Read the book: «Счастье»

Серия «Новые легенды»

© Р. Канушкин, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Глава 1
Время обходных путей

1

наши дни

– Ну, забирайте, пока я не передумал. – Хозяин кокетливо сдвинул бровь и улыбнулся. Тут же вздохнул.

– Точно этот? – спросил я у дочери. – Решила?

Она лишь крепче прижала щенка к себе, давая понять, что расставаться с ним теперь не намерена.

– Девочка сразу его выбрала, – заметил хозяин. – Как только увидела.

– Лиза, – снова подсказал я.

Хозяин кивнул. Он встретил нас в чистенькой костюмной паре с заплатками на рукавах и представился Григорашем, о чем я, разумеется, уже знал.

– Вряд ли вы дома будете называть меня Леопольдом, почему-то всех устраивает именно Григораш. Но знаете, фамилия наша древняя…

«Ну еще бы», – подумал я, пытаясь выглядеть вежливым. Григораш оказался вальяжным и держался так, словно продавал нам золотые слитки, а не щенка. Одного из семерых, что понесла возлежащая тут же с царственным видом (вот уж воистину собаки копируют своих хозяев) счастливая мамаша – пятнистый спаниель с замороченным именем Ортензия Мириам де Вега.

– Ортензия… Мы зовем ее просто Трези, – еще в начале предупредил хозяин. – Наверное, правильно было бы Тензи, но собаки любят, когда в их имени есть твердая буква «Р-р».

– Орти. – Я пожал плечами, просто чтоб разговор поддержать.

– Однако в особых случаях… – Хозяин поморщился: вероятно, мое мнение в отношении собачьих кличек его не интересовало. – Таких, как этот, и некоторых других мы пользуемся полным именем.

Вообще-то я прекрасно знаю, как важно избегать предвзятости. Профессия обязывает, знаете ли… Но Григораш мне не нравился. Как и идея заводить собачку. Только теперь полтора года споров, слез, уговоров (пытался деликатно объяснить домашним и то, что собаки живут недолго, и то, что смерть питомца – огромная трагедия, сам через это прошел), обещаний и всего прочего остались позади. Нам пришлось уступить. Я и моя непреклонная жена сдались Лизе. И вот мы здесь. По рекомендации каких-то дальних знакомых. Я поймал себя на том, что мне хочется побыстрее отсюда смыться.

Григораш тем временем обратил взор к счастливой пятнистой мамаше.

– Стоит отметить, что Ортензия Мириам де Вега – всё еще не полное имя. Ибо род восходит в глубину веков, где были и Ровильды, и Лифраты, и даже Блейлоки. – Хозяин неожиданно залихватски мне подмигнул. – Но пощадим ваш слух и ваше время.

А я стоял, избегал предвзятости – выходит, пятнистая спаниелиха тоже из аристократов… Оставаться в рамках приличий и не начать хохотать становилось все труднее.

– Ортензия Мириам Блейлок де Вега! – торжественно возвестил Григораш. Он именно возвестил, у него даже голос зазвучал глубже. – Ты передаешь свое дитя в руки человеческого дитя, и да будет так!

Вот теперь я действительно опешил – он не шутил. И мне осталось лишь в третий раз напомнить:

– Дитя зовут Лиза.

Мой голос прозвучал не настолько иронично и выразительно, как хотелось бы. Григораш, стоявший в секонд-хенд-костюме посреди двухкомнатного клоповника, был нелеп в своей претензии на аристократизм, но что-то… Потом все внутри меня успокоилось, острый приступ паранойи (пандемия никого не сделала душкой) отступил. Я вспомнил, как звали собаку Даниила Хармса, и усмехнулся: все-таки эти собачники – совершенно угарные чудики.

– Чти День Памяти Сражения При Фермопилах не был спаниелем, – наставительно проворчал хозяин. Осуждающе вздохнул. И усмехнулся.

Наверное, я невольно захлопал глазами, а старая добрая паранойя снова прокричала: «Привет!»

– Я что, говорю вслух? – Стоило усилий, чтобы вопрос прозвучал шуткой.

– Не волнуйтесь, я не читаю мысли, – успокоил хозяин, впрочем, вполне дружелюбно. – У меня просто очень хороший слух, и это тоже наследственное. А вы, вероятно, случайно обронили: «Хармс».

Он действительно выглядел дружелюбно, я смог выдавить сдержанную улыбку.

Белый, в черную крапинку и с черными шелковистыми ушами комочек на руках у Лизы вдруг вытянул мордочку и лизнул мою тринадцатилетнюю дочь в подбородок.

– Березковый песик, – восторженно прошептала она. Повисла тишина, а мое напряжение резко начало спадать. Если б Григораш не отвернулся, я бы, наверное, увидел, как его глаза увлажнились.

– Во-от! Это такой важный момент, – благоговейно вымолвил он. – Теперь и малыш свой выбор сделал. Понимаете, он будет любить вас всех, но хозяйкой всегда будет она. – Григораш почему-то ткнул пальцем мне в грудь и потом перевел взгляд на девочку. – Лиза!

Он впервые назвал мою дочь по имени. А глаза Лизы светились счастьем. И даже моя непреклонная жена, моя Мэри (Марина Панасенко, теперь Колесникова. Пришлось мне за ней поухаживать, еще как пришлось. Долго, но я умею добиваться своего. Правда, до сих пор не знаю, что произвело большее впечатление – моя настойчивость или мое положение) была если не счастлива, то совершенно довольна. С возрастом вы находите много хороших вещей, которые вполне могут заменить счастье. С возрастом всё более убеждаешься, что именно заменители и являются тем, чего все ищут.

– Ну и повторю: никаких ветеринаров и модных клиник! Этих проходимцев… Их интересуют только ваши денежки. – Григораш гневно нахмурился, затем ласково посмотрел на березкового песика. – Малыш абсолютно здоров. Но если, не дай бог, чего – вызывайте нас. У Трези собственный доктор, и весь первый год, пока наш мальчик не превратится в молодого человека… – Он сделал паузу и отвернулся, чтобы спрятать предательский блеск глаз; видимо, спектакль растроганных чувств продолжался. – Медицинское обслуживание и всё другое входят в достойную гарантию нашего дома. – Теперь он одарил взглядом меня и снова ткнул пальцем в моем направлении. – Вы за это уже заплатили! Так что звоните, не стесняйтесь.

Понятия не имею, что это за экономический термин «достойная гарантия нашего дома», но подобный подход вызвал у меня определенное понимание: цена за «мальчика», который «превратится в молодого человека», оказалась более чем достойной. Это мягко говоря.

– Зато вы получаете прекрасную родословную! – словно бы парировал Григораш. Нет, он что, и вправду читает мысли или я настолько предсказуем?!

Еле заметная холодная испарина на лбу; возможно, не стоит столько времени проводить под кондиционером, возможно, стоит больше гулять и побыстрее отринуть острое, похожее на дежавю чувство, что всё движется по кругу. Возможно, мне вообще стоит… Что?! Эта неприятная мысль, так и не оформившись, исчезла. Я потер лоб. Жена Григораша – миловидная пожилая дама в вечных, как и положено, рюшечках – протянула мне документы. Родословная, уходящая в глубь веков.

– Знаете, малыш действительно совершенно здоров, – подытожил Григораш. – Может быть, только первые несколько дней стресс от перемены обстановки проявит себя. Так что повторяю: не стесняйтесь, звоните в любое время.

– Не хотелось бы беспокоить лишний раз, – вежливо произнесла моя непреклонная Мэри, убирая мобильный в сумку «Луи Виттон». Настоящую, между прочим, и, наверное, где-то пятнадцатую по счету.

– И слушать об этом ничего не хочу! – замахал руками Григораш. – В любое время.

– Вы так добры, – отозвалась Мэри.

Только тут я заметил, что и моя непреклонная жена с трудом сдерживает смех. И тогда всякое наваждение, если оно и было, сошло на нет. И я снова увидел перед собой двух чудаковатых, пусть и немного эксцентричных, но совершенно безвредных и милых старичков, абсолютно счастливую дочь и всё еще роскошную, веселую, непреклонную Мэри, может, и не нашедшую какого-то неведомого счастья, зато под завязку напичканную разными его заменителями.

Всё вернулось на круги своя. Я снова был на коне.

Так мы купили собаку. С тех пор прошло девять дней.

2

Знаете ли, последние полтора года я не пью спиртного. Точнее, сегодня пятьсот двадцать восьмой день. Сказать, что у меня были проблемы с алкоголем, – это ничего не сказать. Чтобы не утомлять читателя (да и время мое на исходе), отмечу лишь, что я начал терять бизнес, друзья-партнеры, пользуясь все более частой моей «невменяйкой», запустили руки в мой карман, а непреклонная красавица-жена в первый и единственный раз за всю совместную жизнь всерьез подумывала о том, чтобы от меня уйти. Всё катилось к чертям. Пасть зеленоглазого бога с телом змеи почти полностью заглотила мою жизнь.

Я бросил сам и сразу, в один день. Мне не понадобились дорогостоящие клиники, помощь наркологов, психологов и прочих дармоедов. Я просто перестал. Пятьсот двадцать восемь дней назад я словно вышел на свет, увидел себя со стороны (краснорожее чмо с одышкой и с глазами побитой собаки, в глубине которых плясали жадные темные огоньки) и увидел, в какое дерьмо я всё превратил. Вопрос сделался предельно простым и ясным: «или – или». Помню только одну мысль: «Как же так всё неожиданно и быстро произошло?!»

Я даже не стал избавляться от запасов спиртного, не стал вычищать дом – пусть будет… Просто сказал себе: «Всё. Точка». Кое на что я все еще гожусь. И, как в дешевом анекдоте, жизнь наладилась. К удивлению, уважению одних и разочарованию других. Впрочем, последних было меньше, и распрощаться с ними оказалось отдельным удовольствием. Я здорово сбросил вес, похудел и даже помолодел (теперь моими завзятыми друзьями сделались не виски с пастисом и «водочка для сосудиков», а йога и спортивный зал), и мы с Мэри с удивлением обнаружили, что наши отношения переживают что-то вроде второго медового месяца.

Но девять дней назад, в тот вечер, когда мы принесли домой щенка, мне захотелось выпить. Крепко захотелось. Это накатило волной, как бы спасительной, за которой стояла волна более катастрофичная: вы не можете ничего запечатать в вашем сознании навсегда, но вы можете… забыть.

Я достал бутылку «Талискера», и сердце учащенно забилось. Повертел бутылку в руках, любуясь цветом великолепного виски, вспомнил несравненный запах и прошептал:

– Леопольд Григораш…

Рука легла на колпачок, чтобы отвинтить его: вот сейчас и запах, и вкус, и… покой. «Интересно, когда я это понял? Только сейчас или уже у Григораша?! Понял, что сбежать тогда не удалось».

(не стесняйтесь, зовите нас в любое время)

Пальцы крепко ухватили колпачок, начали отвинчивать его. Сейчас, всего один глоток, и в кровь придет это – передышка, хоть и временное, успокоение…

Я отдернул руку от горлышка бутылки, как от ужалившей змеи, и услышал свой монотонный голос:

– Ничего не было!

Поднялся – ноги показались ватными – и убрал бутылку обратно в бар. Голос окреп, прозвучал твердо и почти весело:

– Пока, дружок «Талискер»!

Только тогда из тени дверного проема вышла Мэри. Оказывается, она стояла тут, перед моим кабинетом, боясь шелохнуться, и наблюдала за моей борьбой.

– Нельзя быть настолько чувствительным, – нежно произнесла Мэри. Подошла и обняла меня сзади за плечи. – Это всего лишь щенок.

Я неожиданно подумал, что мне необходимо с ней объясниться: рассказать ей и рассказать себе. Но где найти слова? Как рассказать, чтобы веселая и непреклонная Мэри вдруг не решила, что ее муж потихоньку сходит с ума? Тем более что твердой уверенности в обратном у меня не было.

Я услышал свой голос откуда-то со стороны. И едва начав, понял, что слова не те. Близкие, но не те. Но ведь попробовать надо.

– Я ведь знал, почему я пью. – Голос был ровным.

Она лишь крепче обняла меня.

– Знал почему! – почти пожаловался я. Ведь стоило закончить фразу.

Мэри отрицательно замотала головой, не размыкая объятий. Сказала с теплом, печалью и заботой:

– Потому что ты алкоголик.

Ну вот… Я грустно хмыкнул – это было правдой, да не всей правдой. Женщинам иногда проще быть сильнее. И беспощаднее.

– Ты ведь сам всё знаешь. – Мэри говорила без нажима.

– Послушай…

– Тебе придется бороться с этим каждый день, каждый день выбирать. А я буду рядом. И ты справишься, потому что уже справился. А я буду тебя каждый день всё больше уважать и любить всё больше.

– Ты… послушай кое-что, – снова горячо начал я. – Это похоже на безумие…

– Тс-с. – Она уткнулась лбом мне в затылок. – Я тебя больше не отдам. Ты снова мой малыш. Справимся вместе.

Я резко обернулся к ней, ее губы были горячими. Она захлопнула ногой дверь моего кабинета, отделяя нас от другого пространства, где Лиза ворковала со щенком.

Тело моей непреклонной жены… Возможно, сейчас мы были даже ближе, чем в начале нашего романа.

Расскажи я ей тогда, наверное, всё могло бы сложиться по-другому. Но момент был упущен.

треть века спустя после года кометы

А ночью мне приснился перекресток, тот самый, и на нем стояла она, моя первая любовь Люда Штейнберг. И птичье перышко опять вертелось… Даже самые маленькие женщины, даже если вы вовсю разучивали с ними первые в жизни поцелуи «с языком», умеют быть беспощадными.

Утром я забыл об этом сне. Или сделал вид, что забыл. Сделал вид, будто не вскакивал посреди ночи, чтобы, даже еще окончательно не проснувшись, проверить первым делом, как там Лиза. Но бесшумно, потому что я хитрый. Мне давно пришлось научиться хитрить, лет эдак в тринадцать-четырнадцать, когда у меня была моя первая любовь. Дабы никто не подумал, что у симпатичного, хорошего спортсмена, но впечатлительного парнишки наконец-то шарики окончательно заехали за ролики.

Я тихо вошел в комнату дочери. Лиза, мой ангел, безмятежно спала. Березковый песик дрых на ее подушке. Не дело, собак надо сразу отучать от постели хозяев, потом беды не оберешься. Я бережно, не разбудив, взял щенка и перенес его на место. Спустился на кухню, выпил воды. Глядел в окно – тьма привалила вплотную к стеклу. Граница сделалась очень хрупкой… Только тут я понял, что весь липкий от пота.

(дурная кровь для них – яд)

Вот оно как: Люда Штейнберг, прекрасная девочка-изгой, над которой потешалась вся школа, стояла на том самом месте, где впервые рассказала мне про дурную кровь. И про тех, кто называл себя Совершенными. И птичье перышко опять вертелось.

– Я не трус. – Мой голос – еле различимый шепот в ночи. – Ты говорила, что если их не видеть, тогда и мы для них неуязвимы?! Так и есть. Я потом прочитал об этом в книжке. – Нервно хихикнул, представив, как Мэри застукала меня здесь, беседующего с воображаемым другом. Да что там, с воображаемой соперницей. Умора просто. – Ты была права. Не трус… Я потом много всего прочитал. Только я давно уже научился не вглядываться в бездну.

(надо приготовить дурную кровь)

Я закурил, в голове окончательно прояснилось. Остатки плохого сна покинули мой дом. Вернулся в нашу спальню. Дыхание Мэри было почти таким же тихим и ровным, как у Лизы.

«Этот сон не был плохим. – Мне пришлось признать это, несмотря на все уловки и хитрости. – Но всё давно в прошлом. Да и не было ничего! Мои шарики не заедут за ролики».

Полежал какое-то время с открытыми глазами. Всё более успешно отгоняя неприятные словоформы и образы недавнего сна.

(Воро́ны Кузьминского парка…

…для них яд.

…стерегут границы.)

Я закрыл глаза. Тени у этих границ скоро начнут светлеть, потому что по-другому не бывает. Вздохнул и провалился в сон.

Утром поднялся совершенно свежим. Никакой липкой испарины и уж точно никаких словоформ от воображаемых подруг. Включил бодренький «Криденс». «Видел ли ты когда-нибудь дождь?» – вопрошал Джон Фогерти. Мэри это старье терпеть не может, но обожает, когда я просыпаюсь в таком настроении. Ночное происшествие выглядело при свете дня почти анекдотичным казусом, о котором лучше не думать. Я давно научился многое забывать. А об этом забыл тридцать лет назад. Потому что ничего не было.

3

Как и предупреждал Григораш, щенок впал в депрессию. Слегка заболел. Он сделался вялым, и его шелковистая шерстка как будто даже утратила блеск. Перестал носиться по дому, не справляясь с центром тяжести (попу обычно заносило вперед, и он летел кубарем), шлепаться на разъезжающихся лапках, словно Бэмби, и кусать острыми зубками-иголками, как у юной щучки, всё подряд.

– Ничего страшного, через пару дней всё пройдет, – успокаивал по телефону Григораш. – А не пройдет, зовите.

Меня эта передышка во «временном сумасшедшем доме», как теперь окрестила наше жилище непреклонная Мэри, даже устраивала, хотя щенка было жалко. Но больше я переживал за Лизу, она всерьез перепугалась и не выпускала малыша из рук.

У меня было много работы, приходилось оставаться допоздна, что меня тоже устраивало, и визит четы Григорашей я, к счастью, пропустил. О том, что старички приходили накануне, Мэри с Лизой сообщили мне только утром, когда я заметил, что березковый песик стал наконец-то оживать.

* * *

Случилось еще кое-что странное. При прочих равных я бы не обратил на это внимания, сославшись на рабочую перегрузку. Только мне некому было ссылаться. Большинство транслируемых в общественный доступ историй мы рассказываем самим себе.

На «длинные выходные» (черный уик-энд, как шутила не без горечи Мэри, правда, это было совсем в другую эпоху, во времена моей крепкой дружбы с «Талискером» и пастисом) мне пришлось сгонять в Питер. На какой-то локальный форум по новой экономической реальности. Меня даже пригласили в качестве спикера, и я делал доклад по правовому обеспечению инноваций… Впрочем, это к делу не относится. Мне нравилось выступать перед аудиторией. Всегда. Харизма оратора и все такое. Аудиторию, любую, я держал крепко, полностью забирая ее внимание или заставляя смеяться до колик. Сообщение от Лизы пришло как раз во время такой моей проникновенной речи. Забыл отключить оповещающие сигналы.

– Кто-то наверху интересуется нами, – с каменной миной заявил я.

В контексте доклада вышло забавно, и зал засмеялся. В этот момент тренькнул мобильный.

– А вот и подтверждение! – усмехнулся я, что вызвало еще больший хохот.

Атмосфера была приятной, я чувствовал кураж – куда деваться, прямо профессиональный стендапер. Достал телефон, открыл сообщение и на мгновение нахмурился. Кивнул, убрал мобильный и все-таки не стал сворачивать выступление, довел его до конца.

Сообщение от Лизы гласило: «Папа, немедленно приезжай».

Я вышел из аудитории и сразу же позвонил дочери. Нет ответа. Попробовал еще раз – тот же результат. Набрал телефон Мэри, она сняла после нескольких сигналов. Голос был сонным.

– Что случилось? – сразу выпалил я.

– И тебе доброе утро.

– День уже… У вас всё в порядке?

– Да, всё в порядке.

Опять в голосе что-то… Отозвалась, словно эхо; не хочет говорить?

– Верю. Но от Лизы пришло странное сообщение. Кстати, где этот наш ребенок?

– В школе, где ж быть. Допник у нее.

Допник – это дополнительный урок. Как быстро мы с Мэри перешли на Лизин жаргон – она у меня умница, но учится не очень… Я тоже учился плохо, и ничего, кое-как бултыхаюсь. Вроде как не тону, скорее наоборот. Эйнштейн, кстати, в школе вообще считался умственно отсталым. Большинство самых успешных людей планеты были если не из двоечников-хулиганов, то уж точно успевали не особо. Так что привет учителям! Но я сейчас собирался говорить не об Эйнштейне и не о проблемах школьного образования.

– А ты хорошо себя чувствуешь?

– Хорошо, – начала вяло, а я успел подумать: «Чем она там занята?» Моя жена, конечно, не прямо экстремальный жаворонок, но предпочитает вставать рано, человек утра. Йога, растяжка, пробежки и прочая лабуда обеспеченной женщины, которая следит за своей формой. А Мэри вдруг добавила совсем другим тоном: – Отлично! Хотел бы проверить?

– Проснулась, наконец? – Меня начало отпускать.

– Ага.

– Послушай, Мэри. – Когда я ее так зову в глаза, это означает либо игривый настрой, либо любовную прелюдию, ну или реже – что я сержусь. Учитывая обстоятельства, это были не два первых варианта. – Как ты думаешь, что может означать сообщение: «Папа, немедленно приезжай»?

Она усмехнулась:

– Ну что она скучает. Или ваши вечные шуточки. Или подростковые спекуляции – она же твоя дочь! – Голос больше не был бесцветным, скорее наоборот, немножко хриплым, веселым и очень сексуальным. Со мной снова говорила Мэри… Черт побери, моя непреклонная жена всё еще может вскружить мне голову. – А чего ты всполошился?

– Ну… сама посуди.

– Ты такой милый, когда папа-страус.

– Угу. – Я кивнул, довольный. – Очень смешно.

– И когда немножко параноик, тоже… Всё с ней в порядке, мы списывались десять минут назад.

Еще немножко смущала форма Лизиного сообщения. Как говорится, «единство формы и содержания». В общем-то, я сразу об этом подумал: обычно наша переписка с дочерью сопровождается смайликами, сердечками, разными эмодзи; иногда мы просто обмениваемся стикерами. Здесь ничего такого не было. Лишь сухие и короткие несколько слов, и даже точка в конце не проставлена. Непривычно, но… ведь не более того? Ковыряться с тем, что там творится в данный момент в голове у подростка, да еще приставать к Мэри я не стал.

– Пиши ей в Телеграм, это прибежище бунтующих тинейджеров, трубку на занятиях, конечно, не снимет. – Она зевнула, но как-то очень бодро. Словно расстреливала остатки сна из пулемета. Хотя при чем тут, на хрен, пулемет?

– Эй…

– Что, милый?

– Вот ты клуша, – подначил я. – Значит, только муж за дверь, ты сразу спать?

– Предпочел бы, чтобы я тоже за дверь?

Я улыбнулся. Хотя сообщение от дочери и озадачило меня, но лучше так, с шутками-прибаутками, старый добрый бихевиоризм. И мне действительно стало весело, потому что я смеюсь. Ну, еще потому, что наконец отпустило. И еще оттого, что с другой стороны телефонной линии была Мэри. Словом, опять на коне.

– Предпочел бы тебя потискать. – Я отключил телефон, не прощаясь. Мы иногда так делаем. Когда всё нормально. Ну и когда немножко скучаем. Огляделся по сторонам, отслеживая, куда движется ручеек желающих что-нибудь перекусить. Нашел глазами кафе. Во мне вдруг проснулся зверский аппетит, подойдет любая еда! Моя непреклонная жена всё еще может вскружить мне голову. И ей очень легко меня уболтать.

* * *

За кофе я решил еще раз набрать Лизу, так сказать, закрыть гештальт. Не сняла. Тогда я собрался отправить ей какое-нибудь веселое сообщение в ответ, но подошел коллега и плюхнулся без разрешения на свободный стул. Крайне скользкий и нудный тип, стоит отметить, да еще полагает нас хорошими знакомыми. Однако сегодня я встретил его благосклонным вниманием. Сегодня я был добр, как консул из известного стихотворения. И даже предложил, что сам схожу за кофе.

– Двойной эспрессо, – бросил он мне вслед, – и никаких добавок.

Конечно, белый господин! Всё будет сделано, мбвана. И даже не думайте благодарить, Ваше благородие. Меня разбирал смех. Прямо ликование. Если вы отец, и у вас долгожданный поздний ребенок, да еще с женой вместо разрыва наметился новый роман, то вы меня поймете. Но, черт побери, даже тогда, наверное, еще не было поздно.

* * *

Вечером я возвращался домой на «Сапсане». И слегка задремал над бумагами. Возможно, клюнул носом на пару секунд. И пока моя голова падала на грудь, я снова успел оказаться на этом перекрестке. И успел заметить, как здесь все изменилось с прошлого раза. Стало темнее, заброшеннее, это место словно стерлось о время; померк не только свет, с цветом тоже творилось что-то неладное – не черно-белый, конечно, но краски, колорит, потускнели, как шерстка березкового песика, когда тот болел.

Люда Штейнберг притащила сюда жестяную коробку из-под детского печенья. Конечно же, я узнал ее.

– Эй, это же мое!

Я не то чтобы возмущен, скорее озадачен: надо объяснить ей, что этой жестянки здесь быть не может. Я прекрасно знаю, где находилась моя коробка с сокровищами. С давно уже пожелтевшими фото, брелоком с настоящим швейцарским ножичком, всего лишь одним письмом (остальные порвал сто лет назад), латунным компасом, объемной открыткой из восьмидесятых с раздевающейся японкой, непонятным черным кругляком, очень приятным на ощупь (потом выяснилось, что это просто фишка из какого-то казино), немецкой губной гармошкой и кучей другого старья, представлявшего интерес разве что для подростка. И было там еще кое-что, проникшее в коробку не совсем легально. Когда мы переезжали в новый дом, куда на скорости двести пятьдесят километров в час нес меня сейчас «Сапсан», я избавился от всего старого хлама. Никаких семейных сервизов, любимых родительских кресел, советского хрусталя и всего прочего – иногда лучше начать с чистого листа. Эту коробку я тоже собирался выкинуть, да пожалел в последний момент. Где-то в глубине меня все-таки скрывался сентиментальный инфантил, ну, или старьевщик. Наверное, ничего страшного, но если б я этого не стеснялся – разрыва между внешне декларируемым образом и реальным положением дел, – я бы не скрыл даже от Мэри, что в последний момент пожалел свою старую жестянку и вытащил ее из мусора. Так же вероятно, что будущее, как говорится, отбрасывает на прошлое тени. И тогда всё неслучайно. Впрочем, вовсе не обязательно смотреть на вещи так обстоятельно. Просто не захотел говорить, и всё, без особой причины. Лень было возиться…

Некоторые вещи происходят просто потому, что происходят. Тем более в моем кабинете всегда была оборудована пара тайничков. В стенном шкафу, за книгами, рядом с сейфом даже упрятан небольшой холодильник, совсем малыш. Мэри о нем не догадывалась, однако в эпоху моей крепкой и верной дружбы с алкоголем там постоянно ожидала бутылочка «ноль семь» холодной водочки для сосудов. Туда-то, с глаз долой, я и засунул старую коробку до следующего раза, когда я о ней вспомню и наконец-то выкину. Останавливаюсь на этом так подробно, тратя драгоценное время, только потому, что именно из-за моей инфантильной нерешительности я всё еще жив.

Моя голова падает на грудь. Однако Люда Штейнберг на сей раз не напоминает про дурную кровь.

«Хотя, милый, чем же еще является само ее появление?» – говорит неизвестно откуда взявшаяся Мэри. Конечно, такая путаница с людьми возможна во сне, путаница, совмещение в одном сюжете несовместимого: моей первой и моей последней любви. Только… почему-то Мэри больше не кажется мне другом. Что-то в ее обычных словах, в интонации… Словно она больше не моя Мэри, а что-то другое – потаенное, завистливое и опасное. И словно она знает это, знает, что раскрыта, поэтому прячется, забирает с собой сон. Но Люда Штейнберг (сейчас, как и всегда, она слабая сторона, девочка-изгой) успевает сделать то, для чего она здесь, успевает показать мне коробку, единственный яркий предмет в этом блеклом умирающем мире, и на самом исходе сна протолкнуть за мной в пробуждение несколько слов:

– Зови их, пока не поздно.

– Я никого не ла… – бормочу невпопад; видимо, не хочу слушать, отгораживаясь фразой-оберегом.

Ее голос звучит вдруг совсем близко, будто говорят прямо мне в ухо:

– Ты не проверил телефон!

Я просыпаюсь. Наверное, не до конца, потому что повторяю какую-то нелепую постыдную чушь:

– Я не лапал никого! – Монотонно, ворчливо. – Никого не лапал…

Липкая испарина на лбу. Шероховатое недостоверное пространство обретает наконец-то реальные контуры. В ужасе озираюсь, боясь встретиться с насмешливыми взглядами моих попутчиков: что, дядя, долбят сексуальные фантазии, и во сне тебе нет покоя?! До меня никому нет дела. «Сапсан» движется сквозь ночь, почти весь вагон погружен в сон, и я, к счастью, никого не потревожил. Меньше чем через час – Москва.

– Ну, хорошо, что там с телефоном? – протягиваю я нехотя и даже как-то капризно.

Я, наверное, уже догадался, в чем дело. Открываю Телеграм, чат переписки с дочерью, выдыхаю, проверяю Ватсап и даже эсэмэс, которыми мы с Лизой практически не обмениваемся. И всё равно растерянно хлопаю глазами, проверяю еще раз. Этого встревожившего меня сообщения нигде нет.

– Стер, что ли, машинально? – вопрошаю себе под нос в растерянности.

Но услужливое воображение тут же подкидывает массу других ответов-возможностей, один другого интересней. Лиза, например, могла удалить свое сообщение сама, скажем, получив нагоняй от Мэри, мол, чего пугаешь отца-параноика… Но тогда бы осталось характерное уведомление, факт? Да. Кто еще мог бы удалить сообщение, ведь телефон-то всё время был при мне? Один другого интересней… Ну, допустим, не всё время: тот короткий момент, когда я ходил за кофе, двойным эспрессо без всяких добавок… Стоп! Мой коллега, конечно, нудный тип, но не идиот же, так подставляться с чужими вещами. Я бы прибил мерзавца, обнаружив в его руках мой телефон. Да и зачем ему это?! Значит, машинально стер, удалил, сам не знаю, что делаю. Приятная новость. Стер. Или… выдумал? Я ведь многое выдумываю, когда припекает. Одно другого веселей…

Тс-с, спокойней, от таких мыслей холодной испарины не станет меньше. Сообщение пришло во время моего выступления, и аудитория смеялась. И это тоже факт!

Но куда ж оно девалось? Неправильное сообщение без сердечек и смайликов?

Понятия не имею, как устроены сны, никто не имеет, хотя существует множество спекуляций. Но можно остановиться на классической интерпретации: допустим, я думал об этом, а Люда Штейнберг…

– Я ведь не хочу знать, – пробормотал еле слышным, жалким голосом. Очень странно: я знаю про себя, что не хочу знать. Прямо компульсивное расстройство… И тут уж никуда не денешься… Проблема, да?

Поворачиваю голову к окну. Только что мое собственное отражение вспороли огни проносящейся мимо станции. Потом тьма снова прилипла к окнам поезда. Сейчас уже поздно, а завтра утром я мог бы в шутливой форме выяснить у Лизы, присылала ли она мне сообщение, но… зачем? Вся эта история с дурной кровью… Ведь нет никаких достоверных подтверждений, что это не была дурацкая детская игра-страшилка, сдобренная предвкушением очень близкого взросления. Гормоны играли. Ведь она – моя первая любовь… Нас дразнили, что она «давала мне лапать». И было очень много драк, синяков и слез. Только… ведь она действительно давала мне, нет, не лапать, а… любоваться собой, скажем так, и сама проявляла столь же восторженный интерес.

Просто дети, которым предстояло повзрослеть. Как говорится, одни против безжалостного мира, в котором и без страшных сказок хватает дерьма.

– Дурная кровь, – шепчет в окне мое отражение.

Я принял решение: машинально стер. Точка.

Второе решение оказалось более веселым. На следующий день был все еще выходной, и Мэри с Лизой должны выспаться. Я и не стал их будить. И своего водителя вызывать не стал, сам сел за руль. Но предварительно поднялся в кабинет и взял свою коробку с сокровищами, прежде всего с тем, что проникло туда нелегально. Птичье перышко было там – приклеено к открытке, и оно совсем не изменилось. Потом я бережно, тоже чтобы не разбудить, взял щенка, всё еще не веря, что это происходит со мной на самом деле. Привет тебе, подружка-паранойя, привет вам, шарики за ролики! Перышка березковый малыш не почувствовал, когда я подносил его к зеркалу…

– Григораш, – прошептал я и жестко усмехнулся. Тогда его звали Григоров и выглядел он по-другому. Но это если у вас нет перышка, проникшего в вашу детскую коробку нелегально.

Я бесшумно вышел во двор и сел в машину. Коробка лежала на соседнем сиденье. Ночь на всех парах катила к своему исходу, в деревнях бы уже вовсю кричали петухи.

Ничего не было – я не устану этого повторять. Нет никаких достоверных доказательств. Вообще нет и вообще ничему! Ни вчерашнему Питеру, ни «Сапсану», в котором я видел сны, ни этому новому дому, заказанному у модного архитектурного ателье, ни этой машине. Ни, скажем, тому факту, что я успешный юрист и счастливый семьянин, а не пациент клиники душевнобольных, привязанный в данный момент ремнями и смирительной рубашкой к очень прочной, но без острых краев кровати. Поэтому не будем отвлекаться на вопросы достоверности. В моем положении это роскошь. Иногда надо просто делать то, что еще можно успеть.

Одну короткую секунду я позволил себе посидеть за рулем. Не мог уехать просто так. Совсем недавно собирался поменять эту машину на «Теслу». Потому что до сего момента мы с Мэри оставались высокоорганизованными существами с развитой экологической ответственностью. Ну, еще потому, что «Тесла» круче любого «Бентли». Теперь у меня возникли проблемы посерьезнее, чем выбор марки автомобиля. Но я уже знал, для чего болел березковый песик.

(не стесняйтесь, вызывайте нас в любое время)

Посмотрел на притихший дом, который мы создавали с такой любовью и где оставались те, кого я так сильно люблю, и на какое-то мгновение мне показалось, что дом следит за мной своими черными окнами. Конечно, показалось…

Я заставил себя отвернуться. Вглядываясь в предрассветные сумерки, включил зажигание. Восход уже рядом, а путь предстоял неблизкий.

Глава 2
Дервиши и Совершенные

1

1989 год. Весна

– Воро́ны Кузьминского парка надежно стерегут границы.

– Чего?!

– И всё знают.

– Чего знают?

Она посмотрела на меня.

– Я не шучу. Вот это место. – Развела руками, да еще притопнула ногой для наглядности. – Перекресток дорог… Но делать это надо только на восходе, понимаешь? Вот пока встает солнце.

На моих губах всё еще играла насмешливая и немного дураковатая улыбка, хотя в горле уже начало подсыхать.

– Эти вот лучи ее не убивают, а наоборот, готовят, – добавила она. – А потом сразу спрятать в тень. Ну или тряпку накинуть. Как только солнце оторвется от горизонта. Только тогда она получится.

– Дурная кровь? – Мне пришлось сглотнуть. Изображать дальше дурашливо-добродушное сомнение, с каким обычно ловят на слове друзей-завирушек, становилось всё сложнее.

– Не хочешь – не верь. Очень надеюсь, тебе не понадобится. Эти лучи на восходе много чего могут исцелить.

Я сморгнул. Светлая челка; наверное, серые глаза, которые, правда, умели становиться пронзительно зелеными: до этого самого момента я не понимал, почему над Людой Штейнберг потешались в школе, по мне, так она была красавицей. Такие обычно верховодят, чумаря всех остальных. Но сегодня ей удалось поставить своеобразный рекорд со своими безумными историями, сегодня она, можно сказать, шокировала даже меня – самого лояльного своего слушателя.

– И перышко это на камне… – Я скосил взгляд на землю.

– Ты меня не слушаешь! – Она нахмурилась, но скорее весело, как-то у нее так получалось. – Камень тут ни при чем, любой подойдет, главное – место. Как для магнитной стрелки на компасе. Но перышко, да, – неподвижно. Вероятно, я ошиблась.

– И они… Их семья, или как там, – одно существо? – Мне наконец удалось перевести дух. – Вот прямо много разных людей на самом деле – одно существо?!

– Очень рада, что у тебя веселое настроение. – Она не смутилась и не обиделась моему вернувшемуся насмешливому тону; казалось, ее искренняя терпеливая доброжелательность не знала пределов. – Но слава богу, этого существа пока нет рядом.

Вслед за ее взглядом я посмотрел на перышко: видимо, его неподвижность указывала на отсутствие монстра из диковатой фантазии моей четырнадцатилетней подруги.

– Но… почему именно собаки? К тому, собачка-то тут при чем?! Ее что, не жалко?

– Потому что это как волосы или ногти: если отстричь – вырастут новые! А новая рука или даже палец у тебя не вырастут.

Я ухмыльнулся. Затем кивнул. Выходило вроде складно, но всё равно безумновато.

«Черт, да ей только книжки писать», – мелькнуло у меня в голове, но вслух говорить ничего не стал.

* * *

Я долго не решался к ней подойти, хотя она мне сразу понравилась. Всегда отыскивал глазами и смотрел ей вслед. Невзирая на подколы товарищей: «Чего, Колесо, запал на тронутую?» – и дружный хохот, и мое смущение, которого, конечно же, никто не видел. Разумеется, Люда Штейнберг была странной, необычной и поэтому нравилась мне еще больше. Кстати, Колесо – это я, будем знакомы! Производная от фамилии. Ну, еще, видимо, учитывая тот факт, что я лучше всех исполнял трюки на велосипеде и у меня был первый на районе настоящий велик BMX. К тому моменту, как она рассказала мне про дурную кровь, мы недавно познакомились. Решился наконец. Случайно разговорились по дороге, и через несколько дней я уже нес ее портфель.

– Ты взял меня под защиту? – усмехнулась она.

А я покраснел. Ну а что мне было делать – признаться, что я на нее запал?! Позже, когда я уже начал понемногу доверять ее историям (увы, пришлось!), она скажет: «Хорошо, что мы появились в жизни друг у дружки», – и я решусь на следующий шаг. Я впервые ее поцелую. И сам испугаюсь, и ее реакции тоже – это был самый неопытный, неумелый и лучший поцелуй в моей жизни. Люда Штейнберг замерла, глаза сделались до густоты зелеными, а краска, наоборот, отхлынула от щек. Я решил, что она мне сейчас врежет, и уже собирался дать на попятный. Мне даже показалось, что я только что как-то гадко предал нашу дружбу. Мол, целуйся себе с девочками, которые позволяют, а не… Ее губы разлепились.

– Еще раз так сделаешь, и я тебя убью, – произнесла еле слышно. – А не сделаешь, убью прямо сейчас.

– Я… не то… прости…

Люда Штейнберг взяла меня за грудки и притянула к себе. Ее глаза закатились, и она сама поцеловала меня очень сильно и так же неумело. Мне стало мокро, и это был восторг. А потом она вся обмякла. А я стоял и не знал, куда девать руки. Пока не догадался, что надо просто взять и обнять ее. Эта весна и часть лета после седьмого класса стали лучшими за всё школьное время. С того дня мы стали упражняться в поцелуях, как исправные ученики, у которых впереди важный экзамен. Мы целовались до одури, и у нас даже появились специальные места: вот тут один короткий поцелуй, там – длинный, а вот под тополем, скрытым от всех глаз, – самый откровенный, и даже можно сильно прижиматься друг к другу. У меня появилась девчонка! И много драк и неприятностей на районе, на чем еще, к сожалению, придется остановиться.

Но в тот день, когда она впервые привела меня на перекресток дорог в Кузьминском парке и рассказала про дурную кровь, до всего этого еще было далеко.

Я переварил только что услышанное, не очень понимая, чего во мне сейчас больше – насмешки, недоверия или… В какой-то момент я даже посмотрел на тени, сгущающиеся не так далеко, в лесу, между деревьями, и мне стало зябко. А в голове сразу сделалось тесно от разных мыслей, расталкивающих одна другую: Люда мне, конечно, очень нравилась, но, может, она… и вправду слегка тронутая? Или она так со мной шутит? (Слова «троллить» в моем лексиконе еще не было.) Ну как можно говорить всё это на полном серьезе?! И ожидать, что перо вороны, словно магнитная стрелка, само начнет вертеться, вычисляя того, кому грозит смертельная опасность? Мы ведь давно выросли для страшилок из пионерлагеря после отбоя. Вампирских книжек, что ли, начиталась или видео насмотрелась?

Я улыбнулся, типа как окончательно перевел дух и задышал ровнее: всё, что она рассказывала, было совсем не похоже на продукцию масскульта, хлынувшего в Москву восьмидесятых на волне перестройки и гласности. Люда вроде как не совсем попадала в мейнстрим. Начал я осторожно:

– А откуда ты знаешь?

– Что?

– Ну… про дурную кровь.

– От бабушки. Я же тебе рассказывала.

Это было правдой. Бабушка из Махачкалы, берег Каспийского моря. Такие же исцеляющие восходы. А бабушка-знахарка – или целительница, или фея-крестная из «Золушки». Она говорила. Правда. Только я полагал это чем-то вроде милого девичьего щебетания моей немного эксцентричной, с богатым воображением подружки. Уж не в пример лучше бесконечного обсуждения мальчуковых поп-групп, косметики и жизни звезд из журнала Bravo. Мне действительно было с ней очень интересно (и я бы никогда, к примеру, не подумал, что стану юристом!), а в тот день она впервые меня напугала. Не рассказанным, а тем, что творилось у нее в голове.

* * *

Люда Штейнберг росла без отца. Они жили в «старых» домах, построенных немецкими военнопленными, вдвоем с мамой, и про них говорили, что они – архангельские немцы.

– Это так странно, – заметила как-то Люда. – Я ни разу не была в Архангельске и в Германии. Люди помешаны на нациях, хоть совсем не понимают, что такое кровь. А Махачкала – лучшее место на земле! И там почти всё равно, какого ты роду-племени.

Нас тогда учили интернационализму; правда, на бытовом уровне дела обстояли совсем наоборот – и я промолчал.

Еще про них говорили, что ее мать без конца водит мужиков и они подкармливают всех дворовых кошек и собак. Не мужики, а Люда с мамой. Там, в старом доме с непривычно покатой крышей, спроектированном безвестным немецким архитектором, под деревянной лестницей располагался крохотный чулан, наверное, – Люда как-то обмолвилась – для хранения садового инвентаря, хотя ни граблей, ни веерков я там не обнаружил. Зато там было много чего другого. Настоящий «девчоночий мир» – у меня аж дух перехватило, когда я попал туда впервые, – с поправкой на неординарное воображение моей подруги. И на то, что наряду со всеми милыми играми в принцесс и принцев она выбрала еще и несколько комичную версию Ван Хельсинга. А почему бы и нет?! Кто-то был индейцем, джедаем или пиратом, сражался с Чужими на звездолетах дальнего космоса, а кое-кто уже вовсю примерял на себя новомодную игру в рэкетира со всем соответствующим культурным кодом неумолимо приближающихся девяностых. К тому, что странный, многомерный, питающийся кровью монстр из Людиной фантазии – вампирская семья или клан, который, подобно грибнице, таящейся в подземной тьме, был одним единым существом, – оказался не самой опасной и жестокой игрой.

Так я считал, тем более что обошлось без сушеных жаб, осиновых кольев и связок чеснока. Для Люды Штейнберг этот чуланчик стал единственной в жизни собственной комнатой. Туда, в Маленькую Махачкалу, она убегала от сплетников-соседей, назойливой травли сверстников и бесконечного праздника, творящегося у них дома.

– Мутер, – так Люда называла маму, – боится постареть. Поэтому прячется за всё это. На самом деле она добрая.

Ее мама, худая высокая блондинка, была очень красивой. Совсем не похожей на всех других родителей. В ее, не лишенном энтузиазма романе с алкоголем было что-то обреченное и гордое одновременно. Она даже пила красиво; мне, четырнадцатилетнему тогда, казалось, что за подобным пьянством могла скрываться какая-то тайна. Никого из своих бесчисленных ухажеров Мутер не воспринимала всерьез, а Люду вроде бы любила. Если такая женщина вообще в состоянии любить. Словом, чуланчик оказался надежным убежищем. Там, под звуки веселого дождя я внимал всё более жутким историям своей подруги: слушал с внимательным видом, а сам только и думал, когда же она наконец подставит губы для поцелуя и мы займемся тем, для чего сидим тут на самом деле. Однако вскоре мне пришлось пересмотреть свои взгляды. Всё начало меняться очень быстро: когда поползли первые слухи и люди перестали отпускать детей гулять в Битцевском, Измайловском и Кузьминском парках, да и сами предпочитали не оказываться там, вдали от людных дорожек (говорили, конечно, о маньяке, реже о безжалостных подростковых бандах), мы были уже готовы.

Именно в подвале чуланчика, за банками с заготовками (Мутер, разумеется, ничего такого не делала, но по доброте душевной никогда не отказывала соседям в хранении припасов) мы спрятали свой собственный припас – впервые приготовленную дурную кровь. Именно в чуланчике мы снова и встретились после возвращения Люды с летних каникул у бабушки, и я обнаружил, что, оказывается, влюбился по уши. Именно там мы впервые перешли от страстных поцелуев к исследованию анатомических подробностей друг друга; там нас однажды и побрали, подглядывая в замочную скважину, доброжелатели-одноклассники во главе с ревнивой и стервозной королевой школы Таней Кудряшовой. Кудря… Ее побаивались, и не зря, хотя внешне она была похожа на невинного ангела. Вот тогда травля «Она дает ему лапать!» и драки достигли апофеоза. Только мы с Людой ни о чем не жалели, хотя даже мои друзья жаловались, что я стал всё свободное время проводить «с девчонкой».

Но Кудря двигалась гораздо дальше: явно наметился план заполучить теперь на районе двух изгоев. Вряд ли у нее что-нибудь вышло, мы тоже были не лыком шиты. Только теперь этого не узнать. Совсем скоро у нас и кое у кого еще возникли куда более серьезные проблемы.

* * *

Я всё еще не сводил взгляда с булыжника, которым Люда Штейнберг отметила центр перекрестка: невзирая на легкий ветерок, воронье перышко словно прилипло к гладкой поверхности камня. Затем посмотрел на Люду как бы исподлобья – эти густые тени в лесу между деревьями… Умела она, конечно, нагнать страху.

– Ты хочешь сказать, что благодаря этому перышку видела, как они выглядят на самом деле? – тихо спросил я, как будто здесь, на огромном пустыре, нас можно подслушать.

– Ага, – отозвалась она почти беспечно.

Ну да, беспечно: здесь, на перекрестке, о них можно было говорить свободно, здесь они нас не услышат – я это помнил, – поэтому, типа, спрашивай. Во всех остальных местах она избегала прямого разговора, пользуясь намеками и шифрованными словами. Еще одной такой безопасной точкой она почему-то считала свою Маленькую Махачкалу. В общем, классическая картинка, чтобы описать начинающийся у подростка параноидальный бред.

– Ну и… какие они?

– Красивые, – сказала Люда, усмехнулась, – когда не голодные. Когда не голодные – совершенные люди. Поэтому они и называют себя – Совершенные. – Пожала плечами. – Правда, в их устах это звучит как название секты.

Устах… Да, вот так она у меня изъяснялась, моя первая любовь.

– Ясно. – Мой голос прозвучал хрипло, как будто простуженно. – Ну а много существует кланов?

– Не знаю, – снова пожала плечами. – Бабушка видела несколько. Они живут долго. Сколько – не знаю; очень долго. Самые старые – самые большие.

– Насколько большие?

– Бабушка в молодости встретилась с огромным. Совершенные тогда выглядели как цыганский табор. Потом они появились снова. Продавали по утрам кислое молоко, гадали, побирались и присматривались. И однажды вылечили от какого-то страшного гриппа маленького мальчика. Мальчик умирал, ничего не помогало, а они его спасли. Перерезали горло черной курице и нарисовали ее кровью магические знаки, и на следующее утро он выздоровел. Доброе дело, так-то вот. Это их древний закон. Чтобы люди из благодарности сами приглашали их в свои дома, обращались за помощью. Без приглашения прийти не могут.

Теперь пришла моя очередь кивнуть. Что-то такое я слышал, хотя никогда особо не интересовался темой. Здесь Люда попадала в вампирский мейнстрим. Я напомнил себе, что всё это не более чем выдумки, пусть и искусно рассказанные, поэтому нечего испуганно озираться по сторонам, ожидая, что в лесу между деревьями, во все более густых тенях кто-то таится, прислушивается, наблюдая за нами внимательным, оценивающим взглядом. Я отогнал мурашки, которые уже вовсю пытались ползти по моей спине, и почти беспечно, вторя интонации Люды, спросил:

– А маленькие?

– Что?

– Ну-у, – указал глазами на камень с вороньим перышком. – Кланы?

– Выглядят как обычная человеческая семья. Самые малочисленные и самые опасные – им надо расширять клан. Находятся в постоянном поиске.

Как именно расширять, я предусмотрительно не стал спрашивать. Хотя чего там, и так всё ясно, литература про вампиров тогда продавалась на каждом углу. Это было время повсеместных книжных развалов. С первыми глотками свободы пришла жажда прочитать всё запрещенное за последние семьдесят лет.

Чем закончилась история с цыганским табором, я тоже спрашивать не стал… Но Махачкала вроде бы не превратилась в вампирский центр впадающего в агонию СССР.

Люда решила закончить свою мысль:

– А самые опасные, когда их всего двое. Совсем юная семья, хотя могут выглядеть как два старичка.

– Зачем?

Она в ответ вскинула брови.

– Зачем им выглядеть как-то по-другому? – пояснил я.

– Маскировка, – сразу ответила Люда.

– Маскировка? Что, настолько красавчики, что в глаза бросается?! – Я всё еще пытался нащупать внутри себя опору, основание для шутливого восприятия нашей беседы.

– Не в этом дело! Хотя и в этом тоже. – Она наконец улыбнулась. – Они действительно очень красивые… Ну вот смотри: раньше их могли выдать разве что человеческая память, что они не меняются, ну еще, может, картины разные… Живопись старых мастеров. Достаточно было поехать в другое место, где тебя никто не видел, и начать всё заново. Они вообще номады.

– Чего?

– Кочевники. Только теперь появилось фото, кино, видео, все эти документы, тотальный контроль… Просто так не спрячешься. Они прекрасные манипуляторы, эволюция научила их выживать, но и у них есть уязвимые места.

Рассказывала она красиво… Но так же ведь можно объяснить всё что угодно! Попробуй растолкуй человеку, что это не так, тем более если он сам этого не хочет. Тогда я еще не знал ничего про теории заговора, а то б нашел еще один аргумент. Но… зачем? Мне всё больше нравилось ее слушать. И все-таки я не смог сдержать ухмылки, вспомнив о наших новых соседях.

– Ну эти несчастные собакоразводчики, которых ты подозреваешь, – явно не два старичка.

Но она не повелась, не поддалась моим попыткам иронизировать. Даже немного нахмурилась.

– Я не знаю. Перышко должно было показать, но… – Скосила глаза на свое магическое строение из булыжника и вороньего пера в центре перекрестка. – Возможно, я и вправду ошиблась. Надо будет проверить, если похожая семья поселится поблизости.

Выходило очень складно, как в книжках или видео: перышко надо активировать, иначе оно бесполезно – ни увидеть Совершенных, ни приготовить дурную кровь. А оно неподвижно. Да и не любое подойдет, а только то, что дали сами вороны. Но, видимо, сегодня перышко не смогло стать лакмусовой бумажкой – у него, как и у ворон Кузьминского парка, не самый лучший день. Я сдержался, чтобы не хихикнуть, совсем не хотелось ее расстраивать или обижать недоверием. И тут я вспомнил, словно спохватившись:

– Но ведь вампиры не отражаются в зеркале! И боятся солнечного света. Вот и проверим.

– Тс-с, тихо, не говори этого слова, – попросила она и как-то странно огляделась, опять, что ли, страху нагнетает. – Они его слышат – даже здесь. И не любят. Сказки это всё насчет солнца и зеркала.

– В смысле?! Во всех традициях…

– Ну-ну, не совсем сказки, конечно, – согласилась, будто нехотя; снова взглянула на перышко, которое так и не пошевелилось, невзирая на порывы ветра.

Я даже успел подумать, что она как-то незаметно умудрилась его приклеить для большей убедительности своей истории, что ли.

– Совершенные давно вынуждены выживать среди людей, приспосабливаться. Возможно, сами и распространяют эти слухи для своей безопасности. В чем-то люди гораздо беспощадней их. Но живут они и правда очень долго. Бабушка рассказывала, что были кланы, которые застали Хромого Тамерлана, и даже еще более древние. У них другой жизненный цикл, и по нашим меркам они питаются редко. К счастью. Всегда в новолуние, и когда луна полная, по-моему, тоже. Раз или два в месяц выходит, а не пять раз в день. Но вот когда голодные – заболевают. Тогда солнце для них – яд, как и дурная кровь. С зеркалом так же.

– Что? – Я опять слушал все эти сказки, завороженный ее голосом.

Пристально посмотрела на меня, глаза сделались до густоты зелеными, произнесла тихо:

– Не отражаются, когда болеют. Но увидеть это можно только благодаря перышку.

– Болеют? Голодны, что ли?!

– Когда приходит их голод, – еще более зловеще произнесла она, интонируя слова «их голод». И прыснула. Прямо вся заискрилась весельем.

– Я… Что?!

– А-а-а, поверил наконец!

– Что?! Да ну тебя… Всё неправда, что ли?

– Это всё правда. Клянусь! – Подняла скрещенные пальцы. – Но ты такой смешной.

– Смешной?

– Хороший. Но ты б видел себя! Аж челюсть отвисла.

– Ну еще бы… А-а-а… – Я тоже хихикнул.

– Удивленный, недоверчивый и напуганный! И очень хороший. – Она ткнула меня в грудь.

– Да ну тебя, – повторил я, в шутку огрызаясь.

И мы оба рассмеялись. Как напряжение какое-то лопнуло. Было очень хорошо на этом перекрестке; какие бы сказки она ни выдумывала, мы как будто говорили еще о чем-то и порыва холодного ветра не заметили – такое иногда бывает в мае, последние приветы ушедшей зимы. И наверное, потому, что как-то по-другому выразить происходящее еще не умели, мы стояли и просто смеялись. И одновременно прекратили.

«Ты тоже хорошая. Очень», – хотел сказать я, но слова словно застряли у меня в горле. Только сердце заколотилось быстрее. Стало очень тихо. Я посмотрел на ее губы, тогда я еще не решился ее поцеловать, наш первый поцелуй ждал впереди, но что-то только что произошло между нами. И потом мы оба смутились. Я спросил, чтобы избежать надвигающегося неловкого молчания:

– А вот… ты говорила… связи между ними? Ну-у, что они… одно целое существо. – Не то чтобы меня всерьез продолжала интересовать эта тема, только промолчать сейчас выглядело гораздо опасней. – Это как?

– Да-а, – отозвалась, как будто издалека. Нам обоим потребовалось выдохнуть. – Линии… Похоже на след реактивного самолета, только тонкие. Я ведь тебе рассказывала, а ты, наверное, забыл. Так не видно, только при помощи перышка.

Я почувствовал ком в горле и с трудом сдержал себя, чтобы до нее не дотронуться, – пусть лучше рассказывает про своих вампиров, не буду перебивать.

– Их связывают линии. Начинаются чуть выше темечка, головы не касаются, но всегда следуют за ними. Как пучки света, только проникают сквозь любые стены и любые расстояния. Видишь, в чем-то они счастливее людей: им действительно удалось стать одним целым с теми, кто дороги. Когда существо счастливо или хотя бы просто довольно, линии ярко светятся, это тоже очень красиво. Особенно когда семья большая – как волшебный узор, иногда как огромная снежинка, иногда как переливающийся кристалл.

– Они тебе нравятся?

Посмотрела на меня удивленно, как будто я только что сморозил глупость. Отвела глаза в сторону, поинтересовалась глухим голосом:

– Послушай, тебе может нравиться хищник, который выпьет твою кровь?

– Ну-у… ты так о них рассказываешь…

– Не обольщайся: выпьет без зазрения совести! Они очень опасны. Поэтому я и привела тебя сюда.

– Ладно, – удивился я неожиданной перемене и даже какому-то непривычно резкому напору. – Просто мне показалось, что ты… ну, не восхищаешься ими, конечно…

– Нет, – сказала, как отрезала. – Тут нечем восхищаться.

– Ясно!

Я помолчал, машинально посмотрел на камень в центре перекрестка. Конечно, я не обиделся. Ну а что мне было говорить?! Я мысленно представил ее фантазию, эту переливающуюся снежинку, и даже успел полюбоваться ею. Красиво. Да только такого не бывает.

«Подростки – они такие непостоянные», – вспомнилась расхожая фраза. Ко мне снова стал возвращаться веселый настрой, а ведь всего минуту назад мы смущались, краснели и боялись произнести лишнее слово. Правда… что-то я увидел краем глаза и даже нахмурился, что-то… неправильное. Да голос Люды отвлек меня.

– У Мутер был поклонник, хахаль, можно сказать…

Я решил, что она меняет тему, и заверил, что не обращаю внимания на школьные сплетни про хахалей ее мамы. Она лишь отмахнулась, мол, нечего тут церемоний разводить, слушай по делу.

– Тут недалеко, прямо на берегу прудов, где Кузьминский парк переходит в Люблинский, был Океанологический институт. В усадьбе Шереметевых, по-моему. Возможно, он и сейчас там. Короче, хахаль Мутер там работал. Изучал акул. И восхищался ими: какое они совершенство, одни из самых древних существ на Земле, ля-ля-ля, без конца про них рассказывал. Вообще, он меня пугал, маньяк какой-то.

– И-и? – протянул я, уже понимая, куда она клонит. И посмотрел на перышко. Новый порыв ветра дохнул мне холодом в лицо.

– И довосхищался, – подытожила Люда. – В одной экспедиции они его покусали так, что пришлось ногу ампутировать. Но он всё еще…

– Люда, – пробормотал я, не сводя взгляда с перышка. Теперь холодок легонько пощекотал мне затылок, а в горле снова пересохло, но вовсе не от нежных чувств к моей подруге.

– Эй, ты чего?

– Смотри.

Моя рука сделалась очень тяжелой. Чтобы указать, я с трудом поднял ее, ноги будто вросли в землю. Только что перышко совершило еще один оборот вокруг своей оси и замерло, а потом завертелось очень быстро. В противоположную сторону. Но это было еще не всё: вокруг нас сидели вороны. Молча и неподвижно, без привычного суетливого карканья, просто пристально смотрели на нас своими круглыми, безо всякого выражения глазками. Могу поклясться, что секунду назад их не было; не из-под земли же они выросли?

– Стой и не шевелись, – быстро сказала Люда. – Смотри на меня.

– Что это? – слабо выдавил я. – Откуда они взялись?!

– Тихо. Пожалуйста. – Она взяла меня за руку, крепко сжала ладонь.

Мне почему-то захотелось вырваться.

– Вороны какие-то не такие! – Я, конечно, не завизжал, но истеричные нотки в голосе прозвучали.

Самым жутким было даже не их внезапное появление, а вот эта молчаливая неподвижность. Я вспомнил про бешеных лис (писали в «Московском комсомольце»!), не знаю, бывает ли бешенство у птиц, но… в том, как они сидели, было что-то ненормальное, неправильное и совсем невозможное, что-то против порядка вещей.

– Всё хорошо, – откуда-то издалека дошел до меня голос Люды; оказывается, моя ладонь всё так же безвольно покоилась в ее.

«Нет, не хорошо!» – хотел сказать я, но вместо этого выдернул руку. И даже не успел удивиться следующей мысли, хотя никогда прежде я ни о чем подобном не думал, потому что, честно говоря, это был бред, вроде как и не мои мысли: «Не хорошо – ты что, не видишь? Словно они неживые, не птицы, а очень искусные статуи в каком-то мрачном и неимоверно древнем саду. Не видишь?! И лучше ничего не знать – я не хочу! – ни про сам сад, ни про его хозяина, про то, как он выглядит, и про его ищущий взгляд, который оказывается всегда рядом, в сгущающихся сумерках между деревьями, в любой темноте с изнаночной стороны мира. Только я не хочу…»

– Спокойно, всё хорошо. – Она снова взяла меня за руку – такая попытка приободрить, но мне-то требовались ответы. – Не смотри на них и ничего не говори. Это Стражи.

Я с трудом разлепил губы и наконец прошептал:

– Какие еще?..

– Они друзья. Но надо проявить уважение.

У меня поплыло перед глазами. Будто шок отпускал – и я сейчас провалюсь в темноту. Только я никогда прежде не падал в обморок. Не упал и сейчас. Просто на мгновение словно оказался внутри невидимого удушливого колпака, словно полиэтиленовый пакет натянули на голову. Звуки леса отступили, всё стало черно-белым, и я увидел, как с каких-то, похожих на искусственные деревьев медленно осыпаются листья. Эти темные точки перед глазами сделались падающими листьями, черными с одной стороны и бледно-серебристыми с изнанки. И там, в глубине этого листопада, что-то было – я не сумел различить, – но оно приближалось, что-то очень плохое искало меня.

«Беги отсюда! – услышал я Люду, только ее голос прозвучал не снаружи, а как будто внутри моей головы, вытеснив шероховатый пульсирующий гул, похожий на сердцебиение. – Убирайся немедленно!»

«Это же ты меня сюда затащила», – подумал я.

«Нет, ты сам».

И… всё прошло. Вернулись и звуки, и нормальное ощущение окружающего. В горле только застрял комок. А в сердце – тоскливая иголка. Люда Штейнберг ничего не говорила – это всё мне почудилось, – лишь озадаченно смотрела на меня. Словно довела меня своими историями. Моя щека дернулась: неужели я настолько впечатлительный? Может, не зря надо мной подтрунивают?

Но что это сейчас было?! Я вспомнил, как на районе рассказывали, что если накуриться, нанюхаться или наглотаться каких-то препаратов, то можно словить глюки. Но мы ничего не пили и не курили. Только воду в бутылках, крепящихся на рамах наших велосипедов. Не могли же на меня действительно так подействовать ее рассказы…

– Ничего, время еще есть, – тихо произнесла Люда.

Я не понял, уверенности было больше в ее заявлении, тревоги или сочувствия, лишь непроизвольно, словно защищаясь, поднял руки и даже затряс головой. И вдруг подумал: может, она что-то добавила в воду? Опоила меня?! Ведь не зря же говорят, что она чокнутая… Еще успел заметить, что перышко и впрямь, как магнитная стрелка компаса, остановилось и указало основанием на меня. В этот момент Люда и помрачнела.

– Нет, – сказала она. И как-то странно горько усмехнулась.

– Что «нет»?

– Ты сказал «опоила меня». Я говорю – нет.

– Я так сказал? – От смущения я выпалил это с вызовом.

– Послушай, – очень мягко начала она, будто пытаясь поговорить заново. – Ты еще молодец! Я, когда в первый раз встретилась со Стражами…

– Не хочу больше слушать про твоих Стражей! – вырвалось у меня. – Ни про них, ни про Совершенных – весь этот чокнутый бред, от которого башка едет…

– Хорошо.

– Мне домой надо! Поехали отсюда.

– Конечно.

Мы молча взяли свои велосипеды и поехали прочь от перекрестка. На выезде из Кузьминского парка я ей кивнул и быстро покрутил педали в сторону дома. Я злился и от этого расстраивался, потом еще появилось что-то глухое, беспощадное, похожее на стыд.

2

Еще до того, как я вернулся в свой подъезд и вкатил велосипед в лифт, мне стало по-настоящему стыдно. Прежде всего потому, что я оказался таким слабаком, нервным психопатом и предателем. Я ее обидел. Почти перешел на сторону этих говнюков, которые ее чумарят. Сбежал как от прокаженной (я толком не понимал еще, что это значит, – старухи болтали, – но слово, явно указывающее на позорную болезнь, было страшным и точным). Так чем я лучше?! Ничем, даже хуже, говнюки хоть не притворяются ее друзьями.

Я оставил велик в общей прихожей и вошел домой. Так тошно мне, пожалуй, еще не было. И ведь сбежал я не от того, что там произошло, а от нее, как будто об Людины истории можно заразиться, да еще, выходит, гадостей наговорил. Я тяжело вздохнул, прислушался и попытался беспечно заявить:

– Я дома!

Голос мой прозвучал жалко, но, к счастью, ответом стала тишина. Никого, предки на работе. Вот и хорошо, мне лучше одному. Чтоб не лез никто. Скинул кроссовки, прошел в холл, остановился перед большим, в полстены, зеркалом.

– Трус, – горько бросил я своему отражению. Мальчик в зеркале выглядел так себе. Мнительный трус! Краснел, чуть ли не влюбился, но как только запахло жареным, тут же сбежал. Каково ей сейчас? Также гадко, как и мне, или еще больнее? – Предатель!

Еще не поздно всё исправить. Для этого надо просто позвонить Люде и объясниться. Немедленно. Моя рука потянулась к телефону и зависла над аппаратом.

Ну а что я ей скажу? Прости меня, пожалуйста, я дурак, наслушался твоих историй, словил глюка и психанул? Птичек испугался?! Да, именно так. Так честно и скажу. Рука легла на телефонную трубку.

Но… ведь там действительно что-то произошло. И это тоже правда. Вопрос: произошло со мной или на самом деле?

– Разве «со мной» и «на самом деле» – не одно и то же? – пробубнил я, еще больше запутываясь. Ну, ладно, допустим, даже если половина мне померещилась, другая-то половина должна иметь объяснения.

Мальчик в зеркале нахмурился и застыл. Честно говоря, теперь он смахивал на тугодума.

– Перышко должно было показать, – услышал я свой тихий шепот в пустынной квартире. – Люда же говорила.

И оно показало. Вертелось в разные стороны, а потом указало. На меня. И про ворон она говорила.

«А что, если она права? Хотя бы частично?»

– Не о том думаю, – пробормотал я. – Главное, чтобы простила.

Будто на автомате схватил трубку и стал набирать номер. Не дрейфить. Как только снимет, сразу же начать с извинений, всё остальное потом. Щелчки набора показались невыносимо долгими. В нашей семье у одних из первых появился самый современный кнопочный радиотелефон. По советским меркам жили мы весьма зажиточно. Но и старый, с дисковым набором, оставили, он нравился отцу, а его капризы исполнялись свято. У нас семейство то еще.

Пошли гудки соединения. Я сжал трубку, словно та собиралась выпасть из рук.

«Если она права хотя бы частично? Или во многом?»

Трубку сняли и тут же повесили.

«Не хочет говорить?» Я закусил губу. И понял, что опять думаю не о том. Люда такого сделать не могла, если только случайно. Прямая и искренняя, она, в отличие от всех моих одноклассниц, обходилась без подобных сложных церемоний и глупого выпендрежа. Она была единственная. До вот этого самого момента я и не предполагал, как мне повезло, что она согласилась со мной дружить.

Я начал повторно набирать номер, теперь гораздо решительней. И поймал себя на том, что холодные иголочки опять ползут по позвоночнику. Только что боковым зрением я увидел в зеркале то, чего там быть не могло. Наша просторная квартира в сталинском доме устроена так, что из холла к моей комнате вел длинный темный коридор. В детстве я его всегда пугался: тени, скрипы старых шкафов, – даже просил на ночь не выключать там свет. Да чего уж, стоит признать, что богатое воображение подкидывало идейку, что кое-кто выбрался из моих ночных кошмаров и бродил там.

Но потом, после ремонта, коридор вычистили, а стенные шкафы отправились на помойку. Может, сейчас кто-то сдуру перенес туда вешалку для одежды? Я дернул подбородком и скосил взгляд. Теперь холодок легонько пощекотал мне затылок. Не вешалка. Человек, скрытый тьмой. Еле различимый силуэт. Можно даже не обратить внимания – опять показалось, – принять за неверную игру отражений, света и тени, но это если не вглядеться пристально.

Я застыл, не в силах отвести взор от зеркала. Холодные иголочки отступили и затем побежали быстрее. Он был там. Смотрел мимо меня и без всякого выражения. Какая-то жалящая пустота качнулась в моем желудке, грозя подняться к горлу, а сердце, напротив, рухнуло вниз. Потому что человек шевельнулся, развеивая все сомнения, а потом, словно заинтересованный моим взглядом, стал поворачивать голову.

(как перышко, которое меня отыскало)

– Кто здесь?! – заорал я и резко обернулся.

Но в глубине коридора перед моей комнатой, конечно же, никого не было. Лишь какое-то мгновение на месте человеческой фигуры я видел вот эти вот мерцающие точки, мурашки перед глазами, которые были на перекрестке.

А трубку уже сняли.

– Ну и ну, – удивленно произнесла Мутер. – Мой милый мальчик, как оригинально ты звонишь по телефону.

Я сглотнул и пролепетал:

– Ой, простите.

Снова обернулся к зеркалу. Не было там никого. Просто страху нагнал. Ладонь с телефонной трубкой стала липкой.

– Да ничего, даже забавно, – усмехнулась Людина мама. – Правда, неожиданно. Надеюсь, это не мой голос так тебя на– пугал?

– Нет, конечно. – Как неловко вышло: Люда и ее мать пока из тех немногих окружающих, кто не отпускал шуток по поводу моих «шариков за роликами». – Я звонил…

– Только что? Так и поняла. Извини, выронила трубку. – Мутер прищелкнула языком. – Рука, она не всегда крепка.

Ясное дело, в трубке слышались смех и песенка «Поворот», опять праздник. Люда говорила, что, когда у Мутер нет гостей, та ставит классику. Зато у нее всегда приветливый и расслабленный настрой. Я шмыгнул носом. Конечно же, моей подруги сейчас не могло быть дома; возможно, она в своей Маленькой Махачкале, если вернулась с прогулки. Тогда я немедленно собираюсь туда. Но Мутер сообщила, что Люда на выходные уехала к тётке в Химки и удивилась, что девочка не поделилась со мной неожиданными планами.

– Вы же вместе катались на великах. Вроде не собиралась ехать, но у нее же семь пятниц на неделе.

– Я кое-что забыл сказать ей, а это очень важно, – решился я. – Вы не могли бы мне дать туда телефон?

– Эм-м… – замялась Мутер. – Не лучшая идея… Уж прости, у меня с моей сестрой не самые ровные отношения.

Про тётку в Химках я тоже слышал; про приличного мужа, большую крепкую семью и крайнее неодобрение того, во что Мутер превратила свою жизнь. Люде не особо нравилось гостить в Химках. Не собиралась она туда, семь пятниц ни при чем. Я с трудом сдержался, чтобы снова не шмыгнуть носом, вежливо попрощался и повесил трубку. Стало совсем тошно. Посмотрел в зеркало и почему-то показал ему язык. Тишина в пустынном доме – никаких голосов, никаких видений. Прошлепал в свою комнату, нацепил наушники, включил свой любимый Cheap Trick и прилег.

Я ведь знал, чего испугался на самом деле. Как в школьном курсе истории про Ахиллеса – у всех есть свои уязвимые места. И триггеры к ним (вряд ли я тогда знал именно это слово, но это и неважно). Моим были эти пресловутые «шарики за ролики». Как же меня бесили даже безобидные шуточки по поводу моей впечатлительности, мнительности или неадекватности. Сколько же носов я разбил в кровь (да и сам получал), доказывая свою нормальность. И мне это почти удалось: крутой парнишка Колесо, лучший беймиксер на районе. Но почти не в счет. Всегда найдется кто-то, кто захочет пересмотреть сложившееся равновесие. Так что противостоять говнюкам приходилось не только Люде Штейнберг. Внешне казалось, что мне это делать легко, а иногда и весело, только я всё больше понимал, из какой-то прочной породы сотворена моя подруга.

Думаю, своей излишней впечатлительностью я обязан отцу. У нас семейка и вправду та еще – каждый хотел быть тем, кем не являлся на самом деле. Зарабатывала, тянула и обеспечивала дом мама – директор крупного универсама. Как я уже говорил, по советским меркам мы жили более чем зажиточно. Можно сказать, купались в дефиците. При этом мама вовсю устремлялась к искусству, творческой среде и культурной жизни. Так было всегда, сколько я помню. Билеты в театр, закрытые показы, огромная библиотека, модные премьеры – дефицит и стал тем самым билетиком в сверкающий, так сильно манящий маму и так сильно отличающийся от ее повседневности мир. Причем обмен был взаимовыгодным. Даже меня пытались по блату определить в балетное училище, возили еще совсем малышом куда-то на Фрунзенскую. Способности у меня оказались ниже среднего, и, к счастью, участи человека, помеченного в театральных программках как «кордебалет», мне удалось избежать.

Отец же, напротив, был из самой что ни на есть творческой интеллигенции, сидел за сто двадцать рэ на должности редактора в журнале «Знание – сила» и, тоже сколько я помню, писал роман. Нетленку, которая принесет баснословные гонорары и высокий социальный статус. Знакомясь с новыми полезными людьми, отец всегда сперва называл имя, а потом вальяжно добавлял «писатель», как будто своим материальным благополучием наша семья была обязана именно этому обстоятельству. А присутствующая при этом мама гордо и скромно кивала. Дело в том, что отец-то мечтал о деньгах (которые в семье и так не переводились), о своем личном крутом успехе, и он – этот успех – всё перевернет с головы на ноги и позволит ему наконец вылезти из костюма человека-невидимки в редакторских коридорах. Отец всегда слушал старый рок и заявлял, что настоящая музыка закончилась в семидесятых. Кое-что из его вкусов унаследовал и я.

Но беда в том, что роман никак не заканчивался, и у отца случались нервные срывы. Словом, непризнанный гений. Мама его во всем поддерживала, внешне слово отца было законом; мне кажется, что ей даже нравилась роль такой мудрой охранительницы стабильности при гениальном Мастере. Вот такой симбиоз устремлений и компенсаций сложился у моих родителей. Иногда этот механизм ломался, и случались серьезные ссоры. И тогда открывалось много всего занимательного: у мамы, оказывается, был свой круг доверительного общения, у отца – свой. Мамины недоумевали, почему она не бросит этого нытика и неудачника, а папины подзуживали, что он променял свой талант на сытную булку с маслом, и спрашивали, что он мог найти в «торгашке». Плотины прорывало, и с обоих «культурных» сторон на голову друг друга обрушивались кучи дерьма. Таким образом, я рос во вранье; а с другой стороны, пример моих родителей показывал, что можно успешно преодолеть всё вранье на свете. Пишу об этом честно, чтобы было ясно, в каком бульоне плескались мои чувства, когда я лежал в наушниках в своей комнате, слушая музыку и обещая себе не повторять ошибок родителей. Не идти по накатанной ими дорожке, вырваться за рамки всех симбиозов и необходимостей, куда людей заталкивает страх оказаться не теми, кем их представляют окружающие. Уж не знаю, при чем тут Люда Штейнберг, но я вдруг подумал: да ну его всё к черту! Пусть рассказывает про своих вампиров, пусть говорит всё, что ей хочется. Неважно, права она или нет, частично, во многом или во всем. И плевать на всех говнюков на свете! Ее истории, фантазии… пусть и пугающи, и даже немножечко «того», но ведь они прекрасны. И они мне нравятся.

– Все говнюки идут в жопу, – усмехнулся я. А потом прошептал на последних тактах песенки I Want You to Want Me: – Ты ведь сможешь меня простить?

И уснул.

3

Уже к вечеру я проснулся с очень высокой температурой, а наутро слег с гриппом. Вообще-то, болеть на неделе и не ходить в школу мне даже нравилось. Обычно вся хворь проходила за пару дней, а справку давали на неделю. Но вот заболеть и пролежать в постели все выходные было очень обидно, полным обломом. Зато нашлись наконец объяснения всем моим глюкам, видениям и прочему. Скорее всего, уже на перекрестке я заболевал – обошлось на этот раз без шариков и роликов, – а на следующий день температура перевалила за сорок. Мама – ее и звали в шутку Железной леди – очень за меня перепугалась. Вороны Кузьминского парка оказались еще цветочками. В какой-то момент я видел, как по потолку ползали огромные, в ярких узорах змеи с ласковыми глазами, и стены склонялись ко мне, так что можно было перевалиться из постели на их прохладную поверхность. Впрочем, никакого дискомфорта я не испытывал, просто тонул в сон. Не знаю, испугал ли я маму, сильно удивил или озадачил, когда, проснувшись в очередной раз в постели, насквозь пропитанной потом (мне уже становилось легче), спросил:

– Мам, а кто такой Леопольд Григоров?

– Чего? – Она нахмурилась, склонилась ко мне и потрогала губами лоб. – Леопольд Григоров?

– Ну… вроде да. У нас нет такого знакомого?

Она улыбнулась:

– Наверное, я бы знала. – Нежно погладила меня по щеке. – Что это ты за имя такое выдумал?

Я пожал плечами:

– Может, какой-то исторический деятель.

– Откуда ты это вообще взял?!

– Не знаю… Приснилось. Наверное.

А отец быстро посмотрел на меня, усмехнулся и с пониманием кивнул. Это была какая-то странная эмоция: словно я в глазах отца оказался сообразительным хитрецом, не упустившим свой шанс, и это встретило у него тайное одобрение. Теперь это озадачило меня. Но я не всегда понимал своих родителей, тем более в гриппе с температурой под сорок. Гораздо обидней оказалось другое: к воскресному вечеру всё прошло, я полностью выздоровел. Вот так нелепо прошли мои выходные, никакой пользы от болезни я не получил.

А Люда Штейнберг так и не позвонила. Изгадил я нам обоим последний уик-энд той весны, когда у меня впервые в жизни появилась своя девчонка. Sugar baby love, как пелось в популярной тогда песенке. Помню, что лирические герои на крылышках этой самой сладкой детской любви смогли вместе взлететь выше солнца, а когда, как им и положено, крылья сгорели, вниз уже падал каждый по отдельности.

Но даже эта нехитрая житейская мудрость из сахарной песенки вызывала у меня тогда резкий протест и неприятие. С какого черта, почему по отдельности?! Кто вообще сказал, что крылья непременно должны сгореть? И главное, тот, кто это сказал, он – счастливый человек, его мнение заслуживает хоть какого-то уважения? Посмотрите внимательно в окно, на мир, который вы нам оставляете в наследство, и отвалите со своей фальшивой мудростью. Дальше уж как-то мы сами. И в своих кассетниках будем слушать совсем другие песенки…

Такими мы тогда были. Возраст всемогущества, почти бессмертия. И уверенность, что так будет всегда. Я ведь думал только об одном: найти верные слова, чтобы она, моя первая любовь, смогла простить меня. А остальное тогда уж тем более наладится. Весна была не только на календаре. Старый мир умирал в удушьях, сдавливаемый своими собственными железными объятиями. В воздухе носилось ощущение перемен.

4

наши дни

– Прямо как в песенке Цоя, – шепчу я в предрассветных сумерках, паркуя автомобиль на окраине Кузьминского парка. Морщусь и добавляю: – Который вроде как жив.

Немного шальная ухмылка слетает с моих губ. Коробка, в ней то, что мне нужно, лежит на соседнем сиденье. Удивительно, но за прошедшие тридцать лет я был здесь всего пару раз. Вначале кто-то из школьных товарищей организовал в местном кабаке встречу одноклассников. Выбор странный для двадцатилетия окончания школы, но мой роман с алкоголем переживал тогда пик, и мне было всё равно. Я накидался и чувствовал себя великолепно. Разве что купание в пруду прямо с террасы ресторана оказалось несколько перебором. Но потом я привозил сюда Лизу в усадьбу Деда Мороза и был, естественно, «сухоньким». И, как говорится, ничего не ёкнуло, никаких нахлынувших воспоминаний и тем более ностальгий.

Сегодня всё было по-другому. Я словно вдруг проснулся. Со всеми вытекающими. И как будто эту треть века я просто бежал не останавливаясь, не на пределе скорости, конечно, но и ни на миг не сбавляя темп, и всё, в общем-то, было неплохо. Пока на дистанции не возникли непредвиденные препятствия. И оказалось, что и самой дистанции-то нет.

Я вздохнул, посмотрел в зеркало заднего вида и усмехнулся. Давно уже не чувствовал себя настолько собранным. Немного возбужденным и при этом спокойным. Было ли мне страшно? Наверное, уже нет. По крайней мере, теперь не до этого.

Раскрыл коробку, извлек открытку, быстро перевернул ее. Японка успела подмигнуть мне и, сбросив кимоно, остаться в неглиже. Когда я открывал коробку в прошлый раз, ее содержимое казалось старым хламом. Я коснулся пальцем перышка, по-прежнему прилипшего к оборотной стороне открытки, улыбнулся и пробормотал:

– Вот оно как… Девочкина магия.

Теперь перышко выглядело неправдоподобно новеньким, даже переливалось, как будто ворона отдала его только что. Ничего в моей детской коробке больше не было старым хламом.

(Временное окошко, чтобы перейти на другую сторону перекрестка, будет очень коротким. Но ты его не спутаешь. Ты увидишь, какой на самом деле этот мир живой. Это такое радостное ощущение, прямо эйфория, только потом очень тяжело. Надо…)

– Я всё помню. – Мой тихий голос прозвучал ровно, как признание, после которого становится легко. Господи, как же давно стоило сделать это! – Всё помню. Прости, что был трусом. Но сейчас мне понадобится твоя помощь. Надо приготовить дурную кровь.

Я открыл дверцу. Сразу запахло лесом. До перекрестка оставалось рукой подать.

* * *

«Зови их, пока не поздно», – предложила мне в «Сапсане» Люда Штейнберг. Правда, это был сон, но какая разница! Теперь, как говорится, не до жиру. Собственно говоря, как еще моя первая любовь могла мне помочь? Ну, допустим, кое-какой способ оставался. Девочкина магия (опять шальная усмешка, но ничего, это пока нервное, но я справляюсь всё лучше) предполагала грезы наяву. Только не всегда это были сладкие мечты Рапунцель или Золушки. Иногда, как в тот единственный раз, когда меня взяли в грезы с собой, они становились кошмарами. Просто потому, что показывали правду о порядке вещей. От которой ты спрятан спасительной декорацией. Или, например – я уже больше не ухмылялся, – теми, кого она называла «Стражами». Но, по мнению Люды, выходило, что в этом знании нет ничего плохого и ничего запретного, просто ты должен выбрать декорацию по собственной воле и быть осведомленным, какие пределы не стоит переступать. Мне нравилось ее слушать, мне нравился ее голос и ее действительно веселый нрав. Который один и мог только породить мысль, что в присутствующем на расстоянии вытянутой руки кошмаре нет ничего страшного. Все-таки я ухмыльнулся. Но теперь потому, что прибыл на место.

– Ну привет, перекресток, – произнес я негромко.

Светало вовсю, совсем скоро начнется восход. Мне не понадобилось много времени, чтобы соорудить это забытое на тридцать лет магическое строение из камня и вороньего перышка. Я нагнулся, нашел всё необходимое, приподнялся, чуть склонил голову, примериваясь, – вроде бы ровно по центру. И вздрогнул: внезапно очень быстро начало темнеть, над моей головой словно повисла тень, и тягучий воздух пришел в движение. Они появились сразу, огромная стая, закрывая утреннее небо. Их становилось всё больше, некоторые уже спикировали и сидели вокруг, не сводя с меня своих маленьких глазок. Я посмотрел в сторону притихшего леса – даже притаившаяся, наблюдающая за мной тьма между деревьями всё еще была покровами спасительной декорации, которые сейчас разойдутся.

– Привет, перекресток, – шепотом повторил я. – Привет, Стражи.

Но требовалось восстановить всё в мельчайших деталях и в правильной последовательности. Восстановить у себя в голове и, как она говорила, «привести в порядок разум сердца», подразумевая, скорее всего, эмоциональный ряд.

– Ну вот, ты мне уже помогаешь, – тихо улыбнулся я.

Старался пристально смотреть на перышко и игнорировать боковое зрение, которое притягивал лес, где уже прорывалась ткань привычной реальности. Надо было окончательно всё восстановить, ничего не упустив. Ошибка может очень дорого стоить. Но теперь вспомнить мне осталось совсем немного. О том, как закончился возраст всемогущества и бессмертия.

5

1989 год. Весна

Зло не всегда выглядит как бледный клыкастый монстр из детских страшилок или таящийся за пеленой зеркал кошмар, порожденный гриппозными видениями. Иногда оно принимает облик невинной, почти ангельской внешности девочки, отличницы, в самом ближайшем будущем секретаря комсомольской организации школы и президента клуба интернациональной дружбы. И даже запаха серы пока не уловить за обильными слоями модного парфюма. Но, как говорится, всё по классике: я часть той силы, что, вечно всем желая зла, свершает благо.

Кудря… Таня Кудряшова, главная школьная красавица и прирожденный лидер; ее подруги – лучшие девочки (почему-то мы звали их «рапунцелями»); попасть в их круг сродни тому, как оказаться среди небожителей. А еще Кудря – прекрасный манипулятор и коллекционерка людей, тактик межличностных войн и гениальная сталкивательница лбами тех, кому при других обстоятельствах и в голову не пришло бы ссориться. Да и рапунцели – не просто манерные кривляки, а яростная беспощадная стая, чей вердикт окончателен и обжалованию не подлежит. Забавно, но одно время мы с Кудрей, к зависти моих одноклассников, считались чуть ли не парочкой. Разговорились случайно на катке, как показалось, искренне и доверительно – уж это она умела. И поползли сплетни. Больше всех разглагольствовал Филя, Юра Филатов, долговязый здоровяк, гроза всех, кто слабее его. А вроде как в приятели набивался. Может, ему нравилась Кудря, а может, не смог простить меня за то, что я отказался обучать его трюкам на велике. Не из вредности, просто Филя обирал малолеток, я его пару раз застукал на этом и сказал, чтобы он завязывал с фигней. Филя высказался в том духе, что он забирает не всё, зато другие школьные хулиганы теперь в курсе и не подойдут к ним больше. Я ответил, что более смехотворного дерьма в качестве отмазки в жизни не слышал и чтобы выбирал – грабеж или трюки. Вряд ли, надеялся я, Филя затаил злобу, о нем, как о герое фильма «Джентльмены удачи», говорили, что он «хороший, но слабохарактерный». Пожалуй, со второй оценкой я бы смог согласиться.

К счастью, сплетни оказались недолгими. Совсем скоро выяснилось, что Танюшу Кудряшову больше интересуют старшеклассники из не менее обеспеченных семей, а меня велосипед, спортивные увлечения и болтаться по улице с друзьями. Кудря поставила напротив моего имени галочку и двинулась дальше, хотя всё еще иногда по привычке заигрывала со мной. Словом, когда мой первый неудачный поход на женскую половину мира закончился, я и сам вздохнул с облегчением. Пока в нашу школу в параллельный класс не перевели Люду Штейнберг. И стая во главе с Кудрей обрела новую цель. Ну а что обрел я, напоминать не надо.

* * *

Знаете, как это – искать глазами? Вот до того дня, как я явился в школу после гриппа, я, например, не знал. Считал всё это чушью – ну, в смысле, а чем же еще люди ищут? План мой был прост: как только увижу Люду, сразу подойду и попрошу прощения. Но расписание школьных занятий разминуло нас. Весь день, болтая с приятелями в коридорах на переменке, получая нагоняй от учителей за стрижку, направляясь в столовую за самыми невкусными обедами на свете, я ловил себя на том, что слушаю собеседника вполуха, а сам высматриваю Люду Штейнберг.

Затем мое внимание привлекло какое-то сборище в холле у стенгазеты. Там были не только Кудря с рапунцелями и не только наша директриса Лидия Ермиловна, по совместительству преподавательница русского и литературы в старших классах, – там, наверное, собралось полшколы. Многие уныло и нетерпеливо поглядывали по сторонам, но лицо Лидии Ермиловны излучало торжество и благостность одновременно. Она что-то воодушевленно рассказывала, остальные были вынуждены внимать. Кудря скромно стояла рядышком, разрумянившиеся щеки свидетельствовали о том, что ей приятно происходящее. Я успел к финалу.

– Поэтому поаплодируем Танюше Кудряшовой за ее бесспорный талант, – предложила Лидия Ермиловна. – Но прежде всего за ее огромное комсомольское сердце и за то, что вам всем есть с кого брать пример.

Все упомянутые захлопали, Филя громче всех.

– Танька – ты гений! – воскликнула одна из рапунцелей.

Бедной Кудре пришлось теперь изобразить скромность почти нечеловеческих масштабов, но она справилась и проворковала:

– Лидия Ермиловна, вы слишком добры ко мне.

– Нет, Танюша! – горячо откликнулась директриса; торжество, видимо, достигло апофеоза, и директриса закончила чьей-то заезженной цитатой: – Ничто не дается человеку так дешево и не ценится так дорого, как вежливость и скромность.

Оказалось, что здесь вывешено годовое итоговое сочинение Кудри «Мы в ответе за тех, кого приручили». К счастью, фрагменты. «Маленький принц», да и сам Сент-Экзюпери были сверхпопулярны тогда. Особенно вся эта лабуда про «разумом не постичь главного, зорко одно лишь сердце».

Нет, поймите меня правильно, я не имею ничего против храброго французского летчика, но весь этот культ в насквозь лицемерном позднесоветском обществе отдавал гнильцой. Представляю, в каком бешенстве были те, кого заставили фломастерами, крупными каллиграфическими буквами переписывать сочинение Кудри, под завязку напичканное цитатами из этой, наверняка прелестной, сказки, маленького шедевра. Учителям удалось поднять градус ненависти к великой всемирной литературе на недосягаемую высоту, ученики без их помощи сами бы не справились. Судя по тому, что рассказывала Лиза, учителя и сейчас в этом неплохо преуспевают.

Черт, даже и не знал, что я, оказывается, настолько злопамятный.

Наконец все стали расходиться, Люды Штейнберг среди собравшихся не было. Не знаю, что на меня нашло, но я стал хлопать один, еще громче Фили. От отчаяния, наверное. И еще заорал: «Ура-а!» Лицо Лидии Ермиловны окаменело, она обернулась. Кудря вспыхнула. Директриса смотрела на меня оценивающе, с неприязнью, ее глаза превратились в узкие щелочки.

– Твоей работе, Колесников, никогда не висеть на этом месте! – сказала она.

– Конечно! Увы… Поэтому я и хлопаю! Радуюсь прорыву, так сказать.

Это было вранье – от начала до конца. Еще утром здесь была моя фамилия среди победителей городской олимпиады по математике. Только мне было плевать на олимпиаду. Рапунцели, не зная, как реагировать, переводили взгляды с Кудри на директрису. Наконец та кивнула:

– И постригись, Колесников, иначе без родителей в школу не пущу.

– Лидия Ермиловна, можно я постригусь под Маленького Принца? – вежливо, почти тоном подлизы попросил я. Нечто подобное – запущенный сад – было на моей голове и сейчас, прямо как с рисунка самого Экзюпери: его перерисовали из книжки и поместили в центр стенгазеты. – Ведь разумом не постичь главного? Это будет мой вклад в общее дело.

Директриса захлопала глазами, кто-то засмеялся. Филя не определился, на кого смотреть с обожанием – на меня, Кудрю или Лидию Ермиловну, поэтому бедняга на какое-то время просто завис. Потом не выдержал и хмыкнул.

– Дурак! – зашипела на него Кудря.

– Идем, Танюша, – наконец позвала директриса. – Надо обсудить твои перспективы на следующий год. Нас ждут великие дела, а Филатов с Колесниковым пусть остаются здесь и развлекаются своей клоунадой.

Отлично: Филя и Люда Штейнберг из одного класса, спрошу про нее.

– Нет, Филатов идет со мной! – неожиданно резко возразила Кудря и тут же осеклась. – Если вы, конечно, не против, Лидия Ермиловна. Я обещала помочь ему с итоговой работой.

Удивительное дело: только что чуть ли не искаженное злобой лицо Лидии Ермиловны опять светилось спокойной благодатью.

– Конечно, не против, девочка моя, – кивнула она. – Вот что я подразумеваю, говоря о твоем большом сердце. И тоже считаю, что Филатов, в отличие от Колесникова, еще не потерян для общества.

Стайка рапунцелей окружила директрису с Кудрей, и вся процессия двинулась в сторону учительской. Я ухватил Филю за руку.

– Слушай, ты не видел Люду Штейнберг?

– Тронутую?! – ухмыльнулся он.

– Филя… Что за хрень?!

– А-а-а. – Он уставился на меня. – Так чего, правда, что ли, что про вас говорят?

– Что кур доят?! Филя, я задал вопрос.

– Не видел, – замялся он.

– У вас же физкультура по расписанию, – настаивал я.

Кудря обернулась и гневно зыркнула на моего собеседника, она не посмотрела, а именно зыркнула.

– У меня освобождение. – Филя поморщился, показывая, как он хромает. Про его попытку разучивать велотрюки и полученную травму все были уже наслышаны. – Через руль летел… До каникул свободен – хоть какая-то польза!

– Не делай этого больше сам, – попросил я. – Покажу, как надо.

– Правда?! – Филя почему-то помрачнел.

– Ты же обещал завязать с дерьмовым грабежом, – улыбнулся я.

Теперь на нас смотрела Лидия Ермиловна: никакой благостности, все добренькие масочки выброшены на помойку.

– Юра, мы ждем тебя, – холодно произнесла она. – Пока еще ждем. Но это будет продолжаться недолго.

– Прости, – виновато попросил Филя. – Мне надо идти.

Я посторонился, пропуская его.

– Молодец, Филатов! – Директриса снова расцвела. – Танюша не даст тебе сбиться с истинного пути.

(«Амбридж, – думаю я. – Вот кого она мне напоминает». Совсем недавно мы пересмотрели с Лизой всего «Гарри Поттера», и там был такой персонаж, тоже директриса школы. Хогвартса. Точно такой же! Словно у всех учеников мира остался в памяти один и тот же стереотип дерьмовых учителей. И добрых – тоже один. Вот такая вот черно-белая детская фокусировка.)

Кудря одарила меня невинным взглядом: мол, я ни при чем, а так мы по-прежнему друзья, но Филю встретила хмуро, как будто он успел провиниться.

– Ты чё, не знал, Филя теперь при Кудре, – сказал мне кто-то.

– Именно, что «при», – рассмеялась Рита Старостина. – Он теперь седьмая рапунцель.

Рита была милая, но не яркая, может, даже немного «гадкий утенок», успевала неплохо и была несколько сама по себе, словно соблюдала ровный нейтралитет – никто не вожделел близкой дружбы с ней, но никто и не третировал. Она была хорошая девчонка. Удивительное дело, мы встречались на двадцатилетие окончания школы, и гадкий утенок, как ему и положено, трансформировался в лебедя. Рита превратилась в красотку, дела у нее шли прекрасно, и она явилась вся такая, прямо бизнес-леди с картинки в журнале. А все рапунцели заматерели и поблекли, жаловались на жизнь, и я даже не сразу узнал, кто из них кто. Естественно, ни Кудри, ни Люды Штейнберг на этой встрече не было. Потом мы напились вдвоем с Ритой Старостиной так, что ей пришлось вызывать «трезвого водителя» (моя вина, Рита пить вообще не собиралась, приехала на машине), и она мне рассказала много чего интересного. Айтишная богиня, жрица Big Data, Рита знала всё про каждого из одноклассников, что меня удивило – в школе она никем особо не интересовалась. Больше я на встрече одноклассников не был.

Ну а в том, что Филя теперь «при Кудре», мне пришлось убедиться очень скоро. Минут через двадцать после истории с Маленьким Принцем. Я искал Люду – и нашел. За зданием школы. Видимо, она только что вышла из раздевалки после физкультуры. Завидев гогочущих рапунцелей, я не сразу понял, что происходит. Они выстроились в круг, словно собирались поиграть в хоровод или перекидывание мяча, только этим «мячом» была Люда Штейнберг. Они пихали ее друг к другу, сбивая с ног, и, как только она поднималась, толкали снова. Ее портфель висел высоко на дереве, зацепившись за ветку. Конечно, Кудря верховодила, а «седьмая рапунцель» был здесь же – видимо, это он закинул портфель так высоко.

– А ну прекратите, уроды! – Я прорвался в кружок, помог Люде подняться на ноги.

Кудря посмотрела на меня удивленно, потом изобразила разочарование и усмехнулась:

– Чего, Колесо, решил заступиться за чокнутую?

Я проигнорировал ее вопрос.

– Филя, ну-ка бегом полез на дерево и снял портфель!

Рапунцели прекратили гоготать и выжидающе смотрели на Кудрю.

– А то что? – поинтересовалась та.

Я по-прежнему говорил не с ней.

– Филя, повторять не буду.

– Да ладно, брось ты. – Он попытался ухмыльнуться, но выглядел виноватым. – Мы просто пошутили.

Подул легкий ветерок.

– Снял портфель! – процедил я, жестко глядя на Филю.

– Ну чего ты, шуток не понимаешь? – растерянно пробормотал Филя.

Он был намного крупнее меня, но я был резче. Ну, и секция бокса, о которой Филя знал, оказалась решающим аргументом. Я сделал к нему шаг, он чуть попятился назад.

– Не надо, – тихо попросила Люда и сама взяла меня за руку.

– У-у-у, – прогудела Кудря, и рапунцели тут же подхватили:

– У-у-у…

Филя не растерялся, сделал попытку присоединиться к общему гудению, даже ухмыльнуться успел. Людина рука была в моей совсем недолго, так, как будто она просто остановила меня, но… наверное, это значит, что я прощен?! Но внутреннее ликование надо скрыть: если Филя заметит, что я замешкался, и врежет первым, это как под кувалду попасть. Драки лучше избежать. Я поднял обе руки и вдруг начал дирижировать гудящими рапунцелями.

– Громче, громче, девочки! – Изобразил на лице вдохновенное удовольствие. – Еще… Крещендо!

Филя уставился на меня, я тут же опустил руки, рапунцели растерянно замолчали.

– Портфель, – тихо напомнил я.

– Придурок! – вспыхнул Филя, но шаг сделал в сторону дерева.

– Стоять! – зашипела на него Кудря. – Ты что, здоровяк, Колеса зассал?!

– Никого не зассал! – огрызнулся Филя и остановился. Но вид у него был немного затравленный – вот-вот психанет. – Хочет драться – пожалуйста!

И тут прозвучал голос Люды Штейнберг:

– Не надо ссориться, всё будет хорошо. – Ее голос, спокойный, ровный, ну да, немного не от мира сего, но он словно привел всех в чувство или вот-вот приведет. Подул ветерок, теперь сильнее. Люда подняла указательный палец. – Сложится само собой.

Следующий порыв ветра оказался настолько сильным, что ветка качнулась, и портфель полетел вниз. Все опешили, даже я.

– Дура блаженная! – Кудря пришла в себя первой и теперь злобно смотрела на Люду. – Точно чокнутая, как и ее мамаша.

Я поднял портфель и вернул его Люде. Обернулся к Кудре:

– Браниться необязательно.

– Ты еще не слышал, как я умею! – В ее голосе было что-то странно-личное, какая-то личная обида, я так и не понял, что ей от меня надо. А вот вскипающее во мне возмущение почувствовал: видимо, нас с Филей отпускало напряжение, и мы оба были довольны, что драки не будет.

Я сказал, обращаясь к Кудре:

– Смотри, ты хотела, чтобы мы набили друг другу морды. А я не хотел. Но мы в ответе за тех, кого приручили, так ведь? Сама же написала.

– При чем тут это?

– Зачем нам с Филей ходить с разбитыми рожами да со сломанными носами? – Теперь я посмотрел на здоровяка, говорил весело: – Верно?

Филя, всё это время угрюмо молчавший, кивнул и вдруг улыбнулся.

– Да я и не собирался драться. Так просто… Пошутили, разошлись. А Колесо я уважаю, зачем нам драться?

– Взаимно, – кивнул я.

– Ой, я сейчас описаюсь, так расчувствовалась, – презрительно бросила Кудря. Вот как она умудрилась свое четырнадцатилетнее сердце насквозь пропитать ядом? Позже в этот день я нечто подобное спрошу у Люды, и ее ответ меня поразит. – Пошли отсюда, здесь воняет – мальчики оказались бабами.

Она сделала несколько шагов, затем обернулась к растерявшемуся Филе:

– Тебе чего, нужно отдельное приглашение? – Теперь все ее презрение досталось ему одному. Но и обещание, что шанс на прощение у здоровяка есть.

«Бедняга, – подумал я. – Сейчас она на него всех собак спустит».

Кудря смотрела на меня оценивающе. Подошедшего Филю она взяла под руку и вдруг нежно прильнула к нему, отчего тот сначала растерянно заморгал, а потом даже покраснел, – видимо, для него самого это стало неожиданностью. Похоже, Филя только что переехал на седьмое небо.

Кудря фыркнула:

– Чего, Колесо, совсем шарики за ролики заехали? – ухмыльнулась, знала, чем меня подцепить.

Но я умудрился промолчать. Филя посмотрел на меня с сочувствием, потом все-таки не выдержал и прыснул.

– Цок-цок-цок, – добавила Кудря и постучала себя пальцем по лбу; в ее насмешке всё еще таял отсвет чего-то личного. – Твоим разумом точно не постичь главного.

– Ценю твою заботу, но как-нибудь справлюсь, – весело заверил я. Мне захотелось, чтобы всё это побыстрее закончилось.

– Ну что ж, ты сам сделал выбор. Смотри не пожалей. – Она перевела взгляд на Люду. – А с тобой мы еще поговорим.

И тут Люда Штейнберг, девочка-изгой, удивила даже меня.

– О чем? – вдруг спросила она. – О чем ты хочешь говорить?

– О-о-о, чокнутая подала голос! Гав-гав, – пролаяла Кудря, и на миг от ее ангельской внешности ничего не осталось.

Рапунцели тоже сделали попытку полаять, впрочем, не вполне удачную.

– Хорошо, поговорим, – кивнула Люда, перебивая их, и вот тут я услышал, как в ее спокойном голосе прозвенела сталь. – Только ты будешь одна. Точно не испугаешься?

– Дура! – рявкнула Кудря и, показав нам оттопыренный средний палец, резко развернулась и пошла прочь. Но только что, впервые, голос школьной королевы сорвался на неубедительный фальцет.

Опешившие рапунцели, одарив нас злобными взглядами, засеменили вслед. Филя пожал плечами и, как будто через силу, поплелся за ними. Дальше мое воспоминание не совсем достоверно.

– Не будь седьмой рапунцелью, – тихо попросил я.

Филю словно ударили в спину. Он остановился как вкопанный и, глянув на меня через плечо, процедил:

– Ты, Колесо, всё же знай меру.

– Хорошо, – пообещал я.

Только ничего подобного я, возможно, не говорил. Просто был рад, что всё наконец закончилось и они ушли. А эту эмоциональную паузу выдумал потом. Дальше я всё помню наверняка, потому что обернулся к Люде, чтобы принести наконец извинения за то, что произошло на перекрестке, и за то, что был трусом.

– Слушай, я хотел перед…

– Тс-с, – перебила она меня. – Я тебя давно простила. Ты такой смелый.

У меня опять застучало сердце, как тогда, на перекрестке, ком подкатил к горлу. Все-таки я смог произнести:

– Издеваешься?

– Нет. Как увидела сегодня, сразу простила.

– Правда?

– Нет. – Она рассмеялась. – Дулась какое-то время. Я тебя еще утром видела, а ты не заметил.

– Я болел на выходных, иначе бы…

Она дотронулась до моих губ указательным пальцем, как будто мы – взрослая парочка.

– Знаю. Перекресток – не самое простое место. Со мной тоже так было в первый раз.

– В смысле? Болела?

Она кивнула:

– Да.

– И что, несуществующих людей в зеркале видела? – Я попытался улыбнуться.

– Не в зеркале, – серьезно ответила Люда. – Он ко мне во сне приходил. Только это был вроде как и не сон. Я не пустила его. Они не всесильны.

Я уставился на нее, словно впервые допустил, что ее истории вполне могут быть не выдумкой. Мне сделалось немного не по себе.

– Кто они?

– Я тебе говорила.

– Ты… – Мой голос надломился. – На самом деле, что ли?

Она еле заметно покивала.

– Но ведь… – Мне понадобилось кашлянуть. Что-то в ее глазах – вот это деликатное сочувствие, с которым обычно приносят дурные вести. Я тоскливо посмотрел по сторонам и почему-то сказал: – Кудря – дура. Хотела как хуже, а сама вроде помирила нас.

– Справились бы без нее.

Перед моим мысленным взором мелькнул перекресток и то, как крутилось перышко вороны на камне и как оно остановилось. Я вдруг спросил:

– Почему ты сказала, что время еще есть? – И спохватился, полагая, что надо пояснить. – Ну тогда, на перекрестке?

– Листья, – тут же ответила Люда.

У меня дернулась щека: вот как, оказывается, не надо ничего пояснять. Всё же я решился на спасительную попытку:

– Какие листья?

– Те самые. Которые ты видел. Серебристые с изнанки.

Мне пришлось поморщиться.

– Я что, говорю вслух?! В смысле, когда думаю?

– Не совсем. Но иногда говоришь. Не в тот раз.

– Тогда… Откуда ты знаешь?

– Я была там.

– Была?!

Она кивнула:

– Благодаря тебе. Совсем недолго.

– У меня в голове, что ли? – Я мрачно усмехнулся.

Люда пристально посмотрела на меня и очень негромко, но четко выговаривая каждое слово, произнесла:

– Нет. По другую сторону перекрестка. Ты перетащил меня.

6

– Расскажешь мне всё? – попросил я.

– Что знаю. – Теперь она говорила почти как ни в чем не бывало. – Осталось немного.

Мы шли от школы в сторону Кузьминского парка, а оттуда до перекрестка рукой подать. Я уже успел спросить, можем ли мы говорить по пути или только в безопасном месте (знал про два таких – собственно сам перекресток и Маленькая Махачкала), но она отмахнулась: мол, просто не называй их имени и находи обтекаемые слова, а так можно, тем более мы под защитой.

– Защитой?..

– Вот черт! – весело выругалась она. – Чертовы рапунцели, из-за них забыла. – Раскрыла свой портфель и вытащила оттуда что-то. – Вот, специально принесла. Это тебе.

Я посмотрел на то, что в ее руках сейчас поймало солнечный зайчик.

– Бери, тебе же она всегда нравилась.

Это была открытка с раздевающейся японкой. По тем временам невероятная ценность.

– Люда, это же твое, – попытался запротестовать я.

Конечно же мне хотелось эту открытку, и, приходя к ней в гости, я всегда не упускал возможности поглядеть, как сбрасывается кимоно. Но, наверное, всё же не из пошлых соображений: просто плоский лист картона, в котором присутствовали объемная глубина и переливающаяся смена изображений, – было невероятно круто.

– Подарок, – сказала Люда.

Я взял открытку, даже немного покраснев.

– А тебе что, не надо? Вещь-то классная!

– Я ж не мальчик, – усмехнулась она. – Мутер кто-то из хахалей подарил.

– Вот как. – Я вздохнул. – Спасибо. Огромное спасибо! Но эта вот японка, что ли… – Покрутил открытку, кимоно пару раз сменилось на бикини. – Защита?!

– О-ох! – Она весело прыснула. – Ты все-таки безнадежен. Переверни. На обороте.

Там, занимая почти всё чистое поле, было приклеено перо вороны. И сверху ее красивым почерком было приписано: «Моему другу. Запомни всё, о чем мы говорили в этот день. И что сделаем осенью».

– Посадила на суперклей, – пояснила Люда. – Намертво. Как тревожный чемоданчик. Чтобы использовать в крайнем случае. Придется срезать бритвой, ну, или порвать эту похабницу, уж прости.

– Спасибо еще раз, – пробормотал я и вскинул на нее взгляд. – Осенью?

– Убирай, – указала на открытку, чуть подалась ко мне, я почему-то провел мысленную линию от ее глаз, которые потемнели, сбоку носа и до ямочки под губами. Сказала негромко: – Ты видел черные листья, серебристые с изнанки. Листопад. Это осень. Поэтому времени еще много.

– А потом?

– Надо быть наготове.

Я немного подумал.

– Скажи, а Соверш…

– Тс-с, выбирай правильные слова, – напомнила она. – Обходные пути.

– Хорошо. – Я оглянулся, но увидел только ларек с мороженым перед входом в парк. Ларек мы прозвали «нашим». – Это как-то связано со мной?

– Не знаю.

– Люда!

– Наверняка не знаю, – поправила она саму себя. – Вероятно. Мне надо еще кое-что проверить.

Я кивнул на ларек. Люда любила крем-брюле, а я обожал шоколадное; люблю его до сих пор, кстати. Покупать здесь мороженое стало нашим ритуалом, но она всегда требовала, чтобы мы платили по очереди. Уж не знаю, что это за дурацкая щепетильность, но вот так.

– Будешь?!

– Да, давай. – Она полезла за кошельком. – Сейчас.

– Забей! – Я бодро махнул рукой.

– Моя очередь. Подожди.

– Слушай! – выпалил я. – Могу же угостить свою девушк…

И осекся. Наверное, даже сам удивился. Она быстро глянула на меня, в глазах застыла лукавинка, но к щекам прилила кровь. И опять эта дурацкая линия до ямочки под губами.

– Что ты хотел сказать? – Ее голос сделался ниже, чем обычно.

– Своего друга, – поправился я, запинаясь. – Угостить мороженым.

– Нет, ты правда безнадежен. – Она вздохнула. И засмеялась.

Мы шли по тропинке, уводящей в глубину Кузьминского парка, и ели мороженое. А вокруг стоял невыразимой красоты и наполненности майский день. Со всеми запахами, жужжанием в траве и птичьими перепалками – вряд ли такое возможно только в детстве, но во всех прекрасных весенних днях, которые еще выпадут на мою долю, присутствовал тайный отсвет этого. Даже когда мне почти удастся забыть свою первую любовь.

– А они… Ну, эти… – Я развел руками. – Есть сейчас рядом?

– Нет, всё нормально.

– Ну, а кто-то в школе? – фантазировал я. – Кудря?

Люда рассмеялась.

– Уж только не Кудря.

Тогда я и спросил про сердце, насквозь пропитанное ядом.

– Да никакое она не зло, – возразила Люда. – Она просто перепуганная вредная девчонка.

– Перепуганная? – Меня удивила подобная оценка.

– Конечно. – Люда передернула плечами, как будто это дело очевидное. – От страха она может сделать очень плохой выбор, в этом ты прав. А может, ей еще повезет… Но если нет, то даже не поймет, насколько несчастна. Перспективки те еще.

Я задумался, потом хмыкнул:

– Ты так говоришь, как будто тебе жаль ее.

– Конечно, жаль! – Люда пожала плечами. – У нее нет друзей. Ни одного настоящего друга.

– А у нас? – чуть горячее, чем следовало, спросил я. И снова почувствовал какое-то наваждение, которое увлекало меня всё дальше, нежное и огромное.

– А у нас есть, – просто сказала Люда. Остановилась, подняла на меня взгляд чуть неловко и произнесла: – Хорошо, что мы появились в жизни друг у дружки.

Так вот и случился наш первый поцелуй. Но об этом я уже писал.

7

наши дни

Я стоял на перекрестке и ждал, когда почувствую, услышу внутри себя того из Стражей, кто отдаст дурную кровь. На мне был спортивный костюм – всего лишь маскировка, хитрый же. Привет, соседи! Я всего лишь вышел на утреннюю пробежку, слежу за формой, так сказать. И совершенно не в курсе, чем это моя скромная персона привлекла такое количество птиц. Правда, это очень хорошо, соседи, что вы не видите, сколько их здесь, ворон Кузьминского парка. А я вам тут помочь не могу, сам не знаю, кто из них где. На той стороне время другое и все черно-белое. К тому, что никто из спортсменов-соседей, окажись они рядом на своей пробежке, даже не заметит, что я отсутствовал.

Восход приближался. Давно Кузьминский парк не видел подобных птичьих стай, чтоб они могли закрыть небо. Они выбирали, но и я тоже. Чем-то, что существовало в нас и вне нас, о чем забыл или во что больше не верил и что в старом, тридцатилетней давности сочинении Кудри только и должно было быть зорким.

А еще я успел улыбнуться, мне становилось легко, всё легче с каждым мгновением, словно сейчас взлечу. Вот и пришел срок тревожного чемоданчика, тот самый крайний случай, когда пришлось, как выразилась Люда Штейнберг, порвать эту «похабницу».

А время обходных путей закончилось.

И я теперь прекрасно помнил, о чем мы говорили в тот день, треть века назад. И что мы сделали осенью.

8

1989 год. Лето

Примерно через пару недель Люда на все летние каникулы уехала к своей бабушке на берег Каспийского моря. Меня же ждал «Артек» – лучший пионерлагерь в Крыму и почти ежедневная переписка с моей первой любовью. В «Артек» я, конечно же, попал по блату, а не потому, что оказался в авангарде юных строителей коммунизма. В тот момент его никто уже не строил – всё на бешеных парах катилось к тому, чтобы накрыться медным тазом.

– Будешь себя хорошо вести в лагере, снова вернемся к обсуждению, – сказала мне мама на прощание.

Хе, «обсуждение» – это такой принятый в нашей семейке эвфемизм типа папиной зарплаты. Я клянчил и ныл, меня не слушали, закатывали глаза и хватались за голову, насмехались, а иногда орали.

Просил-то я у них собаку. Всё как в классическом советском мультике «Малыш и Карлсон». Продолжалось «обсуждение» довольно долго, пару лет точно, и безрезультатно, пока я и сам не то чтобы остыл к этой идее, но смирился, что этого не будет никогда. Не будет у меня овчарки или хаски, своего Белого Клыка и приключений в духе «Золотой лихорадки», не будет даже кого-то менее крупного и подходящего для московской квартиры – забавной таксы, компактного бульдога или фокстерьера, джентльмена Монморанси из «Трое в лодке, не считая собаки». Поэтому как же удивило меня письмо отца, единственное написанное им в «Артек». В нем в числе прочего говорилось, как они с мамой всё обсудили (опять «обсуждение») и пришли к выводу: мне настолько хочется собаку, что я даже заболел. Нет, вы представляете? Умора просто, насколько же они меня мало знают, эти мои любимые предки! Но в следующее мгновение у меня запершило в горле, я почти уже знал, что будет дальше.

Отец писал: «А ты молодец! Находчивый хитрец, меня ты, конечно, не провел, но время, чтобы сказать о наших новых соседях-собакозаводчиках, выбрал правильно. Получилось, как в одном из моих мистических рассказов, так сказать, информация из измененного состояния сознания (а высокую температуру, безусловно, стоит отнести к таким), вести из темной зоны».

Нельзя сказать, что у меня задрожали руки, но где-то близко к этому. Отец, конечно, помешан на собственной персоне, только дело не в этом. Его рассказы здесь ни при чем, я их и не читал, но в каком-то странном, да что там, жутковатом смысле, сам того не желая, он оказался прав. Там было еще несколько слов: «Не обязательно было так поступать по отношению к нашей маме, ты ведь понимаешь, что это нечестно. Поэтому пусть это будет нашей маленькой тайной. Но повторюсь – ты молодец. Ответь мне лишь одно, мой маленький хитрец: откуда ты узнал, как зовут наших новых соседей? Ведь они только переехали, чуть ли не в тот день, когда ты заболел, да и поселились в паре кварталов от нас. Может, тебе стоит начать помогать писать мне мистические или, в твоем случае, детективные рассказы?»

Отец пририсовал улыбающуюся рожицу, видимо предвосхитив надвигающийся век эмодзи. Он, кстати, позже занялся мобильной связью по случаю, и оказалось, что его золотая жила – вовсе не литература. А в письме оставалось еще одно предложение: «Ответь мне, мой дорогой, откуда ты узнал, что их фамилия Григоровы?»

Я отложил листок и тупо смотрел перед собой. Мне и вправду сделалось не по себе: «…Так сказать, информация… Вести из темной зоны». Точнее, с другой стороны перекрестка.

* * *

Забегая чуть вперед, отмечу, что к осени мои любимые предки хотели собаку даже больше меня. И пока я торчал в Крыму, любовался самым синим морем, пионерскими кострами и звездопадами в начале августа, умудрились подружиться с Григоровыми. По-соседски. Мне же выпала довольно странная задача: попытаться отговорить семейку от домашнего питомца и не выглядеть при этом взбалмошным мальчиком, у которого шарики окончательно заехали за ролики. В общем, дурдом какой-то.

* * *

В «Артеке» у нас сложилась неплохая компания: мальчики и девочки, новые дружбы и симпатии, чего там скрывать – время проводили весело. Особенно после отбоя. Понятно, что детские страшилки, рассказанные в темноте, – дело святое (тогда хитом была история про Белую женщину, которая бродит по ночам тут, за окнами, и уводит за руку к себе, где над каменным столом парят дети, из которых она постепенно пьет жизнь; и, если в такую ночь, как эта, Белая женщина протянет вам руку, вы уже не сможете в ответ не дать свою), но о Совершенных я помалкивал.

Иногда казалось, что вся эта история существовала где-то в параллельной реальности, ну, или, на худой конец, в дурном кино. Гораздо дальше, чем Белая женщина. Я помнил напутствие Люды: чем меньше мы о них думаем, пишем или говорим, тем лучше защищены. В том смысле, что упоминать их в наших письмах вообще не стоит, ну, если только в самом крайнем случае и с соблюдением всех обходных путей. Тем более по лагерю полз упорный слух о якобы специальном поручении вожатым читать все письма. Для детей, рожденных в СССР, конспирология была любимой игрушкой. Примерно с неделю я убеждал себя, что странное письмо отца все-таки не крайний случай. Потом сообщил о нем Люде, прекрасно понимая, что опоздал, и ответное письмо из Махачкалы уже не успеет дойти до конца смены. Собственно говоря, я и не рассчитывал на обратное письмо, полагая, что все подробности обсудим уже при скорой встрече. Просто поделился информацией, вдруг это важно, и всё помнил про обходные пути. Однако ответ не заставил себя ждать. Телеграмму мне вручила вожатая, срочную, и у меня отвисла челюсть – сколько же Люде пришлось заплатить за это послание!

Я очень рада, что всё хорошо тчк Песню Артек знаю тоже тчк Прекрасные каникулы это море солнце песок тчк Его пока не видела тчк Имя исполнителя запомню конечно тчк Он очень классный тчк У тебя есть записи впрс знк Кто ищет тот найдет тчк Скучаю тчк Но для тебя сейчас время когда надо много есть тчк

Я захлопал глазами. В «Артеке», как и на всем Южном берегу Крыма, нет песка.

– Смотри, Колесо, тебе какую-то белиберду прислали! – заявила вожатая. Моей растерянности она не заметила. – Что за песня-то, «Спокойной ночи, родной „Артек“», что ли? А эта Люда Штейнберг – твоя девушка? Она у тебя умственно отсталая или просто беспокоится, чтобы ты хорошо кушал?

– Читать было необязательно, – хмуро пробурчал я.

– Ну и ладно, – дружелюбно, как ни в чем не бывало, согласилась вожатая. – Ты такой смешной, Колесо, жаль, что еще такой маленький.

Это она меня так дразнила, подначивала; вообще-то она была ничего. Я тут же смутился, но всё это было неважно. Я только изображал хмурость и смущение. Может, мы с Людой немножко и параноики и никаких инфотаможенных застав Совершенных на самом деле не существует, но передо мной лежали обходные пути, тайный груз, который только что нелегально пересек границу.

Это был наш с Людой простенький шифр «3 × 3», так мы с ней договорились. Имело смысл только первое слово, а три следующих действительно являлись полнейшей белибердой. Знаки препинания не считались. И чтобы не запутаться, мы решили, что все наши смысловые предложения тоже будут состоять всего из трех слов. За время нашей летней разлуки и активной переписки шифром мы не воспользовались ни разу, всё больше сообщая друг дружке про всякие веселые истории и, подспудно, о наших пока неустоявшихся или еще неосознанных детских чувствах. И тут на тебе – телеграмма, да еще срочная. Все-таки мобильная связь, которой позже занялся мой отец, неудавшийся писатель, а потом и смартфоны кардинально изменили нашу жизнь. Не знаю, стало ли от этого лучше. А в тот давно отцветший августовский вечер перед концом смены и отъездом в Москву я положил перед собой телеграмму и добросовестно вычеркнул по три слова. Вздохнул, потому что ее слово «скучаю» тоже пришлось зачеркнуть. Конечно, увидеть меня за этим сомнительным занятием было некому, как и того, что я снова уставился в пустоту. Я сообщил Люде о Григорове, которого извлек из своих гриппозных кошмаров, и вот теперь он появился на самом деле. «Может такое быть совпадением? Как думаешь, может, случайно услышал где-то, а сам забыл – имя-то необычное для наших широт?! Просто ты говорила, что это может быть связано со мной… Я прекрасно помню, о чем мы говорили в тот день, прежде всего потому, что в тот день мы впервые поцеловались…» (Написал, даже покраснел, хотел зачеркнуть, но не стал этого делать, а потом, закончив письмо, быстро запечатал конверт, чтобы уже не передумать.) Я попытался, чтобы мой тон был беззаботным, как и во всех предыдущих письмах, но вышло так, что мне не то чтобы страшно, но как-то немного не по себе.

Отредактированная, с вычеркнутыми лишними словами, телеграмма Люды лежала передо мной. Я уже изучил характер своей подруги, она была прямая и странным образом очень смелая – зря пугать бы меня не стала, но и церемониться особо тоже; сообщила все как есть. И все-таки ее ответ меня обескуражил.

Я очень рада что всё хорошо. Песню Атрек знаю тоже. Прекрасные каникулы это море солнце песок. Его пока не видела. Имя исполнителя запомню конечно. Он очень классный. У тебя есть записи? Кто ищет тот найдет. Скучаю. Но для тебя сейчас время когда надо много есть.

Я даже перепроверил, а потом расставил все точки. Холодком повеяло от этого листка бумажки. Получилось вот что: «Я всё знаю. Это его имя. Он тебя ищет. Но время есть».

Словно в ознобе, я передернул плечами и уставился в пустоту. Холодный ветерок из Темной зоны, с другой стороны перекрестка, пощекотал мне затылок.

9

– Мало того, что фамилия Григоров, так еще и зовут его Леопольд, – возбужденно говорил я. – Нет, ты представляешь – Леопольд Григоров!

Люда кивнула.

– Я так тебя понял, что им лучше не высовываться, а у него… Это как анекдот про Штирлица, за которым волочился парашют.

Она нахмурилась.

– Ты чего, этот анекдот не знаешь? – удивился я. – В день Советской армии пьяный Штирлиц шел по центру Берлина, орал «Интернационал», и за ним волочился парашют. Голос Копеляна за кадром: «Советский разведчик еще никогда не был так близок к провалу».

– Ясно.

– Это я к тому, что с таким вызывающе странным именем… – Я развел руками и вздохнул; мой анекдот, который, наверное, знали все советские дети, не произвел на нее никакого впечатления. – Проще было бы на лбу приклеить бумажку с надписью: «Я вампир».

– Именно этого он и не сделал.

– А-а-а?

– Маскировка, – пояснила Люда. – Обратная мимикрия. Помнишь, я тебе говорила, что они бросаются в глаза?

– В смысле? – Я вдруг немного покраснел. – Красивые, что ли?!

Она усмехнулась.

– Ну-у, человеческая красота – вещь дискуссионная, – заметила мягко. – Но, в общем, да, красивые. Яркие скорее. Только они не люди.

Я мрачно кивнул, посмотрел на нее, и мое сердце опять забилось быстрее.

– Но ты абсолютно прав, – заверила Люда. – Имя редкое для наших широт. Когда имя соответствует внешности, меньше вопросов.

– Пожалуй, – согласился я.

Конечно, мое праведное негодование имело основания, но возбужден я был не поэтому, точнее, не только поэтому. Мы сидели в чуланчике под лестницей (где я сейчас дописываю завершающую часть моего рассказа), а парой минут ранее впервые встретились после летних каникул на улице возле ее дома. И у меня дух перехватило, когда я ее увидел. Сказать, что она похорошела, – ничего не сказать. Последний день августа выдался солнечным, но насквозь пропитанным запахами осени. На Люде было простое белое платьице, которое контрастировало с очень сильным загаром; возможно, именно из-за этого загара стало видно, как она изменилась. Выросла, и не только ростом. В ее серо-зеленых глазах появилось что-то новое, непривычное, словно она стала старше – эти золотистые искорки… И при этом осталась прежней. Я не знал, как объяснить себе подобное, и с трудом справлялся со смущением. Она это уловила и рассмеялась, и почти всё встало на свои места.

– Идем. – Она указала глазами на свой дом. – Надо поговорить. В безопасном месте.

– В твою… Маленькую Махачкалу? – спросил я.

– Да. Потом гулять.

Она повернулась и пошла вперед. И очень хорошо, хоть не заметила, как я с трудом проглотил ком, подступивший к горлу. Черт, ведь фантазировал, какой будет наша встреча после долгой летней разлуки; думал заявиться с цветочками, но постеснялся, заготовил высокопарную речь, но чуть не проглотил язык. Всё оказалось проще и восхитительней. Я посмотрел ей вслед и вспомнил, как вожатая в «Артеке» обозвала меня «мелким». Люда не просто превратилась в красотку – кому интересны пустые красотки типа Кудри, – она стала красавицей. Кстати, уже на следующий день, первого сентября, подобный шок будет ждать всю школу. Кудря это заметит и сперва не подаст виду, что задета, но совсем скоро ее мстительность разыграется на полную катушку.

А в тот последний день лета – вероятно, лучшего в нашем с Людой детстве, которое совсем скоро закончится, – мы заперлись в чуланчике, во всех смыслах безопасном месте, и разговаривали. Наверное, о жутких вещах, что нас ждут впереди, когда начнется листопад. Только это не вся правда: мы ловили взгляды друг друга и смущались, а меня порой больше наших новых соседей пугала вот эта метаморфоза, случившаяся с моей подругой; да-да, я испытывал восторг и страх рядом с ней, словно мы оказались в разных возрастах, и мне нужно было время, чтобы пообвыкнуться, притереться к новой реальности и постараться общаться по-прежнему.

– Но зачем им щенками-то торговать? Ты так говоришь, будто они знают, что я мечтал о собаке, и поэтому прикинулись собакозаводчиками.

– А ты бы хотел, чтобы они продолжали резать черных куриц?

– Курица-то тут…

– Ну подумай сам: как легче всего втереться в доверие в большом городе?

– Много способов, – выпалил я, чтобы скрыть эту неловкость. – Например, просто подружиться с моими родителями, что они и сделали.

– Верно, – согласилась Люда. – Но просто подружиться – этого мало. Им нужно стать… Чтобы они были как бы необходимы. Понимаешь?

– Не совсем.

– Вспомни, я тебе рассказывала, как они успешно прикидывались целителями нетрадиционной медицины. – Опять эти золотистые искорки в серых глазах. – И даже кому-то сумели помочь. В определенный момент им необходимо, чтобы их пригласили, сами позвали в дом, понимаешь? Без этого вампир не сможет войти. И пригласили как бы всем сердцем! То есть «можно я заскочу к вам завтра на чашку кофе?» тут не сработает.

Я понял, что она имеет в виду, но всё равно вопросы оставались.

– Торгуют надеждой? – нахмурился я.

– Продают необходимое, – просто сказала Люда. – Каждому свое. Тебе вот собаку. При этом считают сделку честной: каждый что-то платит за возможность испытать… любовь. Или сохранить то, что любишь.

– Чего?!

– Ага. Они так считают. У них вообще очень многое построено на любви и крутится вокруг нее. Крайне нудная и опасная штука.

– Ну-у… Ты даешь! – Я вытаращил глаза.

– Нет, я так не считаю. Они – паразиты. Сами не в состоянии… Короче, эксплуатируют только верхний слой чувств. Любовь – смерть, понимаешь?

– Не-а.

– Мы – подростки, должен понять.

Теперь я уставился на нее в изумлении, которое быстро трансформировалось в какое-то радостное восхищение, она не переставала меня удивлять.

– И да, полагаю, они в курсе твоего желания завести собаку, – добавила Люда. – Давно готовились.

– Насколько давно?

– Не знаю. Давно. Вероятно, раньше, чем мы познакомились.

Я вскинул на нее взгляд.

– Выходит, если бы не ты, то…

– Ничего не выходит. Просто так случилось. Это не важно. Нам придется приготовить дурную кровь. Оказаться по другую сторону перекрестка. Вот что будет важно, и уже совсем скоро.

– Это… Где я думал, что крыша поехала? – Моя шутка прозвучала довольно кисло.

– Где падали черные листья, – произнесла Люда ровно и, наверное, даже немного жестко. – В тот раз ты был там совсем недолго, лишь заглянул. Там всё другое. Совсем. Скоро сам увидишь. Но на тебя это место действует даже сильнее, чем на меня, а вот лучше это или опасней, боюсь сказать. Может, и лучше. Они искали тебя оттуда. Думаю, то, что ты видел в зеркале у себя дома, – часть этого поиска.

Я вспомнил какой кошмар испытал тогда в своей пустой квартире. Послушал, как затихают шаги на лестнице, и почему-то шепотом спросил:

– Как может отражаться то, чего нет на самом деле?

– А он и не отражался. – Люда пожала плечами, потом пристально посмотрела на меня. – Он был там, внутри. С другой стороны.

– Ты опять меня пугаешь.

– Вовсе нет. Это как окошко, понимаешь?

Я молча обдумал услышанное, попытался встряхнуться, но лишь болезненно поморщился.

– Он был сперва как будто…

– Слеп?

– Ну вроде. Задумчив, скорее. Ну не совсем, не знаю, как объяснить: как будто он так мог простоять вечность, а я его разбудил. Причем, понимаешь… Разбудил своим вниманием.

– Именно так! Скорее всего, тогда он впервые увидел тебя. В этом моя вина.

– Почему?

– Обиделась, помнишь? Надо было остановить тебя. Растолковать всё любым способом.

Следующим моим воспоминанием стало то, как я улепетывал от нее на велосипеде; от этого сделалось совсем кисло, и я виновато посмотрел на нее. Но она лишь отмахнулась.

– Ладно, проехали. Есть и хорошие новости. Мы ведь говорили, что они не всесильны, многое не смогли скрыть – листопад, например, и что ищут тебя. И теперь и мы о них кое-что знаем, об их планах. Может, вообще отлично, что так вышло.

– Вообще-то странно считать хорошей новостью, что тебя ищет вампир. – Мне удалось наконец улыбнуться. – Выходит, зеркала могут быть опасны?

– Слушай, что угодно может быть опасным.

– Легко говорить, когда это «что угодно» не находится у тебя дома.

– Нет, не так. Это не у тебя дома.

– Люда, я не понимаю…

– Ну, не совсем так. – Она нахмурилась, будто вынужденная поделиться давним и не совсем приятным воспоминанием. – Бабушка, правда, говорила, что, когда она была маленькой, некоторые зеркала даже проверяли при помощи специального обряда.

– Вот видишь!

– Не волнуйся, сейчас большинство зеркал спит. Они – лишь часть, сами по себе… Короче, чтобы стать окошком на другую сторону, должно очень много всего совпасть. Например, дом с плохой историей или построенный на плохом месте, или бабушка-знахарка, или чтобы Григоров искал особенного мальчика. Очень особенного.

Я сглотнул, у меня боязливо дернулась щека, но одновременно и краска начала приливать к лицу. Умела она обрушить на меня Вселенную, моя подруга. С одной стороны, было чрезвычайно лестно, что она назвала меня «особенным мальчиком», – даже в невезении я вот как бы такой, – с другой, учитывая обстоятельства, я бы с удовольствием предпочел оставаться самым что ни на есть обычным. Но, черт побери, всё равно я успел густо покраснеть, потому что какая-то тупая гордыня немножко подразнила меня. А потом я посмотрел на Люду и снова подумал, какая же она стала красивая. И понял, что у меня в голове роится очень много мыслей, расталкивая друг дружку, пока на поверхность не всплыла главная.

– Почему я?

– Не знаю, – быстро ответила Люда.

Все ее истории, которые воспринимались как жуткая сказка, сейчас начали оживать и кружились в моей голове подобно назойливым мухам.

– Что, у меня кровь какая-то особенная?

Она мотнула головой, потом тяжело вздохнула.

– Я правда не знаю. Не разбираюсь в сортах крови. – Посмотрела на меня как-то исподлобья, будто я ее обвинил чуть ли не в нацизме или фашизме, и тут же улыбнулась. – Но, наверное, не потому, что тебя жрут комары, а твоих предков нет. Хотя, может, и поэтому.

– Тебе смешно…

– Не смешно. Только пригорюнившись – делу не помочь.

Я подумал, что зря жаловался ей на комаров, а потом подумал, что это какая-то идиотская мысль. А Люда сказала:

– Ты меня не дослушал. Не знаю почему, но знаю – для чего. – Она интонировала последние слова и сделала паузу, видимо, чтобы до меня дошло. – Им надо расширить свой клан. Ты для них как бы сверхценность, почти свой. Думаю, ответы могут ждать на другой стороне.

Я невольно захлопал глазами.

– В каком смысле «свой»?

– Это молодая семья, я ведь тебе рассказывала. Находятся всегда в поиске. Свой.

На лестнице опять послышались шаги, потом хлопнула дверь. Учитывая, что наверху всего одна квартира, их (две другие располагались на первом этаже), у Мутер сегодня оживленно.

– Значит… – До меня вдруг начало доходить. – Я должен стать таким, как они?

Люда осторожно кивнула.

– А… остальные? А ты?!

– Еда. Как для комаров.

Она это так небрежно произнесла, что мне сделалось еще страшнее, взгляд скользнул по дверце чуланчика: возможно, просто показалось, что в нижнем проеме только что мелькнула и замерла тень, что кто-то весьма заинтересованный припал ухом к двери, застыл и теперь напряженно вслушивается; возможно, я бы даже смог услышать, как он быстро облизнулся в своей темноте. Словом, мне понадобилось время, чтобы взять себя в руки и указать на открытку с раздевающейся японкой.

– И это перышко?..

– Будет защищать тебя и поможет распознать их. Но не спасет от прямого нападения вампира. Поэтому нужна дурная кровь.

– Люда…

– Чего?

– Но я не хочу быть для них своим.

– Конечно, не хочешь! Я тоже не хочу, – горячо произнесла она и сжала мне руку.

От ее голоса, видимо, от интонаций какой-то жар прошелся по телу и застрял внизу живота. Я спросил:

– И давно ты знаешь?

– Начала догадываться давно. А когда перо указало на тебя, стала почти уверена. И как ты смог перетащить меня… Если б ты сразу назвал имя.

– Сам не знал. Думал, грипп.

– Да. Потом мы с бабушкой кое-что проверили, а когда пришло твое письмо, всё встало на свои места.

– Люда…

– Чего? – произнесла она тихо.

– Можно я тебя поцелую?

– Ну наконец-то, а то я уж думала, мне самой…

Я не дал ей договорить. Это был мой первый мужской поцелуй, когда больше не было мокро, и плевать, что неуклюже и без опыта, слишком горячо, и, если так пойдет и дальше, это чревато телесными повреждениями. Но тогда стало впервые ясно, для чего люди вообще целуются. Мы готовы были не отлипать друг от друга до скончания вечности, ну, или, по крайней мере, пока вампиры не разлучат нас, но и у нее, и у меня повысилась температура тела, и Люда испуганно отстранилась. Зрачки ее расширились, а глаза стали влажнее, чем обычно, пока она испуганно смотрела на меня, потом сама притянула меня, поцеловала еще сильнее и тут же сказала:

– Пошли гулять! Сегодня последний день лета.

10

Нельзя сказать, что я превратился в шпиона Ван Хельсинга, но несколько следующих дней напоминал себе сумасшедшего мальчика, который при помощи странного устройства – переливающейся открытки, прибывшей из Японии, и птичьего пера, прибывшего из Кузьминского парка, пытается установить ведомые ему одному взаимосвязи в природе. Правда, делал я это скрытно, чтобы не попасть на язык подозрительной Кудре и всё более деградировавшему при ней Филе.

То, что «Колесо гуляет с чокнутой» – так у нас на районе назывались подростковые романы, – совсем скоро сделалось секретом Полишинеля. Как и то, что чокнутая изменилась и стала «афигительной» (именно так – «афигительной» – Люде написал в записке один мальчик, и я разрывался между желанием пожать ему руку и набить морду). Обе новости про нас задели Кудрю за живое, но пока она присматривалась, и мы расслабились, ведь верно же, у нас нашлись проблемы посерьезнее. Мои опыты с пером не приносили результатов: Совершенных вокруг не наблюдалось, и если вычеркнуть эти истории из головы, то жизнь вернулась в прежнее русло. Мы росли, взрослели, мир был прекрасен, но не становился к нам добрее и без всяких вампиров. Тем более что я оказался тугодумом, причем в классической версии. Лишь через несколько дней после нашей с Людой встречи я догадался, как смогу избежать ловушки, расставленной вампиром, если таковая существует. Легко! А я действительно болван, не нашелся тогда с правильными словами, когда мы беседовали в чуланчике, а сейчас дошло – как до жирафа. Мне достаточно просто не покупать собаку у Григорова. И всё! И что бы он там ни задумал, в особых приглашениях отпадет необходимость. Опередить его, купить щенка у любого другого человека и где угодно.

– Хоть на «Птичке»! – триумфально заявил я Люде.

– Где?

– На Птичьем рынке.

Она посмотрела на меня с сожалением.

– Боюсь, что уже не сможешь.

– С чего это?!

– Уж они-то постараются.

– Так я об этом и говорю! Я их просто опережу, предки практически согласились на собаку, а свои личные деньги у меня есть. Явлюсь со щенком, и всех делов.

Люда покачала головой, почему-то глядя в пол.

– Погубишь только невинную душу.

– В смысле?

– Я не знаю, как это произойдет. Щенок неизлечимо заболеет, или его собьет машина, или еще что-то. Вот на это они как еще горазды. И тебе в утешение преподнесут нового щенка от Григоровых в самый разгар листопада.

Я снова захлопал глазами. Мне уже становилось стыдно за это мимическое действо городского тупицы и за то, что она про него знает. Но, черт, выходило логично, и не возразишь, пока не проверишь.

– Ну хорошо, – в сердцах бросил я, вздохнул. – А если, к примеру, я вообще откажусь от собаки?! Это нелегко, когда почти дожал предков… – Мне действительно стало очень обидно, но я твердо продолжил: – Не стану ее заводить! Хотя бы в этом году… Вот.

– Уже не получится. Уклониться не удастся.

– Почему?

– По той же причине. Вампир вцепился мертвой хваткой и теперь не отпустит. Зря они тебя столько искали? Он подправляет, изменяет твою жизнь маленькими кусочками, понемногу, так, что ты и сам не знаешь, считая всё своими собственными решениями.

– У нас что, нет собственной воли? – запротестовал я.

– Конечно есть. Всегда! И мы должны применять ее там, где мы сильнее, а они не ожидают. На своей стороне шахматной доски. Знаешь, как это – мяч на вашей стороне поля?

– Знаю, конечно, – обронил я. Все-таки что-то не сходилось. – Ты так говоришь, что если б не это, если б мне взбрело в голову, например, коллекционировать марки…

– Всё верно, тогда бы в твоей жизни появился добрый филателист.

Я вытаращился на нее: пришлось приложить усилия, чтобы снова не выглядеть увальнем и не захлопать идиотскими глазами. Я справился и даже ухмыльнулся:

– Звучит как маньяк.

– Так и есть, – заявила она серьезно. – Пойми же ты наконец: собаки, целители, филателисты, черные курицы – просто маски, легенды. Их цель – ты! Твои предки уже обработаны – очень мягко, но с крючка не сорвутся.

– Ты имеешь в виду, что они сами вручат мне собаку именно от Григоровых, даже если я буду против?

– Хочешь проверить? Именно так они и поступят. Не удастся уклониться. Надо делать то, что мы можем. И вот когда мы приготовим дурную кровь, мяч окажется на нашей стороне.

Я кивнул, потом повторил за ней:

– Делать что можем… Люд, может, нам стоит сказать кому-нибудь?

– Кому? Про вампиров?! Лидии Ермиловне, Кудре?! Кому мы можем рассказать, чтобы нас не отправили в дурку? Даже ты мне не поверил спустя почти полгода.

– Нет… Я вроде… Ну… И раньше верил. А может, нам поговорить с родителями?

– Ну я твоих-то предков не знаю, но, судя по твоим рассказам, – она усмехнулась, – не вариант! Скажут, попал под плохое влияние. Со всеми вытекающими… Чокнутая девчонка-изгой. Еще и психиатров вызовут.

– Чего?

– Ты такой милый, когда смущаешься! – произнесла она это довольно весело, и вот что удивительно, таким же тоном, как спустя тридцать лет со мной будет разговаривать непреклонная Мэри (какое широкое поле для спекуляций в духе того, что Люда оставила импринт в моем сердце, и все последующие женщины, в том числе и выбранная спутница жизни, будут сверяться с этим первоначальным образом), потом она взяла меня за руку и объяснила: – Я пыталась поговорить с Мутер. Вообще-то мы друзья. Правда. Знаешь, что она мне ответила? «Твоя бабушка всегда была очень эксцентричной. Постарайся не повторить ее ошибок – испортишь себе жизнь».

– Ей, что ли, не передались бабушкины способности? – Не знаю, зачем я это спросил.

– Вроде бы нет. Уроды и гении в семье – через поколение.

Я улыбнулся, снова покивал и снова повторил:

– Делать что можем… Сколько у нас времени?

– Месяц. Может быть, уже меньше.

Мне вдруг пришла в голову странная мысль.

– Ты рассказывала, что у них всё построено на примитивно понимаемой любви?

Она отвернулась, отрицательно тряхнула головой.

– Я такого не говорила. И вообще такого не бывает! – Ее глаза вдруг сверкнули. – Понимание тут совсем ни при чем.

Я смутился под напором, не нашелся с ответом, тем более что нечто подобное она всё же говорила, и пробормотал:

– Ну… менее глубокой.

– Так правда не бывает. Это неверно. Думаю, любовь лауреата Нобелевской премии ничем не отличается от любви кого-то из самой глухой деревни. Уж глубиной-то точно.

– Ну, страдания-то более тонких личностей…

– Э-э-э, это уже страдания! – отмахнулась она. – Это имеет отношение исключительно к личности самого страдающего, и только. Но у Совершенных… Я тебе говорила про другое: эксплуатацию самого верхнего и внешне самого эффектного слоя.

– Вечная любовь с первого взгляда до гробовой доски, что ли? – Ничего умнее, чем изображать из себя циника, мне в голову не пришло. И хотя перспектива вечной любви выглядела действительно пугающе, мысль моя была другая, странная, даже тревожная, только я не знал, на какой кобыле подъехать.

– Ага, и даже дальше. Сентиментальная чувственность, любовь – смерть, культ девственницы – они не могут отказать кое в чем… Они не могут отказать в требовании крови, да много в чем не могут, жертвы там, но… – Она вдруг начала краснеть, словно поняла, что увлеклась. – К тебе это не относится.

«Еще как относится», – подумал я. Она меня не понимала, а у меня не хватило смелости ей сказать. Я-то был точно уверен, что по уши влюбился. В нее. Это я уже понял некоторое время назад. Только как о таком скажешь? А она не спрашивала, даже когда мы целовались. А еще я боялся, что она не испытывает ко мне таких же чувств: просто должен же быть у девушки парень, и с кем проводить время, и с кем целоваться. Наконец я решился, нашел ту самую кобылу: надо прямо спросить о том, что меня волнует, не про чувства, а в практическом смысле, а дальше будь что будет.

– Люда, мне надо сказать кое-что важное.

– Правда?

– Да, – твердо произнес я, только мощности моего храброго импульса хватило на половину следующей фразы.

– Ну говори. – Она медленно кивнула.

– А если люди влюблены… – И тут мои слова превратились в камни, которые застряли в горле и не давали говорить. Господи, я это произнес! Запнулся, чуть не умерев со страху, и тут же сделал вид, что вопрос мой носит чисто академический характер. – Делает ли их это более уязвимыми для Совершенных?

Она выдохнула и тут же посмотрела на меня с веселым интересом.

– А ты, что ли, влюблен? Почему спрашиваешь?

– Я… Ну. – И мой рот заклеился.

Она хмыкнула. Посмотрела в сторону. Сказала:

– Я не знаю.

– Что? – Я испугался, будто бы прозвучавшее могло быть формой отказа.

– Это ответ на твой вопрос. Мутер говорит, что влюбленные люди всегда уязвимы. И еще говорит, чтобы мы с бабушкой не выдумывали и что чудовищ не существует. И что единственные настоящие чудовища – это люди. Поэтому она не любит никого из своих хахалей.

У меня, наверное, закружилась голова: ничего себе признания… И тогда я сказал, понимая, что мне, скорее всего, конец:

– Да.

– Что «да»?

– Это ответ на твой вопрос. – Я скопировал ее интонацию, но вовсе не из-за того, чтобы дразниться, а словно мы сейчас вырабатывали свой язык, общий для двоих. – Влюблен. И очень сильно. В тебя.

Она как будто болезненно вздохнула. Ее голос сделался хриплым и упал на целую октаву ниже, когда она позвала:

– Иди сюда. – Глаза закатились, и Люда подставила губы.

А я шагнул в головокружительную бездну, откуда никто уже не возвращается прежним. В следующее мгновение мы целовались. Снова. Как взрослые мужчина и женщина. По-моему, я впервые не стесняясь – а не то чтобы случайно – положил ей руку на грудь; по крайней мере, она впервые ее не убрала. И где-то в паузе между горячими поцелуями она сказала шепотом:

– Я тоже тебя люблю.

11

1989 год. Осень

Первым пропал мальчик из младших классов. Ожегов Антон. В пятницу он просто не вернулся домой после уроков, не объявился за выходные, и к середине следующей недели вся школа оказалась переполненной слухами.

Антон не был хулиганом, не состоял на учете в детской комнате милиции, он был скорее любимый ребенок, ладил с родителями. Поэтому версия, что он просто сбежал из дома, быстро отпала. А я вспомнил, как он разучивал велотрюки на пятачке перед входом в Кузьминский парк (который мы почему-то называли «Кинг-Кросс»), и я даже как-то подсказал ему, как правильно делать. Славный мальчуган в подвернутых джинсах и белой футболке, кучерявый, вежливый и упрямый, все колени разбиты, но он всё равно продолжал оттачивать технику. И вот теперь Антон пропал, как сквозь землю провалился. Точнее, я догадывался, куда он мог провалиться.

Проблема еще заключалась в том, что у Люды тяжело заболела бабушка, и они с Мутер отправились в Махачкалу на самолете. А тучки в школе сгущались. Основным поставщиком сплетен с подачи Кудри оказался Филя. И чего там только не было: от бандюг – про которых писали все тогдашние газеты, – вербующих юных рэкетиров, до сектантов, от ловцов детей для старых педофилов до маньяка, который бродит вокруг школы.

– Чего смотришь? – пугал Филя малышню. – Там, на улице, ходит убийца, и скоро он придет за тобой.

За небольшую мзду Филя обещал за ними присмотреть. Стало ясно, что никакие уговоры на него не действуют и большой драки в самом ближайшем будущем не избежать.

Старшеклассников сняли с занятий и отправили прочесывать Кузьминский парк. Нам откосить от уроков не удалось, хотя я очень хотел найти Антона, полагая, что шанс еще есть. Из нашей параллели взяли только самых ответственных – Кудрю, нескольких рапунцелей и, что совсем уж дурдом, – Филю. Говорят, он носился по лесу между рядами школьников, махал, как мельница, руками и истошно орал: «Антон!» Даже Кудря в конце концов не выдержала и резко заставила его прекратить этот идиотизм. Как сказала бы сейчас моя дочь Лиза, «кринжовый» Филя не понимал, что не так, всё орал и орал, но Кудря строго блюла свой общественный образ. Вряд ли ей было плевать на пропавшего мальчика, но, как только появилась возможность слинять, они так и поступили. В Москве стояло чудесное бабье лето, а в Кузьминках открывались первые кооперативные кафе.

С момента отъезда Люды случилось еще кое-что странное. У Кудри словно немного изменилось поведение, именно что немного. Но она стала вдруг поглядывать на меня, порой прямо глаз не сводила, выражение лица ее при этом было сложно определить. Впервые это стало очевидным, когда я встретил ее в школьном коридоре: она шла мимо и пристально меня рассматривала, как будто мы были прежде незнакомы, она видит меня впервые и я вызвал у нее интерес. Потом она подошла, взяла мою руку, перевернула ладонью к себе и подняла на меня взгляд.

– Переживаешь из-за мальчика, который пропал? – произнесла она с нежностью. – Это хорошо. Я тоже.

Улыбнулась и пошла дальше. Сказать, что у меня отвалилась челюсть, когда я смотрел ей вслед, наверное, было бы перебором, но не особым.

«Придуривается, – подумал я. – Ну или правда переживает. Каждый справляется с шоком как может».

Несколько раз на уроках я ловил на себе ее рассеянный взгляд. Пока не стало ясно, что она на меня прямо вот смотрит. Если б я не знал Кудрю, можно было бы предположить, что она неожиданно влюбилась.

– Какого чёрта?! – Этот внезапный интерес не остался без внимания Фили. – Чего это она на тебя пялится? – спросил он с вызовом.

– Откуда я знаю.

Филя помолчал, потом накинулся на меня:

– Чего, пока чокнутая уехала, решил мою телку склеить?

– Ничего не решил. Филя! Не называй ее чокнутой. Я тебе уже говорил. Она моя девушка. Не Кудря.

Теперь Филя молчал дольше и морщился.

– Может, задумала нас лбами столкнуть? – предположил он наконец.

«О-о-о, какой прогресс! – подумалось мне. – Филя учится складывать вместе несколько мыслей».

– Не знаю, может, и так. Тем более не надо нам сталкиваться. Лбами.

Филя протянул мне руку. Я ее пожал. Он горячо ответил. Не знаю, как тут не расхохотаться. Затем я посмотрел на Филю внимательнее – Кудря использует парня на полную, но ему это нравится. Столкновение с реальностью будет ужасным. С другой стороны, может, я ничего не понимаю, может, Филе просто льстит внимание школьной королевы. И к чему мне лезть в чужие отношения?

– Я поговорю с ней, – пообещал Филя. – Помнишь, как она тогда нас к драке… Вот и поговорю.

– Хорошо, – кивнул я. – И не упоминай про этот разговор, еще больше обозлится.

– Ты прав. – Он снова нахмурился, какое-то время проворачивая мысли, и наконец заключил: – Бабы дуры!

Филя исполнил свое обещание уже через два часа. Я видел, как они ругаются за школой. Кудря была вся красная от гнева. Филя, похоже, защищался. На меня они даже не взглянули.

Только Кудря не перестала пялиться. Задумчиво, рассеянно, иногда даже нежно. И вовсе не пыталась ни о чем со мной поговорить. От этого было особенно не по себе. И какие только мысли не лезли в голову: может, у нее развилось внезапное косоглазие и смотрит она совсем не на меня? Пару раз я пытался перехватить ее взгляд: мол, чего, в чем дело-то?! Она отвечала мне удивлением, если не высокомерием, и тут же отворачивалась. Чертов дурдом набирал обороты.

12

Всё достигло апофеоза в тот вечер, когда мои родители пригласили чету Григоровых (билеты, конечно, достала мама) в театр «Ленком» на рок-оперу «“Юнона” и “Авось”». К тому, что я никогда бы просто так не побежал на междугородний телеграф дозваниваться Люде в Махачкалу. Хотя она мне и оставила необходимые указания на всякие крайние случаи. Так сказать, тревожный чемоданчик. И наверное, я бы справился один, но не в этот раз.

Люда оказалась права: предки действительно сдружились с Григоровыми, прямо не разлей вода стали. Мама была в восторге от утонченного и культурного Леопольда, и, похоже, папаша мой тихо ревновал, но виду не подавал. Хотя и ему эта парочка очень нравилась, особенно «широта их взглядов», уж не знаю, что под этим подразумевалось.

Почти каждый вечер они теперь куда-то ходили вместе, и папаня мой частенько возвращался подшофе. Меня интересовали два вопроса: как они при столь тесном общении умудряются всё обустроить так, чтобы даже случайно не столкнуться со мной, и что Григоровы едят на их многочисленных посиделках? Я как-то подловил отца, когда они вернулись из ресторана «Пекин». Задал вопрос – вроде походя, скроив самую невинную мину.

– Да чтоб ты не сомневался! – пьяновато хмыкнул папаня. – Они хоть все такие изысканные, но трескают за милую душу.

– Ну-у, там же эта еда китайская, такая необычная, – настаивал я.

Это было странно: Люда говорила о голоде Совершенных, что они питаются человеческой энергией, которая, подобно компьютерной программе, закодирована в крови.

– На халяву и уксус сладкий, – отмахнулся отец. Он уже засыпал. И неожиданно добавил: – Ее на самом деле зовут Мириам! Маша – это они так… Чтобы проще.

– Кого? – хрипло спросил я, догадываясь, о чем речь.

Отец меня не слышал.

Ну и дела. Похоже, Григоровы порядком сдвинули крышак моих предков. Но подлинный сюрприз меня ждал впереди.

– Криэйтив импалс, – пробубнил отец, он любил вставлять англицизмы, особенно по пьяни, особенно когда рассуждал о «нездешней красоте» Григоровых. – Я решил! Я буду делать роман о вампирах. Готический роман в современной Москве.

– Чего?! – Я с ужасом вытаращился на него.

Но папаня уже вырубился. Со счастливой улыбкой. Происходил полный трындец, всё на бешеной скорости катилось в тартарары.

Мне бы поговорить с ними, но они и в лучшие дни не воспринимали меня всерьез, а сейчас были похожи на полных зомбаков. Вряд ли они меня услышат.

Утром я проснулся от их ругани. Мама повторяла имя «Мириам», отец – «Леопольд». Я начал успокаиваться: ревнуют и бранятся – привычное дело, значит, не совсем зомбаки. Радость моя оказалась недолгой. К тому моменту, как я вышел завтракать, они успели помириться, даже игриво обнимались, похоже, и вправду решили шире смотреть на вещи, так как выглядели совершенно довольными. В следующую минуту я узнал, что щенки уже родились и они такие лапочки, так что через три, максимум четыре недели будет мне домашний питомец. Как только станет возможным оторвать малыша от мамы. У меня пересохло в горле. Щенка, конечно, выбирать-то мне, но о том, чтобы где-то в другом месте, не может быть и речи.

Вопрос с собачкой решился сам собой.

* * *

Начинался уик-энд. В «Ленком» мои предки, что называется, нафуфырились, разоделись из «Березки», обычно они с этим перебирали, были слишком нарядными, но сейчас умудрились выглядеть элегантно. Хоть в чем-то общение с Григоровыми пошло им на пользу. Но, провожая их, я понял, что эта метаморфоза почему-то не радует. Вообще-то я любил своих родителей, но тогда поймал себя на неприятных мыслях: торговка и писатель-неудачник притворяются теми, кем не являются. Расплата за такое бывает? Скажем, как похмелье? Или я всё усложняю, а главное, чтобы людям нравилось?!

Это был вечер пятницы, и прошла ровно неделя, как пропал Антон Ожегов. На улице зарядил дождь, теперь уже холодный, и гулять не хотелось. Делать мне было нечего, я достал модную приставку Super Nintendo и решил поиграть. Лучше бы книжку почитал, как обещал Люде, – она решила всерьез взяться за мою эрудицию. Тогда бы я не торчал без света, увлеченный тупыми компьютерными звуками. Осень (листопад?) была уже рядом, темнело рано, да еще дождик зарядил по-взрослому, даже молнии пару раз сверкнули.

Я не сразу понял, что услышал. Очень высокий звук. И как-то странно, похоже на радио в чужой квартире, но не совсем. Не знаю, как объяснить: вот бывает периферийное зрение, а тут вроде как периферийный слух. Высокий пронзительный звук, но где-то не здесь, где-то далеко, он перерос в удивительной красоты мелодию. Но ведь не очень далеко, правда? Особенно если смотреть на вещи шире. Я уже всё понял, и страх снова ледяными пальцами надавил мне на копчик и пробежал вверх по спине. Мелодия звучала там, в коридоре, где стояло зеркало. Только я находился в квартире один, и никакого случайно включившегося радио там быть не могло. Я вскочил, как перепуганный ребенок, и заорал:

– Кто здесь?!

Мой вопрос проигнорировали. Оглушительная полая тишина, и где-то с краешка сознания словно автономно существующая мелодия. Она не нарастала, по-прежнему звучала как бы за стеной, только к ней присоединился женский голос, и он пропел: «Дева светла-я-я».

Я коротко выдохнул, глядел, как загипнотизированный, туда, в коридор. Потом сделал шаг, еще один, ноги показались тяжелыми, будто налитыми свинцом. Конечно же, я узнал мелодию – это была ария из оперы «“Юнона” и “Авось”», на моем кассетнике есть полная запись, и я сто раз ее прослушал. Арию из спектакля, на котором прямо сейчас находились мои предки с их очень необычными новыми друзьями. И вот кто-то решил поделиться со мной праздником, порадовать прямой трансляцией.

Не понимаю как, но я уже стоял перед зеркалом. По-моему, по пути я пытался включить свет, утопил выключатель, но ничего не произошло. Что меня, наверное, даже не удивило.

– Выбило пробки, – услышал я свой собственный надтреснутый и почему-то ворчливый голос. – Пробки выбило.

Сюда меня притянуло как магнитом, хотя уместнее сравнение удава с кроликом. Свет-то был, но бледный, размазанный, похожий на лунный, и лился он из зеркала. Как и мелодия, только теперь она казалась намного красивее, пронзительней и мощнее той, что осталась в моем кассетнике.

Я постоял немного, переминаясь с ноги на ногу, и заглянул с краешка в зеркало. И всё внутри меня застыло, словно сделалось каменным. В зеркале не появилось моего отражения, хотя бы просто темного силуэта. Там был кое-кто другой. Я узнал его сразу, хотя мы никогда не встречались прежде. Григоров сидел с закрытыми глазами в притихшем театральном зале и наслаждался музыкой. Которая теперь начала двигаться по кругу – певица без конца повторяла одну и ту же прекрасную партию про «Деву светлую». Во мне вдруг родилась дикая мысль, к счастью, недолгая, что я знаю о существовании Григорова всю жизнь, с рождения, больше сотни лет. На лбу выступил пот, а в сердце застряла глухая тоскливая заноза, но потом я забыл про все проявления физиологии, поглощенный мелодией.

«Вот ведь как: она поет и про мою любовь тоже».

Я улыбнулся, нечаянная радость – пока еще слабый ветерок – начала занимать место глухой занозы.

(меня поманили, позвали)

И вот пришло ощущение удивительной целостности; мир вокруг разрушал эти вечные непроницаемые стены и был готов раскрыть мне свои тайны.

«Они действительно дарят любовь!»

Это было волшебство или колдовство, но кто сказал, что это плохо?

«Невыносимая красота моей возлюбленной, возможность слиться с ней, раствориться друг в друге навечно, утонуть в море любви и стать единым. Навечно. Стать свободными и совершенно новыми!»

(колдовство, и где-то сейчас, укутанные в пьянящий дурман, просыпаются хищные ночные растения)

Не такими, как погрязшие в ежедневном вранье мои родители, во вранье, мифических необходимостях и изматывающей гонке за их жалкими радостями, не такими, как… И достаточно сделать лишь шаг навстречу этой музыке.

– Стоп, – выдавил я хрипло и даже тряхнул головой. – Сто-оп! Какой же я балбес, болван. Открытка с пером. Мне же говорили. Надо немедленно взять мою карточку, где раздевается японка, а главное…

Григоров открыл глаза. И посмотрел прямо на меня. С удивленным любопытством. Но всё равно с какой-то безмерной приязнью. И улыбнулся. Я вспомнил, как Кудря нежно пялилась на меня, и это отрезвило еще больше.

– Открытка! – жестко процедил я прямо в зеркало.

Григоров нахмурился, для него это слово ничего не значило. Но, вероятно, значил мой тон, эмоциональная уверенность. Карточку следовало держать при себе, а она осталась в моей комнате, правда, совсем рядом, прямо за этой стеной с зеркалом, лежала на письменном столе под игровой приставкой. Стоит отметить, что мы жили на пятом этаже сталинского дома с высокими потолками, поэтому возможность влезть в нашу квартиру через окно исключалась, если только злоумышленник не профессиональный скалолаз или умеет летать.

Улыбка Григорова сменилась на ироничную, а затем он исчез. И вместо театрального зала где-то далеко в центре Москвы я увидел то, что творится совсем рядом, прямо под боком, у нас дома. Точнее, в моей комнате. Я увидел окно, по которому хлестал холодный дождь, вспышку молнии во мраке, прилипшем к стеклу, и еще что-то. Свою игровую Super Nintendo и форточку, которую забыл закрыть. Но не только. Я нахмурился. Надо срочно вернуться в мою комнату за открыткой, так ведь? Но что я видел: игру света и тени, померещилось с перепугу. И почему мне сделалось тоскливо, как никогда в жизни? Я замер, не смея шевельнуться, лишь вслушивался: музыки больше не было, осталась тишина, почти вытеснившая шум дождя куда-то на периферию, и остался еле уловимый неприятный звук, похожий на скрип. Как будто чем-то царапали по стеклу. Чем?