ножницы и позволила рассказать про дом.

Отец пришёл со двора с чайником. Во время рассказа он разлил чай, подвинул Наде блюдце и спросил:

— А с кухни человек выйти мог?

— Мог, — признал Сенька.

— Ну вот.

— Но ручки нет.

— Если на воротах кольцо оторвали, в калитку всё равно стучат.

Сенька хотел сказать, что это совсем другое, но отец сел за стол с хлебом, и разговор свернул к чехлам. Марья принялась считать, успеет ли к понедельнику закончить ещё одну работу. Надя помогла ей вытянуть застрявшую нитку и ушла домой, унося свой лист: к вечеру она обещала показать отцу школьную задачу.

Сенька остался у окна с черновой картинкой, которую успел перечертить на обёртке. Из передней он провёл стрелку к кухне, потом зачеркнул. Устинов входил сзади, а звенело изнутри. Чтобы позвонить изнутри, достаточно было взять колокольчик рукой. Конечно, достаточно. Только тогда зачем ему звонить три раза и говорить, что не звонил?

— Мам, если тебе звонят три раза, а ты никого не ждёшь, что это значит?

— Что надо посмотреть, кто пришёл.

Вот именно.

Сенька снова нарисовал парадную дверь и поставил перед ней маленького человека. Тот пока не знал, куда деваться: дверь не открывалась, входящего не было, а ящик уже оказался этажом ниже.

Глава 3. Птица без крыла

В воскресенье Филька пришёл без корзины, и Сенька сперва его не узнал.

Приятель стоял возле книжной лавки, засунув обе руки в карманы, и глядел на витрину с таким видом, будто собирался купить её целиком.

— Ты уже всё разнёс?

— Нет, оставил посреди моста. Птицы доедят.

Надя обошла их и толкнула дверь. Филька придержал створку, пропустил Сеньку и сказал ему вслед:

— Если меня без корзины не видно, давай ты мне одну нарисуешь. На спине.

Сенька хотел ответить, но колокольчик над дверью зазвенел, и он прислушался. Совсем другой звук. Вчерашний был ниже и как будто глухой, из чашки с трещиной.

Елизавета Ивановна стояла у прилавка с покупательницей. Женщина выбирала букварь для племянника и никак не могла решить, что важнее — крупные буквы или толстая бумага. На каждом новом букваре она пробовала отогнуть уголок.

Хозяйка терпеливо забирала книгу раньше, чем уголок сгибался.

У дальней полки нашлось место только двоим. Сенька пропустил Надю, Филька остановился рядом с ним и начал читать названия, наклоняя голову всё сильнее: книги стояли на разной высоте, а некоторые ещё и корешком вверх ногами.

— Здесь кто-то под себя ставил, — сказал он.

— Хозяйка знает, — ответила Надя.

— Я тоже знаю, только мне шею надо переставить.

Он выпрямился и выбрал тонкую книжку на самом краю. На обложке был нарисован человек с мешком, а на мешке — ещё один человек, совсем маленький.

Сенька наклонился посмотреть.

— Это что он несёт?

— Себя, если долго задержится, — ответил Филька.

Надя взяла книгу за нижний край. Елизавета Ивановна сразу заметила движение и сказала через прилавок:

— Посмотреть можно. На место потом той же стороной.

Надя открыла. Внутри оказались задачки с картинками, а человек на обложке был торговцем, у которого считали мешки. Маленькую фигурку просто напечатали на ткани.

Филька глянул через её плечо и вздохнул.

— Опять работа.

— Ты думал, путешествие? — спросил Сенька.

— Я думал, мешок сам себя носит. Хоть у кого-нибудь получилось бы.

Надя захлопнула книгу, сдерживая смех. Поставила на прежнее место, проверила сторону. Теперь Филька принялся искать такую, на которой не было бы ни людей с ношами, ни цифр, ни хлеба.

Нашёл цветок.

Книга была маленькая, с потерявшим яркость рисунком на обложке. Лист выглядывал за рамку, над листом сидела крошечная бабочка. Филька поднял её с таким торжеством, что Сенька заранее улыбнулся.

— Вот. Ничего не несёт.

— Бабочка тоже работу делает, — сказала Надя.

Он посмотрел на неё.

— Давай потом.

Она засмеялась вслух. Хозяйка подняла глаза, и все трое сразу прижались к полке, словно от этого шум становился тише.

Сенька вспомнил Фильку у прилавка булочной. Там приятель стоял совсем иначе: ноша на руке, глаза на сдаче, уже смотрит, где выход. Сегодня он выбирал смешную картинку и мог поставить обратно, если не понравилась. Сенька ещё ни разу не видел его таким неторопливым.

Надя всё-таки взяла книжку с цветком и раскрыла на середине. На странице были листья, разные, с жилками. Она провела пальцем над изображением, не касаясь бумаги.

— Этот похож на наш под окном.

— Который ты поливаешь? — спросил Сенька.

— Мамин. Я только забываю.

— Тогда он должен быть суше.

Она посмотрела на него, потом сама улыбнулась. Книгу они не купили. Поставили рядом с задачами, причём Филька специально отвернул мешки к стене. Через секунду вернул: хозяйка велела той же стороной.

Надя нашла себе место у полки. Сенька пристроился рядом. Перед ним стояла книжка о путешествиях, и на картинке человек в шляпе держал на верёвке какое-то невиданное существо. Сенька сперва принял его за толстую собаку, потом увидел перепонки на лапах.

— Это выдра? — шепнул он.

— Если по размеру с человека, я бы верёвку не держал, — ответил Филька.

Елизавета Ивановна освободилась и сразу посмотрела на Сенькины руки. Он отступил от полки на полшага.

— За чехлами?

— Уже подошли. Мы двор хотели нарисовать. И узнать, почему вчера звонили.

Хозяйка сняла пенсне.

— Вот про звон я тоже хотела узнать, а теперь опять покупатели. До двора дойдёте через коридор. Только в бумажной не задерживайтесь, там вещи смотрят.

— А Матрёна Ефимовна? — спросила Надя.

— На заднем дворе. Сразу найдёте: если метла движется, значит, она там.

Филька оглянулся на пустой табурет у прилавка.

— Сегодня ничего не ставить?

— Сегодня у меня день отдыха от твоей корзины. Иди.

Он улыбнулся и первым скользнул в проход.

* * *

В бумажной комнате стоял вчерашний ящик.

Белая полоса шла от середины крышки к углу и обрывалась на сучке. Крышка была снята. Из ящика торчала солома, поверх неё лежали свёрнутые листы и какая-то тёмная тряпка.

Устинов держал маленький предмет двумя пальцами за основание. Брагин разглядывал его, наклонив голову. Оба стояли боком к открытой двери, и Сенька сперва увидел только блеск.

Потом Устинов повернул вещицу, и у неё обнаружились клюв, круглый глаз и растопыренные лапы.

Птица.

На спине, между поднятыми крыльями, торчала чашечка для свечи. Одно крыло было длинное, с прорезанными перьями, другое — короткое, с неровным краем. Сенька шагнул ближе и разглядел, что оно не короткое: кончик обломан.

— Эта летать не сможет, — сказал он прежде, чем успел подумать, нужно ли вмешиваться.

Устинов повернулся.

— Кто вас звал?

Филька остановился у него за спиной.

— Мы во двор. Нас пустили.

Брагин поставил ладонь на край ящика, словно придерживая его на месте.

— Пусть пройдут, Николай. Здесь же общая дорога. Подсвечник, — пояснил он детям. — Работа такая. У птицы занятие вместо полёта.

Из лавки показался ещё один покупатель, невысокий человек с толстой записной книжкой. Он остановился у порога, пропуская женщину, выбирал между двумя узкими местами и в конце концов оказался возле Сеньки.

— Яков Ильич, — оживился Брагин. — Как раз вас хотел попросить. Вы говорили, на стол нужны. Вот, поглядите.

Покупатель убрал книжку в карман, но не стал сразу брать птицу. Посмотрел с одной стороны, потом обошёл, попросив детей отступить на шаг. Филька придержал Сеньку за локоть: позади стоял открытый ящик, а он уже пятился в солому.

— Парные? — спросил покупатель.

— Парные. Николай, вторую покажите.

Устинов недовольно вздохнул. Подсвечник, который держал, поставил на сундук и нагнулся в ящик за другим. На мгновение птицы оказались рядом. Одна целая, другая со сломанным концом крыла. Между ними лежала тёмная тряпка.

Покупатель сощурился.

— У меня стол небольшой. Если поставить по краям, книги куда?

— Между ними, — сказал Брагин.

— Там у меня бумага.

— Бумагу уберёте.

— Ради бумаги у меня и стол.

Филька тихо фыркнул. Покупатель посмотрел на него и улыбнулся, ничуть не обидевшись.

— Вот молодому человеку тоже ясно, что так дело не пойдёт.

Он достал из кармана сложенный лист, на котором были записаны какие-то размеры. Сеньке сразу стало интересно. Взрослый тоже ходил с мерками и не мог вместить нужное рядом с тем, что уже стояло. Только у него вместо целого Петербурга был один стол.

Яков Ильич поднёс лист к круглому основанию птицы, примерил на глаз, покачал головой. Брагин предложил переставить чернильницу. Покупатель ответил, что чернильница там как раз помещается, а переставлять придётся лампу.

— Тогда свечи зачем? — не удержался Сенька.

Покупатель повернулся к нему.

— Вечером читать. Лампа сбоку, тень от руки. А я пишу. Ты пишешь?

— Рисую.

— Значит, знаешь.

Сенька кивнул. У них дома лампа всё время оказывалась со стороны матери, и рисовать приходилось так, чтобы собственная ладонь не закрывала переулок. Впервые за сегодняшний день речь шла о вещи, которую он понимал лучше, чем расположение незнакомого двора.

Покупатель осторожно повернул птицу, держа за чашечку и основание. Крыло не трогал.

— А это давно отломано?

— Так принесли, — ответил Брагин. — Не новая вещь. После перевозки оценивают, что оставить, что продать.

— За одну разговариваем или за обе?

— За пару. По одной не годится.

Они заговорили о цене тихо. Сенька не расслышал суммы: в лавке женщина с букварём снова спросила, точно ли бумага не будет рваться от детских пальцев, и Елизавета Ивановна ответила громче обычного. Покупатель поморщился, потом коротко засмеялся чему-то, что сказал Брагин.

— Не сегодня, — произнёс он наконец. — Я ещё дома мерку проверю. Во вторник зайду за книгой, тогда скажу. Вы пока ради меня ничего не пакуйте.

Устинов сразу потянулся убирать подсвечники. Покупатель отпустил вещь, подождал, пока обе птицы снова лягут в солому, и спрятал свой листок с мерками.

— Яков Ильич Сажин, — позвала из лавки Елизавета Ивановна. — А книгу вам в итоге прислать или оставлю до вторника?

— Если меня не застанете, пришлите. Адрес прежний. Вот дети слышали: стол тесный, а я всё книги приношу.

Он подмигнул Сеньке, как участнику маленького общего заговора, и прошёл к прилавку. Брагин проводил его взглядом. Устинов собирал тёмную ткань вокруг птиц, теперь заметно торопясь.

Надя смотрела вслед покупателю.

— Не взял, — сказала она тихо.

— Мерить пошёл, — ответил Филька. — Может, стол спилит, чтоб сошлось.

Сенька засмеялся. Вещи в ящике пока оставались просто странными птицами, которым не нашлось места на чужом письменном столе.

Надя заглянула мимо Сеньки.

— У второй крыло целое?

В соломе вторая птица лежала боком. Её дальнее крыло Наде не было видно. Рядом сверкнула ручка ложки или вилки — Устинов уже накрывал всё тряпкой.

— Чего разглядывать, — сказал он. — Не для продажи детям.

Сенька прижал к боку свёрнутый лист. Ему хотелось спросить, серебряные ли они. Но Филька потянул его за рукав, освобождая проход покупательнице с букварём, которая зачем-то решила выйти во двор.

— Мне чёрным ходом ближе, — объяснила она. — Там к переулку?

— Там двор, — ответил Брагин. — Налево до арки, за ней опять направо. С книгою не потеряетесь, она лёгкая.

Женщина засмеялась. Брагин подхватил пустой ящик с дороги и поставил его к стене. По сравнению с Устиновым он казался необыкновенно любезным.

Но когда дети двинулись дальше, Сенька оглянулся. Брагин уже не улыбался. Он что-то говорил Устинову вполголоса и указывал пальцем на открытую крышку.

Сенька услышал только:

— …не в проходе.

Потом им загородил вид Данила, появившийся с дворовой лестницы. В руках он нёс длинную доску, прижав её локтем к боку, а другой рукой держал незаконченный бутерброд.

— Опять вы? Отойдите, я доску поставлю.

Все трое отступили во двор.

* * *

Двор оказался шире, чем на Сенькиной вчерашней картинке, и при этом ходить по нему было теснее.

У стены навалили пустые корзины. Посреди стояла бочка, которую, судя по зелёному потёку, давно собирались чинить. Над двором сушилось бельё, и рукав рубахи едва не задел Надину шляпку. Она пригнулась и велела Сеньке не рисовать бочку как постоянную часть дома.

— Она, может, тут двадцать лет, — возразил он.

— Тогда напиши ей возраст.

Филька проверил арку. В отличие от их домашнего двора, эта действительно выводила в переулок. Он вернулся довольный.

— Тут с хлебом ближе, если через нижний коридор пускают.

— А вчера не пускали, — сказал Сенька.

— Вчера не пролез. Разница есть.

Он показал от арки до дворовой двери прямую дорогу. Сенька начал чертить. Надя держала лист на ровной крышке бочки, подложив под него газету. Без этого угол бумаги немедленно намок бы.

Матрёна Ефимовна нашлась за бельём. Она мыла оконную раму, стоя на низкой скамейке, и не пожелала бросить работу ради трёх картографов.

— Хотите рисовать — рисуйте, — сказала она. — Только краску не трогайте. И в чужие двери не лезьте.

— А вчерашний колокольчик можно посмотреть?

— Колокольчик пока от вас не сбежит.

— Мы бы минуту.

Матрёна опустила тряпку в ведро.

— Приходите во вторник. После обеда займусь третьей, полы проверить надо. Тогда и посмотрите при мне. Раньше некогда.

Сенька раскрыл рот, но Надя уже кивнула.

— Во вторник. Спасибо.

Вернувшись к бочке, он сердито повёл карандашом. Линия дома получилась толще, чем следовало.

— До вторника сколько раз ещё позвонят.

— Столько и услышим, — сказала Надя. — Зато пустит.

Филька повернул голову к верхним окнам.

— Отсюда та дверь? — Он указал на окно над сараем.

Сенька сверился с наброском. Третья тянулась через весь флигель. Окно могло быть её, а могло относиться к мастерской. На вчерашней схеме он уже уверенно отметил оба как третью, теперь пришлось поставить вопрос.

Данила вышел во двор и сел на край скамьи возле Матрёниного ведра. Доски у него больше не было, бутерброд стал заметно меньше. Он посмотрел на лист и усмехнулся.

— Красиво. Только это не дверь.

— Где?

— Где нарисовал. Там закладка. Лет десять как.

Сенька замер с карандашом. Он действительно принял тёмную раму в стене за дверь: издали её низ заслоняла бочка.

Данила встал и сдвинул пустую корзину. За ней показался кирпич до самого пола.

Филька покосился на Сеньку, но промолчал. Надя мелко написала у края «заложено».

— Ты дом знаешь? — спросила она Данилу.

— Второй год тут.

— Тогда помоги.

Парень пожал плечами, доел корку и подошёл. Он показал, где мастерская выходит к лестнице, где настоящий вход в третью и почему с первого двора нельзя пройти за сарай. На бумаге сразу пришлось перевернуть две стрелки.

Сенька слушал, едва поспевая стирать. Данила не выхватывал карандаш, но следил за каждым штрихом.

— А бумажная комната? — спросил Филька. — Она до стены идёт?

— Идёт-то идёт. Только ничего там не помещается. Мы хотели стол поставить, большие листы резать. Наверху всё на коленях, на подоконнике. Илья Фомич со своего стола не сдвинется, а мне где?

Он вытянул руки, показывая длину будущего стола. Рукав едва не попал в ведро.

— И теперь этот груз, — добавил Данила.

— Птицы? — спросил Сенька.

— Что за птицы?

— Подсвечники. У них там ящик открыт.

Данила посмотрел на нижнюю дверь, поднял брови и замолчал. Потом забрал со скамейки доску, которую, оказывается, прислонил снаружи, и понёс её обратно в мастерскую.

Надя посмотрела вслед.

— Обиделся?

— На ящик, — сказал Филька.

Сенька снова оглядел окна третьей. Пустая передняя, склад за перегородкой, колокольчик в кухне. Во вторник они всё это увидят изнутри. До вторника можно было проверить хотя бы дверь со двора: кто входит, кто выходит и сколько времени нужно, чтобы подняться.

На часах в лавке пробило три. Надя услышала бой через открытое окно и принялась сворачивать лист.

— Пора.

— Ещё полчаса есть.

— До дома тоже полчаса, если ты будешь проверять каждый проезд.

Филька пошёл с ними к каналу. Он нёс в кармане две маленькие сухие корочки, выбрал одну, раскусил и показал вторую Сеньке.

— Будешь?

Сенька взял. Корочка была твёрдая и неожиданно вкусная.

— Той птице крыло можно припаять? — спросил он.

— У ювелира спроси.

— Она стоит на лапах, свечка сверху. А крыло сломано сбоку. Как у курицы, которую плохо ощипали.

— Тогда поварихе отнеси, — сказал Филька.

Надя засмеялась, но потом попросила Сеньку нарисовать птицу на свободном краю. Он изобразил длинный клюв, два крыла и чашечку. Одно крыло зачеркнул наполовину.

— Так?

— У неё хвост был другой.

Они принялись спорить. Филька уверял, что птица вообще походила на утюг. На углу рисунок пришлось убрать: подул ветер, и бумага чуть не вырвалась.

Когда они разошлись, маленькая птица осталась у Нади, на общем листе с неправильным двором. Ни цены, ни хозяина ей пока не придумали.

Глава 4. Чужое место

Новый двор не помещался в старую улицу.

Сенька положил маленький черновик возле большой карты и трижды попробовал совместить углы. Если поставить лавку правильно, дворовая лестница уходила под соседний дом. Если оставить лестницу на месте, лавка загораживала половину мостовой.

Он снял со стены общую карту, расстелил на столе и принёс стул, чтобы прижать край. Мать посмотрела поверх шитья.

— У нас стол ещё понадобится.

— Сейчас.

— «Сейчас» уже было, когда у тебя тут Нева лежала. Мы по ней два дня обедали.

Сенька вытянул карту из-под стула. Подклеенный край зацепился за ножку, и он сел на пол распутывать, пока Марья не успела посмотреть ещё раз.

Всё дело было в длине. Он помнил узкую лавку и длинный флигель, но начертил их одинаковыми прямоугольниками. От этого кухня третьей квартиры оказалась почти возле улицы, хотя голос Матрёны доносился из дальнего окна.

Нужна была настоящая мерка. Не линейкой же весь дом мерить, а шагами можно, если пройти вдоль стены без бочек.

— Мам, я ещё на полчаса выйду.

— Ты же только пришёл.

— Я не закончил.

Мать посмотрела на карту у него в руках.

— Сень, ты пока не чертишь — ты собираешься чертить. Что там у тебя осталось?

Он показал два несходящихся угла. Марья приставила к ним палец.

— Это один дом?

— Один.

— Тогда что-то у тебя расползлось.

— Я и хочу проверить.

Она подумала, потом велела прежде убрать со стола и положить учебные вещи на завтра. В последний раз Сенька вспомнил о счётной тетради уже у ворот и возвращался за ней в одной застёгнутой калоше. Повторять это мать не собиралась.

Он собрал тетради, подточил карандаш, положил сверху задачник. После этого оказалось, что и полчаса свободного времени можно получить без спора.

Отец, увидев его второй раз за день у ворот, покачал головой, но задерживать не стал.

— До чая. Мать воду греет.

Сенька пошёл быстро. Теперь у него была конкретная задача: тридцать шагов вдоль флигеля, поворот, ширина лавки. Колокольчик подождёт до вторника.

В лавке пришлось подождать. Елизавета Ивановна пересчитывала книги, принесённые невысокой женщиной в тёмном платке. У женщины была пустая сумка, но она всё время держала её раскрытой, словно надеялась положить книги обратно.

— Эти четыре возьму, — сказала хозяйка.

— А остальные?

— Остальные не знаю, кому предложить. Вот эта с потерянной серединой. Посмотрите.

Она раскрыла том перед женщиной. Несколько страниц перескакивали с одного числа на другое. Женщина поднесла книгу к глазам, отодвинула, потом кивнула.

Сенька стоял возле двери со своим листом. Хотелось пройти в коридор, не вмешиваясь, но проход был занят стопкой на низкой подставке. Он посмотрел на хозяйку. Та заметила и показала: подожди.

Женщина перебрала оставшиеся книги. Одну погладила по обложке, сунула в сумку. Четыре, которые согласились взять, остались на прилавке. Елизавета Ивановна отсчитала монеты, подвинула к ней, помогла завязать сумку.

Уходя, женщина задела Сенькин свёрнутый рисунок. Он подхватил его, а она стала извиняться так горячо, что он растерялся.

— Ничего. Это моё.

— Не сломала?

— Бумага.

Она улыбнулась и вышла. Хозяйка взяла купленные книги и по одной поставила на дальнюю полку, оставив между ними пустое место.

Сенька спросил, зачем.

— Сначала проверить, что внутри. Мало ли вложено. Потом цену.

— Это вы купили?

— Купила.

Он посмотрел на стопку, с которой женщина ушла. Книги казались ему почти одинаковыми: старые, тёмные, с бледными буквами. Четыре пригодились, прочие нет. У Брагина тоже всё время были такие книги под мышкой; теперь Сенька впервые подумал, сколько разговоров с людьми стоит за каждой маленькой стопкой.

— Мне во двор, — сказал он.

Хозяйка кивнула.

— Знаю. Даниле заодно помоги дверь придержать, а то он мне тут всё переставил.

Он обрадовался поручению: получалось, его не просто пускали рисовать, а уже ждали для дела.

* * *

В лавке Данила помогал переставлять тяжёлую пачку журналов. Пачка лежала на полу, обвязанная так туго, что бечёвка ушла между страницами. Елизавета Ивановна держала дверь в коридор, а ученик тянул журналы за обе петли.

— Поставь ребром, — посоветовала она.

— Они тогда падают.

— На доску поставь.

— Доска наверху.

Сенька засунул рисунок за пазуху.

— Я подниму с этой стороны.

Данила посмотрел на него, переступил через пачку и освободил петлю. Журналы оказались тяжелее, чем выглядели. Они оторвали их от пола всего на ладонь, пронесли несколько шагов и остановились.

— Теперь вправо, — сказал Данила.

Сенька повернул вправо. Данила тоже повернул в своё право. Пачка развернулась между ними, и оба уткнулись в стену.

Из лавки послышался сдержанный смешок.

— Ко мне! — поправился Данила.

Теперь получилось. Они втащили журналы в бумажную комнату и поставили возле полки. Сенька выпрямился, чувствуя, как бечёвка продолжает давить на пустую ладонь.

— Ты откуда такой лёгкий взялся? — спросил Данила.

— Я тяжёлый, когда несу.

— Мне наоборот показалось.

Он присел проверить нижний угол пачки, а Сенька огляделся. Днём комната казалась большей: свет из коридора падал на середину пола, а остальное уходило в серый сумрак. Здесь стояли высокие рулоны, доски, две корзины с обрезками и ящик с белой полосой. На крышке теперь лежала связка книг. Птиц не было видно.

Крышка ящика стояла криво. Сенька машинально протянул руку, чтобы её поправить, но Данила остановил его локтем.

— Не трогай. У них потом всё не так.

— Я только ровно.

— А им криво надо.

Данила снял с собственного рукава соломинку, сломал её пополам и бросил в корзину с мусором.

— Вот тут бы наш стол, — сказал он. — От стены до стены. Смотри.

Он взял с полки планку и положил одним концом на табурет, другим на выступ у стены. Получилось что-то вроде узкого мостика. Сенька понял, почему парень носится с этим местом: наверху на столе Зотова для большого листа почти не оставалось пространства.

Данила вынул из-за полки свёрнутый кусок картона. Раскатал на своём мостике, придержал с одного края локтем. Второй край немедленно свесился и начал тянуть вниз весь лист.

— Держи.

Сенька подставил ладонь. Данила расправил картон, приложил линейку и провёл по ней ногтем. По листу пошла тонкая прямая бороздка.

— Сюда резать?

— Сюда сгиб. Я не режу.

Он выпрямился. Лист качнулся на узкой планке, и Данила поймал его обеими руками.

— Вот. На настоящем столе лежит, а тут я сам лежу.

Сенька попробовал подвинуть табурет ближе, но тот упёрся в белополосый ящик. Тогда можно было бы развернуть всю планку поперёк. Он уже взялся за свободный конец, когда Данила резко остановил:

— Подожди. У меня метка уйдёт.

Сенька остался держать. Ладонь тянуло вниз, локоть постепенно ныл. Ученик поставил вторую метку, потом третью. Один угол картона пришлось вывернуть чуть наружу, чтобы не задел крышку.

Из коридора позвали. Данила отозвался, не оборачиваясь, и в раздражении провёл последнюю черту слишком сильно. Карандаш оставил вмятину.

— Чёрт.

Он быстро перевернул лист, посмотрел с другой стороны. Сенька ожидал, что сейчас виноватым окажется он, но Данила только выдохнул и отодвинул линейку.

— Ничего. Этот край всё равно обрежем.

Зотов появился на пороге. Посмотрел на картон, на Сенькины вытянутые руки, на табурет.

— Не надо сейчас это кроить.

— Я отмечаю.

— Потом отметишь. Наверху место освобожу.

— Когда?

Мастер задержался. Сенька ещё держал лист, и Данила не мог отвернуться к нему спиной.

— Как закончу. Не начинай, Даня.

Он ушёл. Ученик снял картон с мостика, свернул туже прежнего. Сенька разогнул пальцы.

— Можно два табурета, — сказал он.

— Можно три. Я руками всё равно один.

Данила снова убрал лист за полку. Теперь Сеньке самому хотелось найти столу место: не на схеме, а здесь, чтобы картон не приходилось всё время держать.

— А книги куда?

— Журналы на полку. Обрезки под стол. Я бы всё убрал. Илья Фомич согласен был, говорил, с Каменевым надо условиться. Да только всё условливался.

Сенька впервые услышал фамилию управляющего. Данила объяснил: Фёдор Степанович Каменев ведал домом, но здесь бывал не каждый день. Елизавета Ивановна арендовала лавку с нижней комнатой; мастер хотел пользоваться свободной частью по договорённости. Пока они договаривались, наверху разрешили поставить чужой груз, а потом он расползся и вниз.

— Елизавета Ивановна сама пустила? — спросил Сенька.

— На день. Потом на другой день. Это если тебе говорят «до завтра», сразу спроси, до какого.

Он убрал планку. Она постукала по стене, и с полки осыпалась пыль.

Сенька вытащил рисунок.

— Давай я стол отмечу. Тогда видно будет, сколько места осталось.

Данила приблизился, заинтересованный. Они устроили лист на пачке журналов. Сенька начертил длинный прямоугольник и поставил рядом маленький — ящик. Потом попробовал отодвинуть ящик карандашом к дальней стене.

— Туда его, и всё. Проход останется.

— А как к шкафу?

— С этой стороны.

— Там дверь открывается.

— Тогда дверь в другую сторону.

Данила выпрямился.

— Ты её нарисуешь в другую? Или перевесишь?

Сенька посмотрел на настоящую дверь. Она и правда при открывании перекрывала тот угол, куда он отправил ящик. Но на бумаге всё помещалось.

— Можно же пока поставить.

— Вот вы все и ставите пока.

— Кто все?

Данила забрал планку с журналов так резко, что бумага съехала на пол.

— Никто. Мне работать надо.

* * *

Сенька поднял рисунок и пошёл во двор. Там он честно сосчитал шаги вдоль флигеля, остановился возле бочки, обошёл её и понял, что сбился.

Второй раз он начал с лавочной двери. До дворовой лестницы вышло двадцать семь шагов, обратно — двадцать девять. Теперь виноваты были не бочка и не Надя, а ноги. Пришлось выбрать несколько одинаковых широких плит и считать их, наклоняясь над швами.

Устинов появился из подворотни, неся на плече пустой мешок.

— Потерял что?

— Меряю.

— Тогда прямо стой, больше выйдет.

Он прошёл к лестнице. Сенька выпрямился, наблюдая за ним. Ключ висел всё на том же шнурке. Дверь на нижней площадке Устинов толкнул плечом; она оказалась не заперта. Потом шаги пошли наверх, размеренные, тяжёлые. На повороте один раз скрипнуло.

Если встать возле стены лавки, видно весь вход. Никто не поднимется незамеченным. Сенька проверил, где можно сесть не на сыром, и нашёл узкий выступ у старой рамы. Отсюда получалось наблюдать за дверью, не перегораживая проход.

Он обернулся к бумажной комнате. Данила стоял на пороге с обеими руками на косяках.

— Здесь будешь сидеть?

— Нет. Я мерил.

— А на завтра нарисуй, что люди пройти могут. Не один ящик.

Сенька убрал лист. Ответить хотелось что-нибудь такое же колючее, но подходящие слова приходили по одному и никак не складывались в целую фразу.

Из мастерской окликнул Зотов. Данила пошёл наверх, а Сенька выбрался на улицу.

У витрины задержался покупатель — пожилой мужчина с клетчатой сумкой. Он разглядывал чашки и шевелил губами, сверяя цену. Сенька хотел подсказать, что цена всё ещё стоит между рыбой и чашкой, но передумал. Пусть сам спросит. Елизавета Ивановна отвечала понятнее, чем вывески.

До чая он успел. Мать действительно поставила самовар и достала маленькую вазочку варенья. Сенька первым делом вымыл руки: от журналов пальцы стали серыми, а на левой ладони отпечаталась бечёвка.

Отец разглядел на ней красную борозду.

— Что таскал?

— Журналы.

— Дом померил или передвинул?

Сенька сел за стол, развернул рисунок на коленях и показал разницу между двадцатью семью и двадцатью девятью шагами. Отец пожал плечами.

— Люди шаги делают разные.

— Я один делал.

— Значит, ты тоже разный.

Марья рассмеялась. Сенька хотел убрать бумагу, но отец взял её за край и посмотрел внимательнее.

— Это выход?

— Это вход на дворовую лестницу. Я оттуда всё увижу.

— Что всё?

Сенька помедлил.

— Кто ходит.

Он показал выступ возле стены. Там можно было сидеть совершенно открыто. Не залезать ни в какую квартиру, не толкать чужую дверь, просто смотреть. Если Устинов не звонил, кто-то другой должен был туда попасть.

Отец вернул лист.

— Уроки прежде. И шапку надевай: с камней тянет.

Сенька свернул рисунок так, чтобы новый наблюдательный угол остался сверху. Теперь он точно знал, куда встанет завтра.

О том, где останется ящик, он больше не думал.

Глава 5. Куда смотрит окно

В понедельник Сенька впервые обрадовался задаче, которую задавали домой.

Она была короткая. До моста и обратно он мысленно решил бы такую трижды, но теперь сидел над ней за настоящим столом и писал каждое действие отдельно, чтобы мать не нашла причины задержать его.

— Ты бы всегда так, — сказала Марья.

Сенька сделал вид, что не слышит похвалы: она могла продлить работу. Он дописал ответ, промокнул, закрыл тетрадь и положил сверху перо.

— Мне к Илье Фомичу?

Мать отрезала нитку.

— Раз обещал сегодня. Только прямо ко мне с деньгами. Смотреть двор — после.

Получалось два похода вместо одного. Сенька вздохнул, но спорить было бесполезно: деньги за чужую работу были гораздо важнее его удобства. Он надел шапку и на этот раз ничего не забыл.

У Зотова оказалось шумно. Данила скреб с доски засохший клей, мастер объяснял человеку с тяжёлым портфелем, почему книгу нельзя раскрывать, когда на сгиб ещё не успели наклеить полоску.

— Я только взгляну, — говорил человек.

— Вот вчера вы только взглянули, — отвечал Илья Фомич. — Теперь я опять делаю.

Человек убрал руки за спину и отвернулся к окну. Мастер подозвал Сеньку, вынул из кармана деньги и отсчитал плату на чистый угол стола. Сенька внимательно пересчитал, сложил монеты в завязанный платок и повторил сумму, как просила мать.

— Верно. Передай ей, второй чехол получился особенно хорошо. Данила вчера альбом убирал, от пыли закрыли.

Данила не поднял головы. Сенька постоял, надеясь, что тот сам заговорит о дворе. Скребок шуршал по доске. На нижней кромке выступала длинная полоска клея, похожая на рыбью кожу.

— Я потом зайду, — сказал Сенька.

— Зачем? — спросил Данила.

— Посижу во дворе.

— Сиди.

Человек с портфелем снова потянулся к книге, и Зотов немедленно отвернулся от мальчиков. Сенька ушёл.

Деньги мать убрала сразу, завязанный платок вернула. Затем попросила подержать ткань, пока она отмеряет длинный край. Сенька держал, переступая ногами.

— У тебя сегодня вон сколько дела, — сказала Марья. — Весь день туда-сюда.

— Я встану и не буду ходить.

— Договорились. До пяти.

* * *

К половине четвёртого Сенька добрался до своего выступа.

С камня и правда тянуло холодом. Он подложил под себя сложенную обёртку от чехлов и вытянул ноги. Дворовая дверь была видна целиком: тёмное дерево, железная ручка, широкая нижняя доска, вытертая носами сапог. Никакого человека невозможно было бы пропустить.

В доме по-прежнему жили люди. Через пять минут вошла женщина с пустым молочником. Ещё через несколько вышел мальчик с угольной пылью на рукавах. Две девочки вынесли на двор короткую доску и начали качаться на перевёрнутом ведре. Сенька записал время прихода женщины, но когда вышли девочки, понял, что если будет записывать всех, бумаги до вечера не хватит.

Он решил отмечать только незнакомых взрослых.

Рядом с первой записью он поставил маленький кружок. Ушедшая женщина с молочником давно вернулась, но Сенька не заметил, в котором часу. Пришлось просто поставить черту назад. На листе сразу стало похоже, будто она проходила насквозь через стену.

Девочки качались по очереди. Та, что потяжелее, каждый раз оставалась внизу и требовала от другой сильнее отталкиваться. Сенька отвёл взгляд: ещё скажут, за ними смотрит.

Дворовая дверь скрипнула. Он поднял карандаш.

На пороге показался старик с двумя пустыми горшками. Постоял, прислушиваясь, потом повернул обратно. Сенька отметил его как вышедшего, зачеркнул, записал снова как вошедшего. Старик тем временем опять открыл дверь — забыл у косяка третий горшок. Пришлось добавлять стрелку.

Сенька посмотрел на часы через лавочное окно. Минутная стрелка с его места почти сливалась с рисунком циферблата. Он встал, сделал два шага вбок, разобрал время и вернулся. За эти два шага одна девочка исчезла с доски; вторая сидела на перевёрнутом ведре и дулась.

Он вычеркнул горшки совсем. Если человек входит и выходит три раза, потому что забыл собственную посуду, в этом не может быть тайны. Нужны те, кто идёт в третью. Но дверь у всех одна, а что выше поворота — не видно.

Сенька решил дождаться следующего человека и посмотреть, на каком этаже остановятся шаги.

Вскоре появился Фёдор Степанович Каменев.

Сенька ещё не знал, что это Каменев, и отметил его особенно тщательно: высокий, в чёрном пальто, перчатки держит в левой руке, в правой тонкая трость. Трость при ходьбе почти не касалась земли. Человек остановился возле бочки, оглядел водосток и сердито посмотрел на крышу.

— Матрёна Ефимовна!

Никто не ответил. Он окликнул вторично.

Матрёна появилась из нижнего коридора, вытирая руки о фартук.

— Чего кричать, я не оглохла.

— Писали, желоб течёт. Здесь?

— А вы дождя дождитесь, сами увидите.

Каменев поднял трость и указал на ржавый край. Сенька выпрямился: незнакомец оказался управляющим. Это был подходящий человек, чтобы спросить про третью.

Он встал. Под ним с хрустом развернулась обёртка, и Каменев обернулся.

— Ты что тут сторожишь?

— Дверь рисую.

Управляющий посмотрел на лист. Двери на нём не было, только угол флигеля и перечень людей.

— Обстоятельно рисуешь.

Матрёна заглянула ему через локоть.

— Эти ещё вчера тут с мерками. Ничего, пускай. Дворника Лунёва сын.

— А, — сказал Каменев. — Отца знаю. Линии-то прямые делай, Семён.

Сеньке стало жарко под шапкой. Он хотел объяснить, что чертил на коленях, а потом решил воспользоваться разговором.

— Фёдор Степанович, а кто в третью входит?

Управляющий повернулся к Матрёне.

— Опять кто-нибудь жалуется?

— Звонят, — сказала она. — Елизавета Ивановна сердится. У парадной ручки нет, а старый кухонный звенит. Вот ребята и слушают.

Каменев помедлил. Потом постучал тростью по сапогу, стряхивая песок.

— Звонку там давно место в мусоре. Устинов вещи до субботы освободит — велю убрать ненужное.

— До которой субботы? — спросила Матрёна.

— До этой. Второго числа. Как условились.

Сенька запомнил дату.

— А кроме Устинова?

— Матрёна Ефимовна убирает. Мастер заходил, когда мерили под работу. Чего вы все к этой комнате прикипели? Жить некому, ставить некуда — вот и ставят.

Он повернулся к водостоку, и Сенька понял, что вопросы окончены. Каменев хотел заниматься желобом. Надо было бы удержать его и спросить про колокольчик подробнее, но для этого пришлось бы опять пересказывать всё с самого начала, стоя под тростью, которая указывала на крышу.

Сенька вернулся на свой выступ. Управляющий и Матрёна пошли вдоль стены. Он проводил их взглядом и посмотрел на дворовую дверь.

Дверь оставалась закрытой.

Шаги после поворота он всё-таки проверил. Вошёл мужчина с узкой трубой на плече. Сенька дождался, пока скрипнет третья ступень, и поднял голову. Дальше было тихо. Потом сверху открылась дверь; голос Зотова сказал: «Сюда неси», — и Сенька облегчённо опустил карандаш. Этого можно не записывать.

Матрёна пересекла двор за тряпкой и остановилась возле него.

— Подстилку сухую возьми. Ты на сыром сидишь.

Он поднялся показать, что под ним бумага. Бумага с внутренней стороны потемнела.

Матрёна принесла короткую дощечку и положила рядом.

— Эту потом к двери. Не уноси.

Сенька поблагодарил. Она ушла к управляющему, который всё ещё рассматривал водосток. Теперь у Сеньки было настоящее место, и вставать без причины казалось ещё менее нужным.

Через некоторое время из нижнего коридора донёсся голос Брагина. Его самого видно не было. Сенька привстал, вытянул шею. В дверной щели мелькнула книга или плоская крышка, но дворовой вход так и не открылся.

— Елизавета Ивановна, я позднее подойду! — сказал Брагин громче.

Каменев на другом конце двора окликнул Матрёну. Сенька посмотрел туда, ожидая, что сейчас спросят о звоне ещё раз. Управляющий только велел убрать листовое железо из-под ног.

Сенька сел. Брагин всё время ходил по лавке; если отмечать его шаги внизу, получится как со стариком и горшками. До третьей он пока не поднимался — во всяком случае, через дверь, на которую смотрел Сенька.

Сенька очинил карандаш над газетой. Поднял голову — дверь всё так же закрыта. В субботу квартира звонила и пугала. Сегодня только держала его на холодной дощечке.

Сенька нарисовал у края листа птицу, но получился только хвост. Он зачеркнул и стал ждать дальше.

* * *

Филька выскочил из нижнего коридора за десять минут до пяти.

Он нёс корзину сразу двумя руками: ручка с одного края вылезла из плетения и держалась под невозможным углом.

— Помоги! — сказал он Сеньке.

Сенька подхватил нижний край. Вдвоём они поставили корзину на сухое место возле стены. Внутри оставалось два свёртка.

— Не сломай, — сказал Филька. — Я уже сломал.

Он вынул из кармана короткую бечёвку, притянул ручку к борту, потянул, проверяя. Узел пополз.

Сенька держал край, а Филька обмотал ещё раз.

— Ты весь день тут сидел?

— Полтора часа почти. Вошли пять человек, вышли четверо. Из нужных только управляющий. Устинова не было.

— Был. Только что прошёл.

— Через эту дверь не проходил.

— Так он внизу. Из бумажной к выезду. Нёс свёрток в парусине, вот так, под мышкой. А я как раз хлеб Зотову занёс. Если б ты у арки сел, увидел бы.

Сенька посмотрел на дверь хозяйственного коридора. Она находилась в стороне, за выступом стены. С его места было видно только верхнюю половину, и то если наклониться.

— Но наверх он не входил.

— Я ему лестницу не сторожу.

Филька снова потянул узел. На этот раз ручка устояла. Он поднял корзину и качнул: ненадёжно, но донести можно.

— А до того кто-то тачку забирал, — добавил он. — У самой арки стояла, теперь нет.

Сенька успел увидеть молочницу, угольного мальчика, девочек с доской и управляющего с тростью. Человек со свёртком прошёл в нескольких шагах, а он не повернул головы.

— Тот ящик с белой полосой увезли?

— Ящик не видел. Свёрток видел.

— Большой?

— С мой бок. Но у меня бок маленький, на нём мерки не ставили.

У Сеньки не было больше времени. Он пообещал матери вернуться до пяти, а теперь оставались считаные минуты. Разбираться с чужим свёртком придётся завтра.

Они вышли вместе, помогая корзине не задевать стену. Филька шёл медленно и впервые за весь путь не торопил Сеньку. Возле булочной он поставил ношу на порог, опробовал дверь плечом и сказал:

— В следующий раз садись так, чтобы выход видеть.

— Мне вход нужен.

— Ну тогда вход и увидишь.

Сенька побежал домой.

* * *

На углу он столкнулся с Надей.

Она шла быстро, прижимая к груди тетрадь. Щёки у неё раскраснелись, выбившаяся прядь всё время лезла в рот.

— Я к тебе, — сказала она.

— Мне домой надо. Я до пяти.

— Я знаю. Сначала домой, потом попросим.

— Куда?

Надя убрала прядь, но та снова упала ей на щёку.

— Ты помнишь птицу? Сломанное крыло. Которую мы нарисовали.

Сенька перестал искать рукой ворота. Надя смотрела на него так, будто он мог сейчас ответить неправильно и всё испортить.

— Помню.

— Не курицу, которую ты потом сочинил. Ту, настоящую.

— Помню, — повторил он. — У неё кончик обломан, а на спине для свечи.

Надя кивнула.

— Хорошо. Потому что нам надо показать рисунок хозяйке.

— В лавке?

— Нет. Другой.

Глава 6. Урок у Ладовых

Марья выслушала Надю стоя.

— Пропали, — повторила она. — А вы видели?

— Похожих. Вчера в ящике. Там одна птица со сломанным крылом, и у Ладовых такая же была.

Сенька всё ещё стоял в шапке. Он вернулся до пяти, как обещал, но сам себе не верил: час назад казалось, что главное на свете — кто вошёл в третью квартиру. Теперь перед ним на столе лежала нарисованная птица, которой ещё вчера Филька предлагал заняться поварихе.

Мать взяла лист, посмотрела на закрашенное крыло.

— С этого рисунка и курицу узнать можно.

— Поэтому я хочу, чтобы он сам сказал, — ответила Надя. — Я только успела свой лист достать и сравнить. Папа ещё у них, после занятия меня отпустил за Сенькой. Хозяйка просила привести, если он дома.

Марья посмотрела на сына.

— Тебе что сказано было?

— До пяти вернуться. Я вернулся.

— Хорошо. Теперь шапку сними, прежде чем мыть руки.

От волнения он уже стоял над тазом, не расстегнув пальто. Надя отвернулась к окну, пряча улыбку. Марья принесла чистое полотенце, велела вытереть за ушами и отпустила с условием: от Ладовых домой вместе с Надиным отцом, никуда по дороге не сворачивать.

На лестнице Сенька сразу спросил, откуда у Ладовых птицы.

— Дома стояли, — ответила Надя. — Не на лестнице же.

— Давно?

— Я не знаю. Ты послушай сначала.

Она пошла быстро, но теперь уже говорила на ходу.

Отец Нади давал уроки в семье Ладовых. По понедельникам Надя помогала ему после собственных занятий: пока отец занимался со старшим, она читала с младшим и проверяла простые примеры. Сегодня ребёнок не хотел считать яблоки и придумывал им приключения. Одно яблоко он потерял, два отдал лошади, последнее утонуло в колодце.

— У него всё пропадало, — сказала Надя. — Я говорю: нарисуй ещё. А он говорит: у нас тоже серебро пропало, его нельзя нарисовать обратно. Я подумала, шутит. Потом хозяйка вошла.

Она не сразу упомянула рисунок. Сначала спросила, что за серебро. Варвара Андреевна ответила рассеянно: подсвечники и столовые вещи, беда после перевозки. Надя попросила показать, какие подсвечники. Хозяйка полезла в письменный стол за списком и листком с рисунком птицы.

— Тут я наш лист и достала, — закончила Надя. — Хорошо, что он в тетради был. Ты бы дома бросил, мы бы сейчас ещё искали.

Сенька не стал спорить. Он вспомнил, как чуть не оставил вчера рисунок на мокрой бочке.

— А ты уверена, что такая же?

— Я уже сказала, что похожа.

И они до самого дома Ладовых больше не разговаривали.

* * *

В передней стояли два стула с перевязанными ножками. На один положили валик ткани, второй оставался пустым, но садиться на него никому не предлагали. Возле стены были сложены деревянные планки, сверху лежала шляпа.

Надин отец вышел из комнаты с тетрадью в руке. Он кивнул Сеньке и попросил подождать: до конца урока оставалась четверть часа.

— Варвара Андреевна у себя. Надя, покажи дорогу. Разговор недолгий, потом вместе пойдём.

Из комнаты донеслось:

— А если яблоко лошадь не съела?

Учитель прикрыл дверь. Надя прикрыла рот ладонью, но смех всё-таки вырвался.

Дверь немедленно открылась снова.

Из комнаты выбрался маленький мальчик, держа перед собой доску для письма. Он увидел Надю, остановился и посмотрел на Сеньку.

— Ты его привела, чтоб он за меня решил?

— Это Семён, — сказала Надя. — Он мне нужен по другому делу. А ты пока яблоки посчитай. Мы на пяти остановились.

— На четырёх. Одно лошадь съела.

Он сказал это с такой уверенностью, что Сенька почти согласился. Надя указала на доску. Там виднелись пять кругов, один тщательно зачёркнутый. Возле остальных тянулись короткие палочки, похожие на ноги.

— Я им ноги приделал, чтобы они от неё убежали, — объяснил мальчик.

Сенька присел, рассматривая. Одно яблоко получилось с тремя ногами, другое с одной длинной.

— Это далеко не убежит, — сказал он и показал на одноногое.

— Оно на колесе.

Надя села рядом на низкий стул. Отняла у мальчика грифель, добавила короткую черту.

— Теперь у него дорога. Беги по ней к столу. Здесь проходить будут.

Он посмотрел на рисунок, потом прижал доску к груди и потащил к окну. Надя пошла за ним. Сенька остался возле стены: ему уже хотелось увидеть хозяйку и перестать чувствовать себя гостем, которого забыли, но мальчик снова оглянулся.

— А ты что рисуешь?

— Дома. Дворы.

— Наш можешь?

Сенька посмотрел на Надю. Она не стала отвечать за него, только подняла брови: решай сам.

— Могу, если посмотреть. Я в вашем дворе не был.

— Так во дворе же наш дом. Зачем смотреть?

Мальчик искренне не понимал. Сенька сначала тоже не знал, как объяснить. Можно было нарисовать прямоугольник с окнами и трубой — получится любой дом, и спор кончится. Но этот наверняка потребует свою комнату на нужном месте, а Сенька уже видел с порога, что комнат много.

Надя пододвинула пустой край доски.

— Ты сначала дверь. Потом он покажет, куда ходит. Только яблоки не стирайте, я их ещё проверять буду.

Сенька нарисовал дверь — две палочки и поперечину. Мальчик сразу ткнул пальцем вправо.

— Там лестница.

— Куда?

— Сюда.

Палец прошёл поперёк яблок. Надя ловко повернула доску, сохраняя им место. Получилось, что лестница выходит в три яблока с ногами. Мальчик посмотрел и захохотал так громко, что из соседней комнаты отозвался учитель:

— Я всё слышу.

Надя подняла ладонь, призывая к тишине. Сама смеялась беззвучно, опустив голову. Сенька поправил лестницу, сделал сбоку маленькую площадку и отдал грифель хозяину.

— Остальное ты. Ты же тут живёшь.

Мальчик немедленно пририсовал ещё одну дверь, потом две. Одну объявил ненужной и зачеркнул. Надя смотрела через его плечо, напоминая, чтобы на яблоках не строили шкаф. Сенька впервые видел, как она занимается с кем-то младше себя: не объясняла каждое слово, а подхватывала игру и возвращала туда, где сама хотела продолжить.

— Теперь четыре яблока дошли до кухни, — сказала она. — Одно положили на тарелку. Сколько осталось вне тарелки?

Мальчик задумался. Принялся считать пальцем и наконец назвал число.

— Вот, — сказала Надя. — А ты лошадь всё время кормишь, ей уже не унести.

В дверях появилась горничная. Сообщила, что Варвара Андреевна готова принять, и посмотрела на доску, которую мальчик прижимал к себе.

— Опять всё перемешали.

— Мы уже разделили, — ответил он. — Дом отдельно, яблоки отдельно. Только лестница через них.

Надя поднялась. Отдала грифель в коробочку, пододвинула стул к столу и попросила мальчика дорисовать путь до кухни, пока её не будет. Тот согласился сразу: теперь это было его собственное продолжение.

Сенька оглянулся один раз. Мальчик сидел, высунув кончик языка, и делал двери крошечными чертами. Яблоки на другом краю он прикрыл ладонью, чтобы не стереть. Из соседней комнаты доносился спокойный голос учителя.

Сенька прошёл за ней к небольшой гостиной. Здесь стоял голый стол, а возле него несколько стульев другого, совсем нового вида. На стене висели две картины, одна заметно криво. Возле камина оставалось светлое место, где прежде, вероятно, что-то стояло.

Варвара Андреевна оказалась молодой на вид женщиной с утомлёнными глазами и очень прямой спиной. Она придерживала раскрытую шкатулку, пока горничная искала в ней бумагу. Увидев детей, хозяйка отпустила крышку, но горничная успела подхватить её.

— Вот этот мальчик? Семён?

— Сенька, — ответил он и сразу поправился: — Семён Лунёв.

— Садись, Семён. Расскажи, где это было.

Он сел на самый край стула. Надя устроилась рядом, развернула их лист и отодвинула от локтя шкатулку. Хозяйка следила за её руками с таким напряжением, что Сенька тоже невольно подобрал локти.

Он рассказал про лавку, задний коридор и ящик. Не про звонок: Варвара Андреевна спросила о птице, и он начал с птицы.

— Её держали за круг внизу. Клюв сюда. Крылья вверх, и вот тут кончика нет. А на спине маленькая чашечка, свечку ставить.

Он показал на рисунке. Варвара Андреевна пододвинула ему собственный листок. Её птица была нарисована лучше: с длинными лапами, пышным хвостом и узкой шеей. Но повреждённое крыло, если смотреть на бумагу, находилось с другой стороны.

Сенька нахмурился.

— У меня здесь.

— Ты спереди видел? — спросила хозяйка.

— Сбоку. Она к нам клювом не совсем. Сначала от нас, потом повернули.

Надя взяла оба листа и приложила рядом.

— Мы у канала по памяти рисовали. Не мерили.

— Я понимаю, — сказала Варвара Андреевна. — У моей кончик не просто ровно отломан. Маленький зубец остался, возле длинного пера. Такое видели?

Сенька закрыл глаза. Серый ящик, солома, блеск крыльев. На одном крыле длинные прорези, другое короткое и неровное. Зубец? Он мог быть. Можно было уверенно сказать «да», и тогда всё сразу бы сошлось.

— Не рассмотрел, — ответил он. — Край неровный. А зубец не помню.

Хозяйка медленно кивнула. Она не выглядела разочарованной; скорее, ждала именно такой трудности.

— Ещё у основания старая починка. Снизу её видно. Вы вниз смотрели?

— Он за основание держал.

— Вот. Этого вы и не могли видеть.

Она отложила рисунок, потом снова потянула его к себе. Пальцы сжали край так крепко, что бумага пошла волной.

— Две птицы были? Не одна?

— Вторая лежала в соломе, — сказала Надя. — Видно было голову и спину. А рядом что-то длинное, ручка.

— Ложка? Вилка?

— Не знаю, — ответила Надя.

Варвара Андреевна закрыла глаза на секунду, потом выпрямилась ещё сильнее. Сенька понял, что она очень хочет услышать: да, вилка, и именно ваша.

На столе тикали маленькие часы. В соседней комнате перевернули страницу, и детский голос снова спросил про яблоко. Здесь от этого обычного звука стало неловко.

— Они очень дорогие? — спросил Сенька.

Надя тронула его колено, но хозяйка ответила:

— Стоят денег. Мне хотелось бы вернуть своё, даже если бы не стоили. Мы их не продавали.

Она встала и подошла к небольшому столу возле стены. На покрывающей его ткани темнели два круглых следа. Варвара Андреевна сняла лежавшую между ними книгу и положила на свободный стул.

— Здесь стояли. Пока комнату не разобрали.

Сенька подался вперёд. Два кружка были разного цвета: один почти серый, другой желтоватый по краю. В центре ткани осталось светлое место.

— От свечей?

— От оснований и чистки. Вот там ещё капля воска. Её оттерли, след остался.

Надя подошла ближе, не касаясь стола. Сенька остался у кресла: ему вдруг показалось невежливым разглядывать пустые места, как птиц в бумажной комнате.

Варвара Андреевна вернула книгу на середину.

— Я утром по привычке попросила сюда принести. Потом сама вспомнила. Их не каждый вечер зажигают. Думаешь, стоят себе. Оттого и не сразу хватились.

Она говорила не детям, а как будто человеку, который ещё мог бы сейчас принести подсвечники из соседней комнаты. Сенька посмотрел на дверь. Там была обычная ручка; выше виднелся след от снятой картины, по которому можно было понять, насколько широкой она была.

— А как узнали, что не в другой комнате? — спросил он.

— Потому что каждую проверили.

Она вернулась к столу с бумагами и достала из шкатулки сложенный лист. В двух местах его пришлось придержать: сгибы не хотели распрямляться.

— Вот этот набор паковали вместе. Я сама называла, мне повторяли. Потом, когда стали разбирать привезённое, сверяли по тому же листу. Не одна я смотрела.

В списке было несколько коротких названий и пометки против строк. Сенька прочёл только «два» и «серебр.». Остальное уходило под хозяйкину ладонь.

— А птицу кто рисовал? — спросила Надя.

— Для меня зарисовывали, раньше ещё. Не для нынешней пропажи. Понадобилось сравнить работу, когда основание чинили.

Варвара Андреевна снова перевернула рисунок. На обратной стороне лежали слабые карандашные линии, несколько кружков и тот же длинный клюв, только без крыльев. Сенька почувствовал знакомое желание приблизиться: кто-то тоже сначала искал, как устроена вещь, рисовал слишком большую голову, стирал, начинал рядом.

— Снизу у одной починка, — сказала хозяйка. — Вот почему я про основание спрашивала. На рисунке её не видно. Вам тоже не было видно, если держали за низ.

Сенька кивнул. Он запомнил сломанное крыло, потому что птица показалась смешной, неудачливой. Подсвечник стоял в доме много лет; у него были и другие приметы, которые никто не выставлял к двери для разглядывания.

Надя взяла свою тетрадь, но хозяйка остановила:

— Пока не надо всё подряд переписывать. Адрес лавки запишите. Остальное я скажу сама.

Она села, закрыла шкатулку и прижала крышку ладонью.

* * *

Переезд оказался маленьким, почти домашним.

Ладовы не меняли адреса. У них ремонтировали несколько комнат, тяжёлые вещи ненадолго перевозили в другое место и потом возвращали. Подсвечники и столовый набор упаковали вместе с домашним имуществом. Когда открыли всё по списку, серебра не нашли.

Сенька сперва решил, что ящик просто забыли привезти. Варвара Андреевна ответила, что это уже проверяли. Вещи не могли ещё неделю ездить где-то сами по себе: перевозка окончена, ноши сверены, пустые места пересмотрены.

— Мы сообщили о пропаже, — сказала она. — Людей, которые возили, спрашивают. Только я ещё не знала про эту лавку.

— А Устинов вас возил? — спросил Сенька.

Она посмотрела на него резко.

— Откуда ты знаешь фамилию?

— Он там ящик держит. Матрёна Ефимовна звала: Николай, Устинов. В серой куртке.

Хозяйка положила ладонь на закрытую шкатулку.

— Был такой. При перевозке помогал. Не один, но был.

Надя наклонилась вперёд.

— Значит, надо к нему идти?

— Нам надо передать, где вы это видели. Завтра я сама поговорю с хозяйкой. Сейчас запиши, пожалуйста, дом и лавку. Чтобы я с утра никого не разыскивала по половине города.

У Сеньки нашёлся огрызок карандаша. Бумагу дала Варвара Андреевна. Записывать адрес по названию улицы было легче, чем рисовать двор, но Надя всё равно проверила номер дома и сторону канала. Потом Сенька добавил: нижняя бумажная комната, ящик с косой белой полосой.

Хозяйка перечитала.

— Кто ещё видел?

— Филька. Наш друг. Он в булочной служит, приходил с хлебом в субботу, а вчера с нами был просто так.

— Ему тоже скажите, чтобы вспомнил. Пока только вспомнил. Не надо идти к этому человеку и требовать вещи.

Сенька поднял голову. Именно это он почти собирался предложить: подойти к Устинову и спросить, отчего у него чужие птицы. Оттого запрет оказался неприятным.

— А если он увезёт?

Варвара Андреевна постояла у стола, не отвечая сразу.

— Значит, мне надо поторопиться, — сказала она.

В дверь постучал Надин отец. Он выслушал последние слова, прочёл адрес и спросил, нужно ли ему по пути передать записку. Варвара Андреевна согласилась: короткое сообщение для Елизаветы Ивановны лучше было занести сегодня, прежде чем закроется лавка.

Она написала несколько строк, сложила лист и дала учителю. Конверта не понадобилось: записку должен был прочитать тот, кому её передадут из рук в руки.

Сенька попросил оставить им рисунок птицы. Хозяйка подумала, затем вытащила ещё один лист и велела Наде скопировать. Свою бумагу она хотела показать при разговоре о пропаже.

Копия заняла несколько минут. Пока Надя рисовала, Сенька сравнивал оба крыла. На её картинке птица снова повернулась иначе, чем на его. Он хотел исправить, но понял, что сам уже не помнит, с какой стороны стоял у ящика.

— Напиши просто, что сломано, — сказал он.

Надя так и сделала.

* * *

Обратно они шли втроём с учителем.

Он шагал спокойно, и торопить его было невозможно. Сенька рассказывал о звоне. Отец Нади спросил, какое отношение колокольчик имеет к серебру. Сенька открыл рот и замолчал: прямого отношения пока не было.

— Там же ящик, — сказал он наконец.

— И звонок. А что между ними?

— Ещё не знаем, — ответила Надя раньше него.

Учитель кивнул и свернул к лавке. Дети остались возле витрины. Елизавета Ивановна ещё не закрылась: её силуэт виднелся за стопкой книг. Она вышла к прилавку, приняла записку, прочла её, сразу сняв пенсне, потом надела обратно и прочла ещё раз.

Сенька стоял на улице и видел всё сквозь стекло. Хотелось войти и рассказать подробнее, но отец Нади сам позвал их внутрь.

Хозяйка смотрела теперь без улыбки.

— Это вы вчера за птицей застряли в проходе?

— Мы не застряли, — начал Сенька.

Надя незаметно наступила ему на ногу.

— Мы видели, — сказал он. — Да.

Елизавета Ивановна убрала записку под жестяную крышку возле денег.

— Тогда завтра приходите после занятий. Варвару Андреевну я жду утром. И ни с кем во дворе пока не спорьте.

Когда они вышли, над витриной уже зажгли лампу. Рыба в книге казалась серебристой. Сенька остановился на мгновение, глядя на неё, потом догнал Надю.

Вчера у них был сломанный звонок, который хотелось починить в голове. Теперь в доме могли храниться вещи женщины, которая их ждала. Если птица была её, до субботы оставалось слишком мало дней, чтобы сидеть и смотреть на одну дверь.

Глава 7. Похожая птица

Во вторник Сенька нашёл Надю у себя дома. Она сидела на краю сундука, а мать держала перед нею два кусочка чёрной ткани. На одном блестели мелкие пуговицы, другой был совсем голый.

— Этот отлив увидит, этот не увидит, — говорила Марья. — Что же она велела?

— Чтобы был чёрный.

— Это я поняла. Оба чёрные.

Сенька остановился на пороге, боясь, что теперь их пошлют с образцами ещё раз. Надя заметила его и поспешно встала.

— Мама сама зайдёт после уроков. Я принесла, чтобы вы посмотрели, хватит ли на манжеты. На воротник она уже передумала.

— Ещё вчера не передумала.

— Сегодня передумала.

Марья убрала один лоскут, другой оставила на столе.

— Хорошо. Я пока кроить не стану. Садись обедать, Сень.

Он сел. Надя опять устроилась на сундуке и раскрыла тетрадь, поворачивая её так, чтобы он видел. Между страниц лежала птица.

Сенька сунул ложку мимо рта.

— Не над едой, — сказала мать.

Надя положила тетрадь себе на колени. Рисунок она перерисовала с того листа, который им показала Варвара Андреевна. Крылья были раскрыты, у одного не хватало самой оконечности. На круглой подставке птица стояла на длинных лапах. Отдельно, сбоку, Надя изобразила чашечку для свечи.

— Вчера ты говорил, она сидела, — сказала она.

— Так и сидела.

— А на рисунке стоит.

Сенька дожевал.

— Я сверху смотрел. Я же не видел, до чего у неё ноги.

— Значит, ноги тебе неизвестны.

Она закрыла ладонью низ птицы. Теперь та действительно могла сидеть. Сенька показал ложкой на крыло, но мать перехватила его руку раньше, чем с ложки упала капля.

— Съешьте, а потом уже загоняйте её.

Сенька быстро опустошил тарелку. Марья налила ему воды смыть руки и спросила, когда он будет дома. Он хотел сказать «как разберёмся», но увидел оставленный на столе чёрный лоскут.

— К половине шестого.

— Уроки?

— Задача сделана. Чтение вечером.

Мать кивнула. Надю дома тоже ждали к вечеру: ей предстояло отнести тетради двум отцовским ученикам в соседний дом. Она прикинула время и решила, что успеет, если в лавке не начнут сначала рассказывать всё про колокольчик.

— Спросим про птиц, — сказала она уже на лестнице. — И дадим ответить.

— Я всегда даю.

— Ты вчера сам отвечал три раза.

— Потому что знал.

Надя посмотрела на него, и он вспомнил, как требовал от Фильки сказать, не увезли ли тот ящик, хотя приятель видел совсем другую ношу — свёрток под мышкой.

— Два, — сказал он.

— Хорошо. Сегодня ни одного.

У калитки они застали Егора с метлой. Отец посоветовал зайти в лавку с улицы: со двора подле арки опять выгружали уголь. Сенька спросил, пойдёт ли он с ними.

— Вчера ходил. Сегодня у меня двор, — ответил Егор. — Если что новое выяснится, придёте, расскажете.

Он отвёл метлу, пропуская Надю, и Сенька придержал для неё створку.

Птица успела измениться, пока они дошли от дома до булочной.

В его памяти она была тяжёлой, с длинным клювом. На Надиной копии — тонкой, почти нарядной. Филька, которому показали рисунок возле двери булочной, сказал:

— Эта другая. У нашей хвост больше.

— Ты говорил, утюг, — напомнил Сенька.

— Утюг с хвостом.

Он перевернул лист, надеясь найти с другой стороны прежнюю картинку. Там ничего не было. Надя забрала бумагу, пока на ней не отпечатались мучные пальцы, и спрятала в тетрадь.

Фильку отпустили с ними ненадолго. Он должен был вернуться к трём, забрать новую партию и отнести хлеб в дом за каналом — тот самый, где находилась лавка. Сенька предложил совместить два дела, но Филька объяснил, что хлеба сейчас ещё нет, а идти с пустой корзиной ради порядка ему не хочется.

Так они и пришли втроём, без хлеба и без уверенности, что нарисованная птица — их птица.

Елизавета Ивановна ждала.

Пока Сенька стягивал шапку, она вышла из-за прилавка и заперла дверь в задний коридор на простой крючок. Потом пододвинула к себе вчерашнюю записку.

— Варвара Андреевна была, — сказала она. — Поговорили. Николая утром не застали, встретился Павел Фёдорович. Говорит, птицы уже вернули тому, кто передал их на оценку.

— Кому? — спросила Надя.

— Об этом и спросила. Говорит: договор Николая, ему виднее. А Николай обещал подойти после обеда и показать бумаги.

Сенька посмотрел на заднюю дверь.

— Значит, увезли.

— Говорят, вернули. Я ещё ничего не видела.

Хозяйка положила записку под книгу и сняла пенсне.