Read the book: «Влюбленность»

Повесть-ностальгия

Перед моим окном всегда одна и та же луна. Но расцветут сливы – и луна уже другая.

Древнекитайская пословица

__________________

Глава 1 – Знакомство

Иногда, когда переступаешь порог невидимого, не понимаешь мотивы и причины своих поступков.

Хулио Кортасар «Игра в классики»

Это было двадцать лет назад. Я учился в университете на первом курсе. Она поступила со мной в одну группу. Это был первый курс, я только закончил школу, и сильно волновался о том, как меня примут в новой компании. Старые друзья и привычки остались позади, впереди меня ждало что-то восхитительное и прекрасное, и в то же время волнующее, так как встречался со всем этим я в первый раз. В глазах рябило от бесконечных коридоров, аудиторий, широких окон, улыбок, рукопожатий. Новые люди, новые лица, новые шутки – все перемешивалось. Когда нас всех выстроили для знакомства в аудитории, я так дергался, что не знал куда деть руки, в итоге, они у меня так и болтались вдоль ног. Тогда все лица, которые мне не нравились, мне казались одинаковыми, то есть обычными. Но так случилось, что одно из них меня впечатлило, и я его запомнил навсегда. Ну или так мне тогда казалось.

Мне сразу понравилось ее бесстрастное и спокойное лицо, и в то же время полное внутренней энергии, которая выражалось во внимательном взгляде, который смотрел на все вокруг, как на произведения искусства. В аудитории она всегда вела себя как в музее, медленно и неторопливо разглядывая каждый шорох и звук, но при этом не сразу на него оборачиваясь, выдержав значительную паузу. Казалось, что все что она наблюдает, она нанизывает на какие-то невидимые бусы, которые потом в одиночестве перебирает. Когда она улыбалась, то улыбка ее походила на загадочную улыбку Моны Лизы, которая скорее выражала не радость, а удивление какому-то чуду, которое происходило вокруг. Глаза ее были необычно глубокие, в них можно было легко утонуть, если задержать взгляд более трех секунд, что со мной и происходило не раз. Я просто проваливался в две эти теплые лужи, и терял полностью ощущение времени и пространства.

Не могу сказать, что меня привлекало только ее лицо, тогда бы это была просто симпатия, которая случалась со мной множество раз, нет, это было какое-то наслаждение всем сразу, без выделение лучших или худших черт, что больше всего походило на любовь. Мне было приятно смотреть на нее, даже когда я не видел ее лица, а лишь край ее одежды или ноги, потому что я всегда чувствовал ее полностью, все целиком, а не по отдельным симпатичным или красивым частям. Даже когда она лениво поправляла свои волосы, или просто чесала локоть, я испытывал восхищение ее грациозностью и элегантностью, хотя сам понимал, что она мало чем отличалась этими движениями от остальных, но мое сердце этого не понимало. Оно видело то, что не видели глаза, оно чувствовало больше, чем мог я осознать и понять. Все это было больше чем я сам, все это накрывало меня огромной волной, и несло как песчинку вдаль. Это была любовь.

По началу, мы друг друга не замечали, или делали вид, что не замечали друг друга, но почему-то каждый раз, когда наши взгляды случайно встречались, то они непроизвольно задерживались. Будто разглядывали более детально, или даже заглядывали как можно глубже, пытаясь за таинственностью глаз разглядеть хоть какие-то черты характера. Мы долгое время, как это положено безумно влюбленным, не обменялись и словом, только смотрели, как бы случайно, друг на друга вскользь. Но в этом взгляде было больше слов и эмоций, чем во всей романтической литературе, и каждый кто когда-нибудь любил, согласится с этим. Когда она смотрела на меня, небо казалось жидким, и по нему можно было плавать, я ощущал себя цветущей вишней с тысячью лепестков. Во мне билось миллион сердец, и каждое стучало по особенному. И я с трудом скрывал свой восторг ее красотой, той, которая была за глазами. Я стеснялся своих чувств.

Да, я влюбился, и не могу сказать, во что именно: в улыбку, в глаза, в овал лица, в фигуру или еще что-то, не знаю сам, скорее всего во все сразу. Каждое ее движение, и каждый поворот глаз, щекотал меня перьями изнутри. Когда влюбляешься по уши, то невозможно объяснить, во что именно, просто хочется быть рядом, постоянно, и как можно ближе. Иногда, не ожидаешь, что та, кто тебе очень нравится, может рассматривать и тебя как своего партнера, то есть можешь понравиться ей и ты сам. Да, меня немного испугало то, что я могу понравиться такой красотке, которую даже не мог представить раньше в своем воображении. Она была идеальна во всех смыслах, даже более чем и идеальна, она превосходила все мои ожидания о женской красоте, от чего меня еще сильнее смущало: за что я мог ей вообще понравиться. Мне казалось, что она создана для какого-то идеального парня с большими деньгами и такой же совершенной красотой, ну уж точно не для меня. Но день за днем, я ловил ее любопытные взгляды на себе, они как бы задерживались, и тепло меня поглаживали, от чего я, как говорил уже ранее, сильно смущался, – я просто не мог в это поверить.

Однажды, когда в классе никого не было, написал на ее парте «я люблю тебя». Увидев это, она сразу поняла, ну или по крайне мере предположила, что это мог сделать только я, а значит, и мой блуждающий взгляд выдавал меня с потрохами. Она тут же обернулась на меня с таким осуждающим видом, что я даже не сразу понял за что: за то, что я к ней чувствую, или за то что испачкал чужое имущество. Или за то, что коснулся так грубо ее нежной души. Вероятно, это было не то, что она хотела увидеть от меня. Это было слишком по детски, и мне тут же снова стало стыдно за себя, и я захотел тут же стереть эту надпись. Но было поздно, она ее уже увидела. Почему же я не контролирую себя и творю такой абсурд, – я не могу себе объяснить, но каждый раз, когда думаю о ней, хоть в одиночестве, хоть в аудитории с ней, мне кажется что это не я, а она управляет мной, вынуждая делать всякие глупости, лишь бы привлечь ее внимание. Я знаю, что все можно исправить одной фразой: «Ты мне нравишься», но как же ее тяжело сказать, как же она упирается во рту, прежде чем появиться, даже когда я об этом думаю. Почему все так сложно, когда на самом деле все так просто. Почему я все это понимаю, а изменить ничего не могу.

Все школьные годы я хотел по быстрее повзрослеть, чтобы по быстрее получить доступ ко всем взрослым радостям жизни, одним из которых, конечно же, как мне казалось, была любовь. Тогда я мечтал влюбиться по-взрослому и завести семью, как мои родители и прочие взрослые. Поэтому я стал копировать поведение взрослых из фильмов раньше, чем стал понимать сами мотивы этого отличного от моего поведения. О любви я знал тогда еще не много, а о женщинах еще меньше. Теперь же я понимаю, что о любви можно узнать почти все, но понять почти ничего невозможно. О любви написаны тысячи книг и снято столько же фильмов, и все они об одном и том же, все они описывают одностороннее чувство, иногда взаимное, – то есть идеальное, которое потом все ищут всю жизнь, и никак не могут найти. Да, наверное, именно это чувство односторонней влюбленности и можно назвать самой любовью, а все что происходит после объятий и поцелуев – это уже суровые отношения, которые расходятся от нас тысячами извилистых дорог. Поэтому и говорят, что любим мы в жизни всего лишь раз, и этот раз почему-то первый, и уже не важно, взаимный он или безответный, главное, что в этот момент мы еще верим в саму любовь, и это дает нам неповторимые чувства полета или порхания над заветным цветком.

Что может сказать обычный человек о другом обычном человеке, – да ничего, он даже не поймет, когда тот его обманет. Но влюбленные нет, они не такие, они видят друг друга насквозь, они по одному вздоху, определят наше самочувствие, настроение, желание и разочарование, если оно есть, в данный конкретный момент. Не зря же говорят, что влюбленные защищены высшими силами, их нельзя сглазить, или проклясть. Потому только, что влюбленные видят мир и отношения между людьми обостренно, и уж тем более предмет своего воздыхания – свою вторую половинку. Им в этот период открывается новый мир, более крохотный, но более кристально чистый, где воздух становится вместо серого цветным, а сны сладкими как пирожное. Вот так и мы, не говоря ни слова, переживали бурю эмоций на расстоянии. И при каждой встрече взлетали на небеса и не хотели возвращаться оттуда обратно. Каждый вечер, глядя на звездное небо, мне хотелось думать, что и она на него смотрела в этот самый момент, и чувствовала то же что и я – одиночество и тоску по любимому человеку, так как луна тогда обладала особым теплым светом.

Я не могу судить обо всем периоде отношений, но на мой взгляд, это самый волшебный ее период. Да, да, период этих воздыханий на расстоянии, когда и ты идеальный для нее, и она еще идеальная для тебя. И вы еще не успели друг друга обидеть ни единым словом. И каждый из вас кажется кристальным и чистым, как первый снег, не торопясь ложащийся на ресницы. Наверное, поэтому некоторые застревают на этом периоде, и боятся переходить к реальному знакомству не из страха отказа, а из страха разрушить эту самую хрупкую конструкцию. Поцелуи, объятия, совместный сон, – да это конечно прекрасно, но все это ничто по сравнению с этим начальным периодом, когда наслаждается истерзанная душа, а не капризное тело.

Как сказал один классик, «чем сильнее мы влюбляемся, тем бестелеснее становится для нас сам объект любви», – вот о чем я хочу сказать. То есть с максимальной силою мы можем любить только до физического контакта друг с другом, прочие стадии отношений значат уже все что угодно, но только не любовь. Мало кто об этом задумывается, пытаясь сократить этот первоначальный период до минимума, не понимая, что таким образом лишает себя самого ценного и самого прекрасного. Да, это об этой любви пели романтики Возрождения, ради этой любви рыцари совершали подвиги. Известны случаи, что ради только такой платонической любви люди готовы были на бесчисленные жертвы, в том числе и самопожертвования. Сейчас подобные чувства высмеиваются, – и напрасно, ведь они спорят с тем, к чему люди пришли уже давным-давно.

Конечно я люблю и объятия, и все остальное, но хотелось бы насладиться каждым периодом отношений с полна, исчерпав его, прежде чем переходить на следующий этап. И я не могу сказать что, тот следующий период, который всем нам кажется должен быть лучше предыдущего, на самом деле оказывается хуже, и все более разочаровывает нас. Значит ли это, что по мере сближения, мы переходим от общения чувствами к общению сначала мыслями, а потом словами, когда ни чувства ни мысли друг друга нам уже совсем не интересны, а важно лишь то, как они выражаются в разговоре. Так что лучше не стремиться форсировать отношения, так как по мере продвижения вглубь, нас ждет все больше разочарований и сомнений. Я не хотел спешить, но ускоряющейся стук сердца, меня словно подталкивал, невидимой рукой к ней.

Я смотрел на нее издалека, сначала стесняясь прикоснуться взглядом к этой нежной коже, потом стал более уверенно смотреть, задерживаясь на несколько минут. Но все равно стеснялся, особенно когда она начинала при этом улыбаться, ведь ее улыбка была похожа на снег летом, ветерок в жару, на глоток в пустыне, на что-то такое, что бывает не часто и не проходит не заметно. Мне казалось, что ничего кроме ее лица я больше не хотел видеть до конца своей жизни, и готов был ради нее на любые подвиги, как древние рыцари. Множество раз я представлял как спасаю ее из рук выдуманных злодеев, и как она восторженно смотрит на меня, а я с бывалым видом, смахивая челку со лба говорю: «Не стоит! Для меня это пустяки».

Она стала моим миром, полностью вытолкнув оттуда весь земной шар. О чем бы я не начинал думать, все равно приходил к мыслям о ней. Как будто в моей голове кто-то включил очень яркий свет, от которого ничего не было видно, даже того, куда я наступаю. Ее загадочное лицо в пол-оборота с низкими веками, и задумчивым взглядом стояло предо мной повсюду. Это было странное, непривычное ощущение, до этого мои видения всегда рассеивались, но не в этот раз. На что бы я не смотрел, все приобретало постепенно ее черты. Мне казалось, что я стал бессилен, перед ней, она была повсюду, и везде преследовала меня. Не могу сказать, что мне это было неприятно, или я гнал эти мысли от себя. Это было наоборот смыслом моей жизни, желанием просыпаться и идти в университет, и вызывало неописуемый восторг. Я чувствовал себя куклой в ее руках, мне хотелось ходить за ней по всюду, и даже успокаиваться от вида ее ужимок. Иногда мне казалось, что она что-то там нашептывает и колдует, чтобы я не переставал думать о ней. Но потом отбрасывал эти предположения, поскольку она совсем не была похожа на колдунью. Нет-нет, это вздор, я не могу думать о ней ничего плохого, только из-за того что сам в нее безумно влюбился.

Учеба и все остальное отошли на второй план, не то чтобы я их отодвинул, они как-то незаметно сами туда отодвинулись. Мне не хотелось ни есть, ни спать, это было какое-то озарение, которое вело меня за собой. Ни минуту, ни секунду я не хотел покидать ее из виду, хотел быть с ней всюду и везде, как верный пес. Вообще я никогда не любил скучные однообразные занятия, но наблюдать за нею мог часами, и каждую эту минуту я наполнялся наслаждением, будто кто-то передо мной посыпал и посыпал имбирную булочку сахарной пудрой. Иногда я ловил себя на мысли, что выгляжу как болван, и пытался себя представить с отвисшей челюстью, сидящим со стороны. После чего я сразу же принимал серьезный вид, и даже такое выражение лица, будто вообще чужда сентиментальность и эти девчачьи нежностей. Ребята ходили, и толкали меня в бок, приглашая с ними веселиться на переменах, но я как и она сидел в аудитории, спрятав голову под локти, лишь изредка косо и незаметно поглядывая на нее. Да, мне было стыдно признаться не только одногруппникам, но и самому себе, что я подвержен им. Но в свое оправдание хочу сказать, что подобные душевные порывы происходят со мной впервые, а не при виде каждой юбки.

Все что тогда окружало нас, казалось было лишь фоном для нее одной, даже свет, который лился из окна, казалось был создан только для того, чтобы ее волосы на нем блестели, а голубизна безоблачного неба для того, чтобы показать мне с каких мест она свалилась на нашу землю. Мне хотелось узнать о ней все, и мне почему-то казалось, что ей нравится все, что нравилось мне. Однажды я узнал, что она по гороскопу Весы, и тут же полез в справочник искать совместимость со Львом, но наткнулся на такие же размытые описания, которые тогда испытывал и сам. Все те мелочи, которые я узнавал о ней, ничего мне не раскрывали так, как раскрывало ее выражение глаз, когда как будто бы случайно, будто бы мимолетом встречались наши взгляды. Когда человек на тебя смотрит, то с первых секунд понятно, искал ли он твоего внимания или нет. И я чувствовал от нее это встречное тепло, заинтересованность и даже притягательную нежность. Она смотрела на меня так, как будто просила поцеловать ее, но сделать это так, чтобы она этого не заметила. В глазах влюбленного всегда отражается и вопрос и ответ одновременно, и страсть и осторожность вместе. Что еще больше сбивает с толку и не дает окончательно разобраться в себе и партнере, как мы привыкли это делать в обычных делах. Мы оба искали ответы на терзавшие нас вопросы в глазах друг друга, и даже можно сказать, что мы так полноценно общались, изучая друг друга, и в этом общении было гораздо больше чувств и нежности, чем в привычных и суетливых словах и прикосновениях.

С тех пор, как мы впервые коснулись друг друга взглядами, меня каждый раз озаряла какая-то яркая вспышка, словно голубь встревоженный кем-то внезапно взлетал с крыши. И все то недолгое время, которое мне приходилось ее видеть, даже со спины, или просто чувствовать, что она находится со мной в одном помещении, я ощущал чувство полета этого голубя. И как только мы расставались, эта птица куда-то пряталась, а вместе с нею и солнечный свет. Она занимала все мои мысли, я старался представить где она сейчас, о чем думает, и о чем, положив голову на локти мечтает, когда ожидает начало занятий. Почему морщит брови, когда смотрит, как веселятся на перемене ее подруги. Почему завязывает волосы в хвостик, а выходя на улицу, всегда просовывает его через заднее отверстие бейсболки, перед тем как ее надеть. Была бы моя воля, я бы стелил ей дорожки перед шагами, а в мечтах о ней, уже сам стелился как дорожка. Мне хотелось быть с ней рядом везде и всегда, сопровождать ее в каждом деле, для поддержки, для любования.

Однажды я случайно узнал ее номер домашнего телефона от одного одногруппника, и решил, что это идеальный способ завязать наш первый разговор, и настроился ей позвонить в один из вечеров. Честно говоря, я не знал, что ей говорить, о чем рассказывать, что спрашивать, – я не большой знаток женских хобби и интересов. Вряд ли ее бы заинтересовали темы футбола и пацанских фильмов, а о большем я в то время не знал, и не мог – особенно говорить. Затем решил найти общие темы, и перебрав их все, нашел только одну – совместную учебу, которую я тоже не так хорошо знал, потому что практически не ходил на занятия. Но все же это шанс. Я решил избрать беспроигрышную тактику – задавать только вопросы, потому что это во-первых легче, и во-вторых не вызывает такого волнение, как необходимость на них отвечать. К тому же считается, что девушки любят, когда парни ими интересуются, то есть задают много вопросов о них. Вот она благодатная почва для нашего крепкого дерева, мне нужно было ее только поливать.

Я тут же набрал ее номер и после трех гудков услышал ее мягкий как перышко, и легкий как пыльца, голос: «Алло!», и меня это сбило с толку сразу же. Не знаю почему, может я ожидал другой голос, или другую интонацию услышать, или что она вообще не возьмет трубку. В итоге, я стал задыхаться, горло пересохло, молчание затянулось настолько долго, что уже было бы глупо начинать разговор. «Говорите. Я вас слушаю», – повторила она с той же непринужденной легкостью и небольшим любопытством. И от волнения я не заметил, как тяжело выдохнул в трубку, создав в ней неприятный шум динамика. Она испугалась и встревоженным голосом снова спросила: «Кто это?». Теперь после того, как я ее напугал, сознаваться или начинать разговор было бы полным безумием с моей стороны. Буквально через две секунды, она положила трубку, и я услышал гудки. Причем трубку она положила очень резко, вероятно я ее сильно напугал, ведь она живет одна в съемной квартире. Любой бы испугался от молчания в трубке, да и еще от загадочных вздохов. На следующий день она с укором смотрела на меня, видимо догадавшись, кто был на том конце телефона, я же стыдливо отводил глаза, тем самым извиняясь без слов, как это делают послушные собаки.

Все эти взгляды, подогревали во мне страсть к теплу, к которому я медленно привыкал, и хотел уже чего-то по-горячее. Мне хотелось, вернее жар внутри просил искр и салютов, которые были возможны, только при сближении двух крутящихся тел, как двух пылающих планет в холодном космосе. Через некоторое время во мне заиграл азарт, и я захотел сократить дистанцию, которая уже не приносила тех впечатлений, которые я испытывал первоначально. Я был жуткий лентяй в то время, каким собственно и остался. Часто прогуливал лекции, а если и ходил, то никогда не вел их запись, поэтому я решил, что это идеальный способ завязать с ней контакт – попросить переписать конспекты. Помню, как я долго собирался подойти к ней, тщательно планировал, подготовил речь на листе, и ходил с ним в руках по комнате, повторяя. Затем подумал, что раз у меня к ней чувства, нужно попросить как-то по особенному, изменить тон голоса на ласково-соблазнительный, как это изображали иногда в кино обаятельные парни. От туда же, я подцепил идею прихватить с собой букет цветов и шоколадку. Но идею с шоколадкой потом отбросил, как слишком бытовой атрибут, а идею с цветами, как слишком напыщенную. А потом, извевшись под конец, решил сделать все быстро и решительно, как это делают взрослые мужчины, не тратя время на объяснения.

Посмотрел три романтические комедии, и прочитал всего Евгения Онегина, чтобы выработать в себе такой голос, который она как только услышит, так сразу броситься мне на шею с поцелуями. И вернулся снова к идее непринужденной легкой беседы в старом романтическом стиле, хотя совсем не был уверен, что выдержу этот стиль общения, поскольку никогда так не разговаривал раньше. Я написал с шестого раза речь, и даже ответы на некоторые возможные ее вопросы, прежде чем стал отрабатывать эффектную мимику лица. Долго кривлялся перед зеркалом, репетируя жесты, выражение лица, речь, прежде чем решился надеть свой выпускной костюм и подойти к ней с просьбой. Странно, но чем сильнее готовишься к чему-то, тем волнительнее оно становится. Так вот и тогда, чем ближе подходил день, когда это произойдет, тем сильнее потели мои ладони и начинал дрожать голос только от одной мысли, как это все произойдет. Мне нужно было отвлечься от своих терзающих чувств, которые напоминали мне о себе важностью момента, будто от этого зависела вся моя последующая жизнь. Будто в случае крушения земля перевернется, а солнце упадет на землю, и как бы я не пытался приуменьшить значимость, ничего не получалось. Я дымился.

В итоге я несколько раз переносил этот решающий момент, пока не хлопнул себя со всей силы по лицу, и не сказал: Хватит! Пора! В глубине души я понимал, что нельзя вечно откладывать, что так можно остаться на скамейке запасных всю жизнь, или вступить прямо сейчас в эту холодную реку, силу течения которой я еще не знал, и уплыть далеко в закат. Для меня любовь тогда была не просто наслаждением, но и огромной загадкой, которую еще предстояло познать, вроде как неподъемный курс общей физики с сотнями формул и правил. Поэтому я к ней так долго готовился, и собирался с мыслями. Честно говоря, я никогда не мог относиться к любви, как к легкой и ничего не значащей прогулке, для меня и тогда и сейчас, это что-то большое и святое, как любовь к родителям или своей стране. Я чувствовал и ответственность и долг за все, что потом случиться. Какими бы ни были отношения, они всегда значили для меня больше, чем я сам. В этом было мое проклятье, и из-за этого я пропустил огромное количество хороших вариантов. Часто просто решал за других, то она слишком маленькая ростом для меня, то она не вытерпит меня взбалмошного, то она слишком богатая для меня бедного, – даже не пытаясь завязать отношения и проверить, а так ли это.

В итоге было положено немало сил, времени, и репетиций, будто я снимал целый полнометражный фильм, на одну единственную фразу: «Привет! Дашь переписать конспект?». Чтобы немного себя успокоить, я решил не планировать этот момент на конкретный день, а сделать это как-то само собой при случайной встрече. Так хотя бы у меня перестали потеть руки, и мерзнуть ноги. Была типичная жаркая среда, она с подружкой сидела на окне, и листала какие-то журналы. Все, я понял, что лучшего момента просто не будет, и тут же пожалел, зачем я это себе сказал, так как волнение поднялось тут же с прежней силой. Я сделал три глубоких вдоха и стал к ней приближаться на согнутых от страха коленях. С каждый шагом стук сердца становился громче, и если бы меня в этот момент на всей скорости сбил грузовик, я бы не обиделся. Мне хотелось скрыться, или отменить этот момент, но потом что-то щелкнуло и захотелось все завершить, хоть как-то, ну хоть как-нибудь, ведь половина пути уже пройдена, и она уже видела, как я к ней иду.

Мне так хотелось побыстрее сказать ей эту проклятую фразу, и поставить точку в этом деле, но подойдя, я зачем-то развернулся и решил пройти мимо, но потом передумал, повернулся снова, и тем самым испортил непринужденность предстоящей беседы, – она подняла голову и насторожилась. Я бы честно говоря, сам напрягся от таких выкрутасов, и осознавая свой просчет, я разволновался еще больше. Я уже захлебывался от эмоций, и решимости сказать то, что запланировал, что неожиданно для себя выпалил не знакомым мне голосом, опустив слово «привет» только фразу «дашь конспект переписать». Голос был старше меня лет на двадцать, прокуренный и пропитый, и в то же время грубый, как у штангистов, словно Терминатор перед погружением в раскаленный металл только что произнес: «Дашь конспекты переписать». В голове звенело от стыда и такого промаха. Ее глаза крюками вцепились в меня, и в этом взгляде не было ни капли любви.

Мне хватило всего нескольких секунд ее внимания, чтобы почувствовать себя полным ничтожеством, я в истерике задергал руками, и резко, будто меня сзади ударили хлыстом, развернулся, и не дождавшись ее ответа пошел к выходу. Но понял, что зря это сделал, когда услышал за спиной ее голос, и в нем не было ни злобы, ни обиды, – он был по прежнему ласковый, как и раньше, от чего мне стало еще стыднее. Было ощущение, что я только что наступил на красивый цветок, пятясь куда-то спиной. Получается, что у нее больше самообладания, чем у меня. Она сказала еще что-то мне в след уже громче, но я едва ее слышал, так как уже скрылся в коридоре. Мне было очень стыдно за свое неуклюжее и дерганное поведение, но еще больше мне было стыдно вернуться туда и взять из ее рук, эти проклятые конспекты, – пропади они пропадом. Я помню как я шел по этому длинному коридору из аудитории, а из глаз лезли не слезы, а камни какие-то, раздражая кожу век.

Вот таким я был рыцарем, который сам падал с коня в грязь, и сам потом считал ее недотрогой. После этого я стал чаще пропускать пары, чтобы не встречаться с ней глазами, и как только стал забывать этот конфуз, явился на лекцию как ни в чем ни бывало, будто ничего этого и не было вовсе. Я так же улыбался как прежде, шутил, и рассказывал истории друзьям. Я всегда сидел за последней партой, чем страховал себя от подозрительных взглядов, и вопросов от надоедливых преподов, которые вечно что-нибудь спрашивали у сидящих на первых рядах. Она конечно заметила мое присутствие, и я был уверен, что она меня ждала, но вот что она скажет мне или как на меня посмотрит – для меня было загадкой. Я до конца так и не разобрался, прокручивая тот болезненный эпизод в памяти, обиделась она или нет. Я вспоминал ее выражение лица и те слова вдогонку, и терялся в догадках, какое же мнение обо мне у нее в итоге сложилось. Вспоминал, и постоянно расстраивался, потому что все, что рисовала мне память, было отнюдь не в моею пользу.

Вообще я и раньше за собой замечал, что когда я проявлял интерес к девушкам, то внезапно терял свою мальчишескую неуязвимость и независимость. Будто с меня резко сбрасывали теплое одеяло, к которому я давно привык, и которое единственное меня грело. И каждый укол в таком состоянии мне казался глубоким порезом, который после оставлял бугристые шрамы. Всякий раз когда мне встречалась прекрасная незнакомка, я вместо того чтобы сбавить шаг, наоборот его увеличивал, и вместо того чтобы улыбнуться ей, корчил зачем-то серьезное лицо и отворачивался. Почему происходило такое перевоплощение во мне я понять не мог, да и разбираться в этом никогда не было ни времени, ни сил. Вероятно, я просто боялся саму жизнь со всеми ее прелестями, удовольствиями и наслаждениями. Приходилось просто принимать свою скромность как данность, и подстраиваться. Поэтому в обществе девченок мне до сих пор проще держаться холодно и равнодушно, чем испытывать эту слабость и необъяснимую ранимость, которая мне самому не нравилась, и уж тем более я не хотел, чтобы этот мой недостаток заметил кто-то еще посторонний. На мой взгляд, он меня не украшал, и не придавал искренности, он меня подменял кем-то другим, кем-то более слабым. Но рядом с ней я не мог уже как раньше изображать равнодушие, и вот я снова стал уязвимым и не мог ничего с этим поделать. Я превращался в человека, за которого мне было стыдно перед самим собой.

Но во мне все еще теплилась надежда, что все таки она поймет мое поведение адекватно, как признак моей к ней влюбленности, а не безумия какого-то, каким оно могло показаться кому-то со стороны. Всю лекцию она разговаривала с подружкой, оборачиваясь к ней, я замечал эти прямые линии ее взгляда, которыми она касалась меня. На этот раз я не мог определить, что она ко мне чувствует, ее взгляд был не привычно серьезным и сосредоточенным, но мне он теперь ни о чем не говорил. Как не пытался я понять о чем она думает, у меня ничего не получалось, и это меня удручало. Чтобы это могло значить, но чтобы это не значило, она все равно на меня смотрела, а значит хотела увидеть, и уже это не так плохо. Как только лекция подошла к концу, и все стали выходить из аудитории, она положила мне на парту толстую тетрадь, как бы проходя мимо, и оглянувшись добавила: «Вот!». На ее лице была улыбка, которую колебал легкий ветерок.

И в этой улыбке было для меня больше света, чем перед сияющим зноем за окном. Это улыбка, говорила мне о том, чтобы я не переживал ни о чем, и что все было нормально, и она не обиделась. Эта улыбка была легкой, и дарящей что-то, – будто она намекала: «если что, проси любые лекции, я без проблем тебе помогу!». Эта улыбка говорила: «все в порядке парень, расслабься, ты мне тоже нравишься». И все это я разглядел в одной ее мимолетной улыбке. Обычные люди скажут, что я свихнулся, или просто ударился головой, но я был уверен в том, что только что понял всю силу и прочность наших отношений, и крепко, как никогда стоял на ногах. После этой улыбки я в нее влюбился еще сильнее, она превзошла все мои ожидания, – абсолютно все. Наши отношения еще даже не начались толком, а она уже так изящно меня простила за мою оплошность. Мне кажется другая бы, да что там, я сам себя бы за это не простил, и не заговорил бы снова. Не зря она мне сразу понравилась, что-то было в ее взгляде в самом начале доброе, что-то все прощающее и все-понимающее что ли. А может и не было, и это мне все так просто кажется сейчас, на волне вдохновения и реабилитации в ее глазах.

Зато теперь я чувствовал, что лед треснул, ну тот, который я сам создал. Я открыл ее тетрадь, и влюбился в ее почерк, даже в цвет ее чернил, которые она расписывала на полях. Каждую букву она выводила с особой внимательностью, подчеркивая уникальность и в то же время красоту каждой буквы. Удивительно, как можно писать так быстро, ведь лекторы не делают в своей речи пауз, и так изящно. Эти записи мне напомнили, романтические старые письма, написанные гусиным пером, вроде того, какое послала когда-то Татьяна Онегину, обливаясь слезами. Но самое главное от этих конспектов пахло невероятно приятно, из-за чего мои ноздри невольно зажмуривались от удовольствия, как глаза от яркого света. Что-то в этом запахе было от луговых цветов и легкости неба, что-то воздушное и едва неуловимое и прекрасное. Как пушинку, которую пытаешься поймать руками, но она отлетает все дальше при каждом взмахе руки.

После этого казуса, мы уже смотрели друг на друга по-другому, и в наших взглядах отражалось ощущение, что это скупое на слова происшествие, раскрыло нас обоих, как огромное окно от пыльных старых штор. Теперь каждый из нас открыл что-то в другом, и то что он увидел, его удивило и привело в восторг. Теперь она больше не смотрела на меня, разглядывая каждый волосок как прежде, а сразу же улыбалась, и отводила глаза в пол, будто уронила что-то на пол. Я же открыв рот, от восхищения ее скромностью и непосредственностью, тут же хотел подбежать и помочь поднять то невидимое, что упало. Да, мне хотелось поднять с пола перед ее глазами, что-то значительное, вроде букета размером с ее рост, или большого плюшевого медведя, или чего-то иного и грандиозного, от чего она будет удивлена и обескуражена. Каждый раз когда я встречал ее улыбку, мне хотелось ее чем-то поразить. Мне хотелось ее отблагодарить, за это прощение, и желание продолжать со мной отношения, после того ужасного моего поведения.

Меня все это время переполняла благодарность, которая мне мешала думать об остальном, и жгла меня невыносимо. Я был обязан, я должен был ее порадовать хоть чем-то, но ни на что грандиозное я решиться не мог, боясь, что все снова получиться так же неудачно как в прошлый раз. И вот однажды, когда у нас было свободное время от занятий, и вся наша группа вышла на улицу погреться, на кажущимся всем нам тогда, волшебном солнце. Оно не лилось, а сыпалось на нас крошечным песком, и этот песок щекотал наши тела с наслаждением и слизил глаза. О молодость, прости, что был с тобой несерьезен, все что ты мне дала я бережно храню до сих пор. Она села на широкий парапет с подругами, и стала слушать их ничего не значащие разговоры. Иногда она хмурилась, иногда улыбалась, но все это было скорее, чтобы поддержать рассказчицу, которой важно было ее внимание, чем от того, что ей это действительно нравилось.

Мне кажется, она была особенная, ну то есть не такая как все остальные, ее не завлекали все эти тусовки, беготня, громкая музыка и откровенно жестокие и пошлые фильмы. Мне кажется, она была тихоней в хорошем смысле, со своим внутренним миром, который тщательно оберегала, и раз в неделю делала в нем уборку. Мне кажется, она была поклонницей этих старых черно-белых фильмов с классической музыкой в титрах вместо убойного саундтрека. Что-то было в ней загадочное, в этих скупых движениях, в этом умеренном взгляде, будто она скрывала свою глубину от других, и от этого мне хотелось в нее нырнуть еще сильнее. Она меня притягивала именно этой внутренней глубиной с самого первого взгляда, когда нас выстроили в аудитории для знакомства. Ее глаза тогда взвешивали все то, что видели, и если что-то было слишком тяжелым для нее – она морщилась, а если в меру легким, она весело, но сдержано улыбалась.

В этот день, мы все чувствовали беззаботность той юности, скоротечность которой еще до конца не осознавали. Это был тот возраст, когда хотелось только любить, и быть любимым в ответ. Ни деньги, ни карьера, тогда никого из нас не занимали, все это было лишь малозначащим поводом, чтобы привлечь внимание противоположного пола. Наша кровь тогда была горячее раскаленного металлического поручня на лестнице, к которому мы старались не притрагиваться, ютясь впятером на одной узкой ступеньке. Учебники мы раскрывали только дома, стараясь в пределах университета использовать их только как подушку на парах или сидушку на улице. Когда кто-то отпускал какую-нибудь сальную шутку невпопад перебивая другого, и все разом начинали хохотать, она украдкой смотрела на меня, пользуясь моментом когда я закатывал глаза от смеха. Сначала мне показалось, что так она изучала меня, проверяя мою реакцию на чужие пошлые шуточки, но потом разглядел в ее глазах отстраненное внимание к тому, кто что говорил, которое маленькими пушистыми щупальцами, было обращено только на меня. У нас редко выпадало так, что пара откладывалась, и мы могли смотреть друг на друга не из-за спины как в аудитории, а прямо глаза в глаза, сидя друг напротив друга. И от этого внутри все пригорало, и вкусно пахло.

Когда она смеялась глядя на меня, в ее глазах отражались большие надежды, будто скоро она должна увидеть два солнца и еще больше звезд. Меня даже это немного пугало, – настолько ли я был хорош, чтобы сделать ее действительно счастливой; я чувствовал, как многого она ожидала от наших отношений. Каждое прикосновение наших взглядов можно было приравнивать к одному дню совместной жизни, настолько они были эмоционально насыщенными и переполненными. Что мы тогда могли знать о совместной жизни, кроме того что видели в кино, и то что не соответствовало этому у наших родителей. Но тогда я был искренне уверен, что вот у меня будет все по-другому; что у меня будет самая счастливая семья, что я буду самым лучшим мужем и отцом на свете. И зарубежные режиссеры будут бегать за мной, чтобы купить, а потом экранизировать сценарий по мотивам моей семейной жизни. Тогда совместная жизнь казалась проще простого, казалось, что для этого достаточно просто было искренне любить, и все само собой образуется. И мы как раз тогда, именно так сильно друг друга любили, и нам казалось, что мы полностью готовы к этой продолжительной и увлекательной семейной жизни. Годы, даже десятилетия, где мы по-прежнему вместе отражались в наших глазах, и все было только в ярком цвете. Первая настоящая любовь, сколько же она рождает идеалов и надежд, питает соком дерево, только ради этого ее стоит помнить и ценить всю жизнь.

Она казалась самым важным выбором в моей жизни, все что мне нравилось до этого померкло, и стало не просто дешевым, а просто не нужным. Только она – это все что мне было нужно, просто быть рядом, просто быть всегда вместе. Она казалось мне самой красивой на свете, и я не мог смотреть на других девушек, вернее мог, но они больше не привлекали мое внимание, больше не задерживали мой взгляд на себе. Потому что я все время видел только ее образ перед собой, который плыл по волнам, и развевался как флаг. Я знал, что она самая лучшая, и что я сделал правильный выбор, и что никогда не разочаруюсь в нем. Когда пытался перечислять ее недостатки, они все превращались для меня в достоинства. Ее спокойствие казалось таким неземным, что приводило меня в восторг. Ее застенчивость, говорила мне о ее доброте и не претенциозности. Ее томный взгляд был необычным, среди стреляющих и даже убивающих взглядом, других девченок. Она хорошо училась и была старательна по предметам, что вызывало во мне уважение. Все говорило за нее мне о том, что она идеальная, и я сделал правильный выбор. Не было ни малейшего сомнения в том, что я встретил настоящую любовь всей своей жизни, с которой готов жить вечно и даже умереть в один день, как Ромео и Джульетта. «Она та самая!» – повторял я себе засыпая и просыпаясь.

Глава 2 – Переживание

Возможно, в этом мире ты просто человек, но для кого-то ты – весь мир.

Габриэль Гарсия Маркес «Сто лет одиночества»

Когда я узнал, что она записалась в кружок по актерскому мастерству при нашем университете, меня просто ужалило осой туда тоже записаться, хотя актер из меня тот еще. Даже мама всегда говорила, что у меня все на лице написано, и что меня будет слишком легко обмануть. Да что там наивное лицо, я не смог даже попросить конспекты красиво и по-мужски. Так что театр по мне давно плакал, может как раз чему-нибудь научусь там. Так что удалось совместить приятное с полезным. Студия, или сцена, как ее называли сами участники, находилась в подвале университета, и представляла собой обычную комнату без окон. Напротив стучали мячиком в настольный теннис, а чуть дальше располагалась секция в дартс. Нам задавали на дом учить наизусть отрывки из разных пьес, в основном это был Шекспир или Чехов, а потом мы собирались и отыгрывали сценку уже вместе, под общий хохот и нелепые как сама игра обсуждения. Она не блистала яркостью на сцене, и все время стояла в сторонке, наблюдая за тем, как играют остальные. Роли себе выбирала эпизодические, и не требующие особой актерской игры. Я тоже. Мы были похожи.

Наблюдая за ее нерешительной игрой, и тем, как она нежно, словно протирала каждое слово тряпочкой, произносила свои реплики, я решил наконец-то удивить ее своей актерской игрой. Этот талант как раз реабилитировала бы меня в ее глазах, как смелого и решительного в общении парня. Терять мне уже было нечего, так как хуже, чем я уже себя показал в той истории с конспектами, я не смогу, – так что оставалось только изумить ее тем, чего она от меня точно не ожидает. Мне тогда было наплевать на всех кто с нами ходил в этот кружок, мне было без разницы что каждый из них обо мне подумает, мне было важно только одно единственное мнение – ее. И я стал самостоятельно штудировать учебники по актерскому мастерству уважаемого Станиславского, попутно просматривая культовые драматические фильмы, где еще видна старая театральная школа игры. Честно говоря, громко и с выражением кричать как Ди Каприо, я научился быстро, а вот слезу пускать от волнения, как Мэл Гибсон, не сразу. Что только не видело и не слышало мое бедное зеркало, оно наверное хотело треснуть от стыда, после все того, что пережило со мной в те дни.

Меня так переполняло чувство того, что вот сейчас настал удачный момент, которого я так долго ждал, и я наконец-то смогу ее удивить, – и покорить. Мне захотелось выучить все секреты актерского мастерства, которые были написаны в книгах, или были скрыты, и передавались из уст в уста. Мне хотелось постичь все, чтобы произвести на нее максимальный эффект. И эти чувства так переполняли меня, что я начинал браться то за одно, то за другое, так и не доводя ничего до конца, – в голове все перемешивалось и путалось. Я так сильно разгонялся, что уже к середине забывал куда бежал, меня просто захлестывали чувства от осознания того, что совсем скоро я смогу изменить происходящее, и от того, как я покажу себя в этом спектакле, будет зависеть то, как скоро мы возьмемся с ней за руки. И меньше всего я хотел опозориться, как прошлый раз, и потому работал и старался в трое усерднее обычного. Наверное, не к одному экзамену по научным предметам я не готовился так усердно и так досконально. Каждая мелочь для меня была важна, и она же, каждая мелочь, сбивала меня, путала, и нивелировала все ранее достигнутые наработки. В какой-то момент я просто рухнул на кровать от усталости, и решил, что уже сделал от себя все что мог, и теперь все зависит только от случая. Что касается теории актерского мастерства, то я знал почти все, но уверенности от этого у меня не прибавилось, а почему-то стало наоборот еще меньше, чем тогда когда я ничего еще об этом не знал.

И вот пришло время разучивать новую пьесу, преподаватель всегда спрашивал, кто из нас хочет какую роль сыграть по желанию, и когда все отказывались, – а все постоянно отказывались, то он уже сам раздавал по мере наших способностей, каждому из участников оставшиеся роли. Сейчас я решил, что готов сыграть свою первую большую роль, к тому же, если у меня не получиться, то я смогу легко пережить этот позор легко, так как наша аудитория зрителей была очень мала. За день до этого, я случайно подслушал ее разговор с подружкой по кружку, когда мы все ждали препода в душном коридоре. Я нацепил наушники и мотал в такт головой, демонстрируя то, что оглушен громкой музыкой, а сам внимательно прислушивался к их голосам неподолеку. Кепка моя под козырьком скрывала все лицо, и потому мои глаза оставались незаметными. Она несколько раз поглядела на меня, но приняв мои мотания головой за то, что я просто не заметил ее сразу как пришел, больше уже не смотрела на меня, погрузившись полностью в разговор с подругой.

– Нам надо сыграть эти роли для того, чтобы начать нравиться парням. Им нравятся смелые девчонки. Ты разве забыла, зачем мы сюда записались. Хватит уже отсиживаться. Как только он объявит – сразу соглашаемся! Договорились? – Подруга кивала головой и за себя и за нее, и была слишком настырной. Она стояла раскладывая на свои невидимые весы каждое ее слово, и наблюдая за изменением их равенства.

Подружка ее вела себя всегда так, будто знала точно все о жизни, и особенно, что нравится всем парням на свете. Она же стояла, спокойно облокотившись спиной к стене, теребя корешки книг, которые прижимала к груди. Вид у нее был такой, будто она ничего и никого не слышала, казалось она перебирала струны на арфе, которую прятала от всех внутри, и слышала только ее звуки в этом душном коридоре.

– Я пришла сюда не затем чтобы кому-то нравиться. А для того, чтобы научиться красиво и с выражением говорить. – Строго ответила она, но в этой строгости не было ни обиды, ни давления, – скорее защита.

В одном этом предложении я разглядел ее целеустремленную натуру, немного мечтающую, немного рассудительную, в общем такую, которая мне идеально подходила, потому как я сам был точно такой же. Она не стремилась покорить этот мир, не хватала звезд с неба, но знала, что все это может ей еще пригодится в дальнейшем, и потому отказываться не спешила. Я не мог понять, что меня так завораживало в звуках ее голоса, он был немного ленивый, и немного добрый, и даже немного веселый, но умеренно.

Каждое ее слово, отражалось во мне приятной мелодией, будто что-то внутри размешивалось, превращаясь во что-то приятное. Осталось разобраться, как мне сделать так, чтобы слышать ее гораздо чаще. Я снял наушники, и повернувшись к ним, смело сказал: «Не знаете, какую пьесу сегодня будем разбирать?». Они обе одновременно повернули ко мне головы, она с воодушевлением, а ее подруга с явной неприязнью.

– Сами стоим и гадаем. – Она подняла обе брови вверх, показывая этим движением то, что она считала эти попытки бесполезным трудом. – А ты хочешь выпросить себе главную роль на этот раз? – Спросила она, так медленно и так печально, будто провожала кого-то в дальнюю дорогу стоя на перроне и махая платком.

В ее голосе на этот раз было столько тоски, что он казался мне толстым и плотным. Она не была похожа на будущую раскрепощенную актрису, скорее на преданную зрительницу. Когда она это сказала, внутри меня словно холодный ветер пронесся, и ударившись о внутреннюю стенку, закрутился, поднимая в своем вихре почерневшие там листья, хлопья не разделившихся снежинок, какие-то бумажки, мои отрывистые мысли, и скомканные чувства. И от этих ощущений я постоянно немел и проглатывал язык в ее присутствии. Когда наши глаза сходились, они заставляли неметь мои руки, ноги и язык, и не хотелось ничего говорить. Было просто приятно молча стоять и смотреть, наслаждаясь друг другом, как теплой ночью далекими звездами.

Наши взгляды со звоном в душе снова встретились, как два поезда на бешенной скорости, несущиеся друг к другу, и я тут же забыл, что хотел ей ответить. В ушах зазвенело, ее глаза были до такой степени спокойны и внимательны, что у меня подкосились колени. Я чувствовал, как она залезла внутрь меня, и поднимала там разбросанные мной утром мысли и сомнения. Мне казалось, что она видит меня насквозь, и я не знал, куда от этого деться, куда спрятаться от ее пронзительного и всепроникающего взгляда. Но тут же, неожиданно отошел к незнакомому парню, который стоял напротив, отчего тот аж испугался такой моей неожиданной приветливости. Но я не переставал чувствовать их взгляды на своей спине. Они снова о чем-то заговорили, но услышать их отсюда уже было невозможно. Когда я все таки обернулся на них, то увидел брезгливое лицо ее подруги, – та продолжала говорить, не сводя с меня глаз. Видимо они сейчас обсуждала меня, и видимо не с лучшей стороны, а она слушала и разглядывала меня с таким видом, будто переспрашивала подругу: «Так ли это?», «Возможно ли это?», «Неужели он на самом деле такой?». В общем, я снова сел в лужу, и снова по той же причине – засмущался в самый ответственный момент.

Почему каждый раз, когда я репетирую подобные сцены разговора с ней, я предельно уверен в себе, я готов подхватить ее на руки и понести по лестнице вверх. Но когда все происходит в реальности, те же самые сцены, те же самые слова, вызывают во мне уже неудержимую дрожь. И даже больше, чем чаще я себе представляю какую-либо сцену, тем она начинает меня больше волновать, когда начинает проявляться в действительности. Более того, меня начинает пугать то, что я уже здесь был и все это видел когда-то ранее. После чего я в очередной раз пришел к выводу: меньше мечтать, а больше действовать, и действовать без плана, то есть импровизируя. Только тогда я становлюсь сам собой, и веду себя более уверенно, чем в ее присутствии. Только бы в этом желании быть самим собой не зайти слишком далеко, а то прежние смущения покажутся пустяковыми, и я опять наговорю лишнего, о чем вскоре пожалею. Сколько раз я замечал, как адекватные парни становились идиотами, влюбляясь в девченок, они просто не знали как себя с ними вести. Дергали за косички, толкали как пацанов, матерились и хамили им или в их присутствии.

Вообще нам парням тяжело, перестраиваться с мужского общения на женское, после стольких лет привыкания к первому. Сколько синяков было набито, сколько драк пережито, сколько уроков о дружбе пройдено было, чтобы освоить этот загадочный пацанский язык. А теперь что, все оказывается зря, на нем нельзя говорить с девченками, нужно снова начинать сначала, снова переучиваться, снова набивать себе шишки. И почему всегда мы должны идти навстречу и подстраиваться под их женский язык, ущемляя себя в привычных правах, почему так сложилось, что не девченки подстраиваются под нас, изучая пацанский язык. Сам задал вопрос, и сам же понял, что сморозил глупость. Да потому, что любовь кружит нам голову гораздо сильнее чем им, и мы в этом головокружительном угаре, готовы запеть на любом языке. Достаточно вспомнить собственные ощущения при каждом ее виде, не говоря уже о волнении. На что только не пойдешь ради любви, ради этих вспышек яркого света внутри при каждом ее взгляде.

Когда вы зашли в класс, учитель с порога заявил нам следующее: «Прошло достаточно времени, чтобы вы почувствовали свою самостоятельность. Пришло время усложнить задачи. Будем с вами импровизировать сегодня!». Он оглядел бегло каждого из нас, и хлопнул в ладоши, да так громко, что со стен взлетела пыль. «Начнем! Каждый из вас вытащит свой билет, где будет указана роль и отрывок из произведения. Вперед». Он протянул нам коробку, где были разбросаны бумажные маленькие конвертики. Сначала все сидели неподвижно, а потом почему-то в общем порыве дернулись к коробке все разом с визгами и криками. Я не стал отделяться, и воспользовавшись моментом, подошел поближе к ней, но все еще держа дистанцию. Обезумевшие коллеги сделали за меня мое дело – толкнули меня прямо на нее, и мы прижались друг к другу плечами. Ее маленькое плечико было так расслаблено, что мне показалось, что я сделал ей больно.

От этого прикосновения она даже не оглянулась на меня, но я чувствовал, что она смотрит на меня, хотя бы потому, что ей было бы интересно, кто ее толкнул нечаянно, но она не подала виду, а значит знала, что это был я. А значит следила до этого за мной своим боковым взглядом, который у нее был сильно развит, как у хищной птицы, которая сидит на вершине холма. Я не знаю как это объяснить но даже без слов, тела людей начинают общаться друг с другом, возникает какой-то жар между ними, вызванный то ли гормонами, то ли просто нервами. И это общение гораздо более искреннее и правдивое, чем тысячи слов и обещаний, поэтому в периоды ссор лучше молчать друг с другом, чем пытаться объяснить что-то, так как слова могут еще больше запутать. Я всегда чувствовал как ее тело разглядывало мое, хотя она демонстративно пыталась изобразить отстраненное лицо, вслушиваясь как бы в общий шум. Как только доступ к коробке освободился, она протянула свою руку к ней, и я резко вытянул свою, и уже когда она взяла конвертик, я быстро накрыл ее своей ладонью. Она чуть вздрогнула, и дернула головой в мою сторону, но не закончила движение, и вернулась в прежнее искусственно отстраненное состояние. Вот оно актерское мастерство.

Мне очень хотелось узнать ее поближе, почувствовать ее запах, почувствовать ткань ее кожи. Но больше всего мне нравилось наблюдать за ее реакциями, видно было, что для нее, как и для меня, эти отношения были первой настоящей любовью. И не смотря на свою внешнюю сдержанность, внутри она как и я смущалась и переживала. Эта мысль, почему то вселила в меня некоторую уверенность, так как она доказывала то, что во-первых я ей нравлюсь, а во-вторых очень нравлюсь, поэтому исходя из своих впечатлений, волнуюсь я только когда безумно в какого-то влюбляюсь. Получается, что она в меня так же безумно влюблена, что может быть приятнее для восторженного сердца, чем эта мысль. Не знаю почему, но эта мысль несколько остудила мои чувства к ней, ведь теперь я сам себе казался красавцем, и мог претендовать и уже на более красивую девушку. Может я себя не до оцениваю, раз могу нравится и таким.

Я не планировал изначально дотрагиваться до нее, это была чистая импровизация, но даже когда я это сделал, я был готов на возмущение, даже на пощечину и что-то еще в этом роде, но ничего этого не последовало. Напротив, она вместо того, чтобы резко отдернуть мою руку со своей, медленно из нее вылезла, как из под одеяла проснувшаяся кошка. Получилось так, что она, а не я, погладила меня тыльной стороной ладони мою внутреннюю. Я почувствовал, этот мягкий как трава контур ее кисти, на котором едва различались холмики костяшек, кожа была как бархат. Она была настолько нежна, что мне показалось, это просто летний ветерок пробежал под моей ладонью. О чем может думать человек, с такой расслабленной кистью, конечно о любви, ее рука не могла быть грубой, потому что вся она в ужимках, в голосе, в дыхании, вся целиком была переполнена женской нежностью. Когда я обернулся на нее, то увидел слегка прикрытые от удовольствия глаза. Мне бы очень хотелось думать, что в этот самый момент, она представляла, как я к ней прикасаюсь. Очень этого хотелось.

Шум прекратился и все стали рассаживаться по своим местам. После нашего недолгого прикосновения, мне хотелось видеть ее постоянно, следить за ее движениями, поэтому я сел напротив нее. Она сидела, опустив голову в пол, смотрела в одну точку, казалось, что она обдумывала произошедшее. Только сейчас я развернул свою бумажку, и прочитал свою роль, хорошо хоть она оказалась мужская. Это был какой-то отрывок из «Вишневого сада» Чехова, отрывок был не большой, но обилие восклицательных знаков меня насторожило. Она все это время держала свой конвертик в расслабленных пальцах одной руки, опирающейся на стул. После долгих минут забвения, она стала лениво разворачивать его, не спеша прочитала, и вдруг подняла на меня свои глаза. Я не сразу их заметил, скорее почувствовал, – ее взгляд изучал меня, как будто эта была любовная записка от меня. И мне стало любопытно, что там за отрывок ей достался.

Свой отрывок я быстро выучил дома, это было не сложно, был он небольшой, но очень эмоциональный. Пару выкриков, пара возмущений, и все – роль сыграна, но я не хотел обычной игры, я хотел всех удивить, особенно ее. Пусть знает, что я могу не только нечаянно к ней прикасаться, но и блистать на сцене, как первоклассная звезда. Мне было почему-то важно, чтобы она имела возможность гордиться мной, раз уж она сделала свой выбор в мою пользу. А поскольку талантов у меня было не много, точнее сказать совсем никаких, приходилось их выдумывать на ходу. Была – не была, сыграю как смогу, закрою глаза и отыграю по полной от всей души, с выражением и расстановкой интонаций, а потом пусть судят и критикуют как хотят. Важно было показать себя уверенным в себе молодым человеком, умеющим красиво и с выражением говорить, как она сама об этом призналась своей подружке. И я должен был стать таким же, как минимум.

Совсем скоро мы оба узнали, что мне досталась роль студента Трофимова, а ей – роль помещицы Любови Андреевной, в которой мы должны играть вместе. Вот так совпадение, подаренное самой судьбой, я был не сказано рад, ее глаза тоже просияли, когда она об этом услышала, но тут же спрятала свой восторг под ресницами. Любовь сама сводила нас друг к другу, давая возможность получше друг друга разглядеть и узнать. Сразу же роль мне показалась значительной, из которой я должен выжать все, что можно. Но в тоже время волнение не покидало меня, все-таки я должен буду играть стоя лицом к лицу с ней, чей взгляд я не могу вытерпеть и трех секунд, прежде чем он меня не выжжет всего изнутри. Пришло наше время, и мы встали, подергиваясь плечами друг против друга, спешно повторяя свои реплики на измятых листках. Руки начинали так дрожать, что читать с листка уже было невозможно. Препод у двери закричал: «Начали!».

Любовь Андреевна: Вам двадцать шесть лет или двадцать семь, а вы все еще гимназист второго класса! (Произносит она строго, но сдержано, как и положено светской даме в возрасте, но при этом старается избегать со мною прямого взгляда, несмотря на то, что сама речь обращена к моему герою.)

Трофимов: Пусть! (Отмахиваясь кистью руки, словно отбивая мяч ракеткой, легкомысленно и беззаботно произношу я, но очень громко и эффектно. Она не ожидала такой моей смелости, ее глаза от этого едва заметно округлились, так как сама она начала довольно посредственно, как бы раскачиваясь. Но то, что она услышала от меня, одно это слово, она приняла как вызов, играть лучше. )

Любовь Андреевна: Надо быть мужчиной, в ваши годы надо понимать тех, кто любит. И надо самому любить… надо влюбляться! (Каждое слово она произносит отчетливо, акцентируя внимание слушателей на последнем слоге, как бы отчитывая моего героя, как провинившегося первоклассника. Я не знаю, как реагировать, опускаю голову, и как могу принимаю прискорбный и жалкий вид.) Да, да! (Видя то, что я ей подыгрываю, подхватывает свои же слова она, и уже более театрально продолжает речь.) И у вас нет чистоты, а вы просто чистюлька, смешной чудак, урод…

(Начав так возвышенно и энергично, последние слова она произносит неуверенно, и даже можно сказать фальшиво с точки зрения актерского мастерства, наверное потому, что сама так не считает. Ее переполняют чувства, она питает свои чувства ко мне, и чувства своей героини к моему герою. Это становится все заметнее для каждого слушающего. Все эти хрипы в голосе, все эти внезапные обрывы в интонации, проглатывания слов, взгляд убегающий в стену, избегание высокомерных и уничижительных тонов. Все это один за одним, сигнализирует об одном, – она меня любит. Ох, как это приятно осознавать, но не приятно видеть то, как это понимают вместе со мной вся наша актерская группа.)

Трофимов (в ужасе): Что она говорит! (Поднимаю я обе руки к небу и трясу ими будто вытряхиваю из мешка песок, затем поворачиваясь по сторонам с испуганным и немного пристыженным видом, ищу как бы глазами поддержки у зрителей и мнимых прохожих, и вижу их открытые рты от изумления. Она же, все это время, сдержано смотрит на меня своим боковым зрением.).

Любовь Андреевна: «Я выше любви!». (Произносит она витиевато, будто ползущая по дереву гусеница, стараясь придать своему голосу не свойственную ему издевательскую нотку, ее тембр ломается при этом, образуя хрипоту.) Вы не выше любви, а просто, (Она начинает вертеть головой по сторонам, будто ища кого-то и уставившись в пустую стену, продолжает более уверенно.) как вот говорит наш Фирс, вы недотёпа. В ваши годы не иметь любовницы!.. (И последнее слово в монологе она почти проглатывает, почти не произносит вслух, будто оно было ей противно, будто оно ей прожигало горло и губы, ну или просто не хотела представлять меня с кем-то другим, хоть и притворно, хоть даже играючи.)

Трофимов : Это ужасно! Что она говорит?! (Наклоняю голову, схватив ее обеими руками, и начинаю вертеть, пытаясь осознать все что только что мне наговорила эта разорившаяся помещица. Но меня все еще не отпускают мысли о ней, почему она так выдала себя, а потом тут же вспомнил свое смущение, когда сам просил у нее конспекты, и мне вдруг стало ее бесконечно жалко. Ведь, она как и я не виновата, в том что мы полюбили друг друга, и так нежно, что боимся одним неосторожным движением все испортить, все разбить, как это бывает нечаянно бьется посуда стоящая на столе. У меня от этого начинают слезиться глаза, и подняв голову к свету, я слышу вздохи из зала, – всем стало видно мое мокрое лицо. И они приняли мои искренние слезы о нас, за великую актерскую игру. Я поглядел покрасневшими глазами на препода, который стоял у входной двери, – он улыбался и плавно показывал мне большой палец вверх. )

– Это ужасно… Не могу. Я уйду… (Заканчиваю я уже кое-как искривленным от плача лицом.) Между нами все кончено! (И зачем-то при этих словах я поворачиваюсь к ней, и произношу это как-то очень обидчиво и так искренне, что сам поверил в свои слова. Я вижу как ее глаза начинают сжиматься, от непонимания, обиды и разочарования. Внезапно она закрывает лицо ладонями, и начинает в них что-то шептать. Все ждут, когда она закончит свою фразу, но понимают, что она плачет. И тут уже и я понимаю, что малость переиграл с интонацией, когда хотел ее поразить своей игрой, – я не предполагал такой эффект. Хотя никто из зрителей не знал текста, все думали, что так положено по сценарию, и поначалу продолжают ждать, – но пауза затягивается. По сценарию, мой герой должен в расстроенных чувствах уходить со сцены, а ее героиня должна извиняющееся его возвращать. Препод подталкивает нас, показывает как он крутит педали велосипеда руками, давая понять, чтобы мы наконец-то закончили свою сценку, но она продолжает тихо плакать в ладони. И почему только мой плач все приняли за игру, а ее за реальное проявление чувств. Не пойму).

– Что происходит? – уже не сдерживаясь и возмущенно кричит на всю комнату препод. – Почему ты молчишь? Осталась всего одна фраза? Ну давай! Заканчивай, и перейдем к следующим. – Она сквозь ладошки пытается разглядеть его, потом смотрит на меня, который уставился на нее, вместо того, чтобы подыграть и как-то выровнять ее сконфуженное положение, и кое-как вместе и весело закончить. Видимо наши настороженный и требовательные взгляды переполнили ее чашу, и она всхлипнув разворачивается и выбегает из студии все так же держа прикрытыми ладонями лицо. Но всем и без того, становится ясно, что оно у нее заплакано, и скрывать его уже не имело смысла, разве только от стыда за произошедшее.

«Куда ты? Вернись!» – Кричит ей вдогонку препод. Вдруг из толпы в ответ раздается укоряющий голос: «Оставьте ее! Она должно быть влюбилась!» и все дружно засмеялись. Ко мне подходит препод и хлопает по плечу: «А ты молодец! Очень правдоподобно сыграл! Удивил меня», но мне было безразлично его мнение. Единственное на кого я хотел произвести впечатление, – только что убежала от моей слишком художественной игры. Думаю, ее ошибка состояла в том, что она слишком расчувствовалась, то есть задержалась на этом, в отличии от меня, у которого это быстро прошло, и мне удалось незаметно вернуться в прежнее состояние незаметно.

В первые минуты мне хотелось ее догнать, но уже с опозданием понял, что пока я приходил в себя, она убежала уже слишком далеко. Зато я сразу почувствовал ее бег по длинным коридорам, и мое дыхание учащалось вместе с ее во время этого бега. Я ясно видел, как она ищет дверь, за которой можно было бы спрятаться, чтобы никто не мешал ей прийти в себя. Но все двери были как на зло либо закрыты, либо наполнены смеющимися над чем-то людьми, но в тот момент ей казалось что все они смеются только над ней, от чего она расстраивалась еще сильнее, и бежала еще быстрее. Ее тихие водопады перевернулись и с ревом обрушились ей на голову. Кто бы мог подумать, что невинная пьеса из девятнадцатого века, могла так грустно закончиться. Все этот Чехов виноват, надо же было так трогательно написать, что у людей эмоции начинают зашкаливать, когда они пытаются его пересказывать в двадцатом веке. А сколько было надежд перед этим спектаклем, у нее и у меня, что мы наконец-то как следует познакомимся друг с другом, а разговорившись уже подружимся, и дальше отношения сами себя завяжут. А не вот это все.

Что я натворил опять, зачем я ее обидел, теперь она уже никогда не захочет меня увидеть. А ведь как всегда, я хотел сделать все только лучше, но вышло, как говориться, как обычно – никак. Она безусловно не заслужила такого отношения к себе со стороны этих неблагодарных зрителей, и этого черствого препода. Неужели он один не понял, что произошло, неужели он оценивал только актерскую игру, неужели мы для него только режиссерские куклы. Мои мысли разлетались от сомнений, сможет ли она после этого меня простить, и сможем ли мы снова вернуть прежние отношения, ну или хотя бы остаться друзьями, на худой конец просто одногрупниками. Не могу даже представить, что она чувствует сейчас, прокручивая эти позорные моменты в голове раз за разом, как это делал я сам не так давно. Мне нужно было найти ее срочно, и успокоить, сказать, что никто ничего не заметил. Что все вышло неплохо, даже хорошо. И что препод отметил ее превосходную актерскую игру, и принял ее побег за актерскую импровизацию. Думаю ей бы помогло это немного, да думаю, ей бы помогла бы сейчас любая поддержка. Бедняжка.

Всю неделю она не ходила на занятия, пропускала не только актерский кружок, но и те лекции, которые пропускать нельзя. Те, по которым я взял у нее конспекты, и кстати не вернул их до сих пор, кстати, вот и отличный повод чтобы увидеться с ней снова. «Привет. Как дела? Я пришел вернуть твои конспекты!» – скажу я ей, и она впустит меня, и мы будем вместе сидеть всю ночь, рассказывая друг другу о своих страхах и переживания. Будем над ними вместе смеяться, медленно потягивая ягодный чай, поджигать их чучела, и с криком выбрасывать с балкона. Интересно, о чем она сейчас думает, винит ли меня во всем произошедшем, или нет. Жалеет сейчас наверное о том, что я тоже записался в их кружок. Или винит себя, за то, что не смогла не запутаться в своих чувствах во время игры. Кто знает. Но когда я смотрю на эту оранжевую луну, мне бы хотелось верить, что она так же смотрит прямо сейчас на нее. Мне бы очень хотелось к ней прикоснуться, обнять и успокоить, как мужчина с высоты своего огромного опыта, сказать ей, что все это ерунда и пустяк, который забудется через месяц, и никто об этом не вспомнит больше.

Сколько всего, что нам казалось большим и важным в детстве, по происшествии нескольких лет уже представлялось ничтожным и жалким. Почему нам не хватает видения и понимания из будущего, чтобы мы не спотыкались понапрасну и не застревали в подобных бесполезных местах. Почему в молодости, мы все такие ранимые, почему мы так легко обижаемся то, на чье-то грубое слово, то на резкий взгляд в свою сторону. Наверное потому, что в молодости у нас обострены все чувства, и мы ценим чужой внутренний мир, как свой собственный. Мы считаем, что наши мысли окружающие должны читать без слов только потому, что мы сами их без слов понимаем. И чтобы не чувствовать эту боль и эти раны, мы учимся потом быть черствым сначала к себе, а потом и ко всем остальным, и затем удивляемся, почему мы так несчастны. Лучше чувствовать боль души и плакать как в молодости будучи взрослым, чем не чувствовать ничего и страдать от пустоты. И что-то есть в этом крике души, наверное то, что он еще живой. Поэтому я просто обязан был найти ее, извиниться, успокоить, и не дать ей навсегда разочароваться в людях, отношениях и таких болванах как я. Я чувствовал, что обязан был снять вину за произошедшее с нее, и перенеся на себя.

Глава 3 – Расставание

Когда не можешь выразить свои чувства, это еще не значит, что они не глубокие.

Джон Фаулз «Коллекционер»

Каждый день, который проходил без нее, я чувствовал, что проходил бесцельно, без смысла. Внутри меня будто засохло живое дерево, будто река пересохла и стала кривым оврагом. Сладость воздуха исчезла, и я стал постепенно задыхаться от этой тоски. Я понял, что это настоящая любовь, ведь никогда ничего подобного со мной не было ранее, никогда мое настроение не менялось так резко. Я все это время не находил себе места, брал что-то в руки и тут же забывал зачем это мне понадобилось. И я даже был немного обижен на нее в ответ за это, ведь если бы я не встретил ее, то все было бы по прежнему, – тихо и спокойно. Но это была судьба, которая испытывала нас, то поднимая на пьедестал, то сталкивая с обрыва. На улице стоял запах увядающей желтеющей листвы и сырой земли, два раза я пытался узнать о ней у ее лучшей подруги, и оба раза та отвечала мне: «Не твое дело!». Казалось, что все вокруг от меня отвернулись, казалось что все были против меня, казалось что все тыкали в меня пальцем. Птицы за окном пели мне о том, какой я болван, и о том, что судьба дала мне такой прекрасный шанс, а я сам же, своими руками его скомкал. Я стал ходить на каждую лекцию, и вести конспекты, но не ради знаний, а ради того, чтобы как-то отвлечься, но в большей степени ради того, чтобы увидеть ее сразу, как только она появиться.

Через неделю она снова появилась в аудитории, которая без нее уже начала грустить и покрываться пылью. Я не заметил ее появления, потому что как обычно спал на задней парте, так как все ночь мечтал о том, как мы с ней помиримся, подбирая слова и жесты. Но услышал только ее шаги, проходящие мимо меня вдоль парт, и это были тяжелые наполненные болью шаги. На этот раз она сидела весь урок не оборачиваясь, и даже не поднимая головы, – казалось, что она застыла как статуя на месте, спина ее была сильно напряжена. Я смотрел, пытаясь поймать ее редкие движения, чтобы попытаться объяснить себе их как позитивные, но она чувствовала мой внимательный взгляд на себе и намерено не двигалась. Вернее сказать, она подавала один и тот же сигнал мне, – что я ей больше не интересен, как бы я не хотел в этом усомниться. И вот она полезла за чем-то в свою сумочку, которая висела на спинке стула, но голову повернула специально так, что не было видно ее лица. Пальцы осторожно перебирали какие-то вещи внутри, затем в ее руке появилось маленькое зеркальце. Не может быть, – неужели она хочет незаметно посмотреть через него на меня, не оборачиваясь. Нет, это было бы слишком в ее положении, я видел как она старательно что-то разглядывала в нем. Когда урок закончился и она стала собираться к следующему, я увидел ее покрасневшие глаза, – она их разглядывала в зеркальце. И кажется, я знаю почему они так раздражены солью и ее пальцами.

Настала физкультура, и мы все шеренгой стали спускаться в спортзал, который плавно выходил на улицу. Я шел последним и мог видеть ее затылок, столько грусти я не видел ни в одном затылке. Но даже во всей этой, ее непривычной скованности, я видел все те же элегантные ужимки, элегантные положения рук и ног между движениями, – они оставались так же прекрасны и завораживающи. Мне даже показалась, что став серьезнее, она стала еще симпатичнее и милее прежнего, и мне даже захотелось сдаться на ее суд. Я готов был покорно вынести любое наказание от ее рук, и принять его с радостью и удовольствием. Она же сама спускалась медленно, и как-то обреченно передвигала ногами и руками, будто шла не на пробежку, а на казнь. И при каждом ее таком движении, внутри меня все сжималось, потому что я ясно чувствовал часть своей вины за это. Я хотел подбежать к ней и сказать громко: «Извини!», а затем поцеловать, но не успевал досмотреть эту сцену в своем воображении, как мой пыл уже остывал. Не знаю почему, то ли я стеснялся, что это увидят все одногруппники, то ли просто стеснялся проявлять свои чувства кому-то, которые я никогда в своей жизни раньше не проявлял. Что может быть легче и понятнее, чем подойти к человеку, которого ты любишь и просто и ясно сказать: «Я тебя люблю», но нет, я найду тысячу причин, чтобы этого не делать, а сделать так, чтобы все испортить. Внезапно я понял, что сам все всегда усложняю, и все то, что мне само ложится в руки. Это было крайне неприятно признавать, но чувство вины во мне росло. Ведь всегда хочется все неудачи спихнуть на злой рок, на злорадство других, да на все что угодно, даже непогоду или магнитные бури, только лишь бы не затрагивать свое нежное «я», и не причинять ему боли.

Причиной всего того, что произошло со мной и с ней, я признал свою собственную неискренность, ведь я все это время хотел казаться перед ней лучше, чем я есть на самом деле. А как говаривал классик, «все что начинается с обмана, обманом в итоге и заканчивается». Мне казалось, что такой, какой я есть, я просто не способен ей понравиться, и вечно выкатывал грудь колесом каждый раз, когда ее видел, от чего потом вечерами болела спина. Я и рад бы остаться самим собой, немного расслабленным, немного задорным, но я просто не верил, что все это может быть кому-то интересно, кроме меня самого. И как бы я не выпендривался, в итоге, надо отдать ей должное, она полюбила меня таким какой я есть, ведь это произошло задолго до того, как мы стали с ней общаться. Мы оба влюбились друг в друга еще даже не слыша ни разу и голоса друг друга, не говоря уже о каких-то там интересах и чертах характера. Она полюбила меня, не зная какой я есть на самом деле, видя только мои глаза и походку, а значит и не стоит тогда беспокоиться об идеальном своем образе. А все эти бесплодные попытки, стать самым лучшим для нее, почему-то заканчиваются всегда только какими-то обидами и разочарованиями. При этом ее в неискренности я не мог упрекнуть ни разу, ведь она даже на спектакле, не смогла сдержать своих настоящих чувств ко мне, и тем самым подвела себя. И теперь я понимаю, что не заслуживаю и одной капли ее слезы, ни одного запаха ее волоска, но… на последок хотелось бы просто ее успокоить, а не оставлять расстроенной, и сказать ей, что она ни в чем не виновата, и что она самая прекрасная на свете. Боже, как я был глуп, что отвечал на ее неподдельную искренность своим притворством и себялюбием. Вот так, наши отношения еще не успели начаться, а мы уже успели поссориться и найти виноватого. Но что толку в этих терзаниях, ведь я точно знаю себя, и мне все равно никогда не хватит смелости признаться в своих ошибках, ведь все это я могу делать только в своих фантазиях, и то в качестве гипотезы. Да и извиняться сейчас, когда поезд уже ушел так далеко, было просто бессмысленно и не к месту.

Вот она передо мной, сейчас бегает на физре по кругу, и мне нужно лишь подобрать удачный момент и просто сказать «извини», как сорвать пластырь. Просто одно слово «Извини», или одна фраза «Это я виноват» и все, – этого было бы достаточно, чтобы она снова улыбнулась. Другого удобного момента, чем этот у меня не будет, в аудитории при всех это сделать я просто не решусь. Но каждый раз, когда мы после очередного круга пробегали мимо, она становилась как тряпичная кукла, и взгляд ее ничего не выражал, и ни на чем не задерживался, быстро скользя по окружающим предметам глазами, как коньками по льду. Я не мог разобрать, что же в ней изменилось, так как теперь она мне казалась совершенно другим человеком. И вроде та же прическа, та же одежда, и то же лицо, но что-то было в ней не так, как было раньше. Она пробегала мимо меня с таким чувством, не свойственной ей прежде легкости и беззаботности. И вот она коснулась меня взглядом, и меня кольнуло морозом, – в ее глазах была пустота, покрывшая океан глаз коркой льда. И только после этого я понял, что в ней прибавилось безразличия, полного отстранения от всего вокруг. Она бежала так, будто вокруг нее не росли эти массивные деревья, будто не светило солнце, будто легкий ветерок не охлаждал ее тело, будто ничего этого вовсе не существовало, будто она одна бежала по среди пустыни. И в этом был ее невидимый плач, она стала черствой; взмахи ног и рук во время бега, говорили будто за нее: «Мне больше ничего этого не нужно». Казалось, что этот ее невидимый крик души слышал только я, а все остальные весело бегали, рассказывая друг другу последние новости.

Она больше не замечала ничего и никого, в том числе и меня, – особенно меня. Наверное, если бы я исчез, и больше не появлялся на ее глазах, она бы воспрянула духом. Но я не был уверен в этом, обиделась ли она только на меня, или на всех сразу, а может только на себя, может вообще на несправедливость жизни как таковой. В столь юном возрасте, мы часто переносим вину на сверхъестественные силы, и просто корим судьбу. И каждый пустяк воспринимаем за падение неба на землю. Почему я так уверенно говорю об этом, да потому что сам буквально неделю назад не находил себе места от стыда и позора, который кстати говоря другие восприняли не так катастрофически, как я. Я чувствовал в себе необъяснимые толчки поговорить с ней и успокоить, но другие толчки, заставляли меня усомниться в том, что я найду для этого правильные и нужные слова. Это я сейчас такой взвешенный и рассудительный, а когда почувствую ее рядом, снова потеряю голос, начну дергаться, роняя на пол слова, о которых ранее даже не думал. Все это меня тяготило. Я должен был извиниться, но пока еще не знал как это сделать, чтобы снова все не испортить.

Я сбегаю вниз на улицу, расталкивая неспешащих студентов плечом, и слышу ленивую ругань вслед, но не обращаю на нее внимание. Меня занимала только одна проблема: пока она находится одна в библиотеке, преподнести ей букет цветов в качестве извинения, который сам скажет за меня лучше любых слов. Это было идеальное и самое подходящее решение для накопившихся между нами печалей. Я знал, что серьезные мужчины всегда извиняются перед дамами цветами, и они всегда их за это прощают, да еще и благодарят морем улыбок. Я конечно хотел ей преподнести букет, не в качестве заглаживания боли, а от искренней любви, но ситуация сложилась так, что выбирать уже не приходилось. Букет мог стать выражением и того и другого одновременно, а это даже лучше, так как признаваться только в одной любви для меня было все еще тягостно и стыдно. Теперь важно было уже не «как», а «как быстро» я это сделаю. Мне казалось, что наше охлаждение как вода медленно замерзала, и в скором времени, если его не сломать, она покроется настолько твердой коркой, что до мягкой воды потом просто уже будет не достучаться. Я понимал, что каждый день, который мне было тяжело без нее, ей в то же время становилось легче без меня. И это происходило только из-за того, что мы просто недопоняли друг друга; из-за того, что сразу просто не объяснились, и не расставили все точки над «ё». А на самом деле, мы чувствовали друг к другу одно и то же – и это была любовь. И от этого, нам было еще обиднее, потому что любящий человек не может ранить.

Цветы так цветы, что могло быть лучше для грустного сердца, это как солнце, восходящее над айсбергом. И я уже слышал, как толстенный лед со звоном начинал трескаться от вида этих миленьких лепестков. Помню, как долго выбирал, какие именно купить цветы: пышные скажут обо мне, что я безумно влюблен в нее, а я этого стеснялся, ведь мужчины в наше время не проявляют нежностей. Слишком пестрые, – не скажут ничего, и сделают только хуже. В итоге, решил взять средние, но какие это средние, я долго не мог определиться, и в конце пришел к выводу, окончательно доконав продавщицу, что средние – это средние по цене. Букет оказался не пышным, но довольно нарядным, в нем были и красные и желтые бутоны, и на мой мужской взгляд, этого было вполне достаточно, чтобы удивить и произвести впечатление. А запах, ну что запах, все цветы пахнут полем, мне кажется он не так важен, как эстетическая составляющая цветов. Я нес этот букет по коридорам, не зная куда его спрятать, так как на меня все смотрели, как на законченного романтика, и мне от этого от чего-то было жутко стыдно. Некоторые парни даже тихо посмеивались, глядя в след. Пришлось спрятать букет под складки куртки, хотя он все равно выпирал и щекотал нос. Руки от волнения вспотели, ведь я никогда ранее не дарил цветы девушкам, тем более при всех – публично.

Она сидела в дальнем углу просторного зала библиотеки, выписывая что-то из стопки журналов, которые она пролистывала, в серую тетрадь, похожую на ту, что она мне дала в виде конспектов. Положение ее тела было не просто одиноким, а каким-то отчаянно нейтральным, будто она сидела не просто в библиотеке, а одна на крошечном необитаемом острове, где на сотни миль вокруг никого не было, и ровным счетом ничего не происходило, – настолько безучастным был ее вид. Голова ее как бутон уже отцветшего цветка после захода солнца склонялся к земле, а в ее случае к, заваленному стопками журналов, столу. Она лениво придерживала скатывающуюся голову рукой, но делала это так неловко, что казалось ей было безразлично, если она оторвется и покатиться по полу. Дыхание мое заметно учащалось по мере приближения. Я встаю на колени перед ней, и от жесткого паркета они сразу начинают ныть, вдалеке кто-то засмеялся, но мне уже было все равно, в голове был туман, вокруг все потемнело. Между нами выросло поле, на котором не шевелилась ни одна травинка, мы оба затаив дыхание молчали. И когда я увидел в этом бескрайнем океане крохотную искру света, я почувствовал что у меня появилась надежда на прощение и воссоединение наших душ. Я понимал, что нужно что-то делать дальше, что-то большее, чтобы эта искра воскресила былой цвет ее глаз, чтобы там снова забегали грациозные мустанги и олени. Мысли молниями проносились в моей голове, пока одна из них не пришла от колен, и я уже сам не знаю что на меня нашло, но я в миг вскочил на ноги и стал танцевать под музыку, которая заиграла внутри. Это была надежда, и она прорастала зеленой травой сквозь тяжелые камни, отодвигая их. Эта мелодия была звонкая, и в то же время неспешная, как течение облаков, и под нее я стал двигать ногами и руками в произвольном порядке. И даже не понимал, как я выгляжу со стороны, и что обо мне подумают окружающие. Мне было без разницы, я почувствовал в себе порыв искренности, и не хотел его больше сдерживать или придумывать запутанный план. Просто танцуй!

Когда от интенсивных движений я стал слегка задыхаться, то приоткрыл глаза и увидел ее – мне показалась, что она стала ближе ко мне, хотя стояла на том же самом месте. Цвет глаз ее стал меняться, это явление я наблюдал впервые, они действительно из серых становились цветными, и от того что ее зрение разукрашивало предметы вокруг, лицо ее невольно стало растягиваться очень-очень медленно в приятной кошачьей улыбке. Будто статуя скованная льдом начинала трескаться, бросая на землю осколки и пыль. Раньше рыцари целовали своих спящих принцесс, а я прикоснулся к ее душе немой эмоцией, я просто ей станцевал. И наверное, если бы я, как обычно, заранее выучил бы какой-нибудь современный танец, то я наверняка бы все испортил как обычно, вспоминая детали и нервничая от того, что не так что-то делаю. Только безграничная искренность может удивить человека, и только импровизация сможет сказать за нас от самого сердца. Когда я чуть не упал, она расхохоталась. Внутри меня запели птицы, я добился своего, я наконец-то растопил ее безразличие ко всему вокруг. Она снова улыбалась. И уже больше не сдерживаясь.

Когда я задыхаясь, при очередном повороте упал на парту, она сквозь смех сбивчиво обратилась ко мне: «Пойдем уже!», и махнула головой в сторону выхода, волосы ее встрепенулись и открыли освещенное радостью лицо. Я почесывая ушибленный локоть, одним прыжком оказался рядом и медленно поплелся за ней. Вдруг она резко остановилась, и я врезался ей в спину, почувствовав тепло и запах ее трепетного тела. Не оборачиваясь, она произнесла: «А букет-то забыли!». Я стоял прижавшись к ней и не двигался, стараясь вдохнуть как можно больше ее приятного запаха волос, и привыкнуть к легкому теплу. Она тоже не спешила отстраниться от меня, и видимо то же наслаждалась этой неожиданной близостью. Стресс, который мы оба испытывали до этого, очень медленно стал проходить при этом столкновении тел. Мы купались друг в друге, оставаясь друг от друга на расстоянии всего одной ладони, но этого было вполне достаточно, чтобы почувствовать друг друга и испытать незабываемое физическое успокоение. И когда я уже утонул в этом нежном океане необыкновенного тепла ее тела, она так же нехотя произнесла, поняв, что наша пауза уже слишком затянулась, ведь мы были не одни в библиотеке: «Заберешь букет?». Я выдохнул, сожалея о том, что придется все-таки изменить дистанцию наших тел, на что она тихо прошептала мне почти в ухо: «Пожалуйста!». Видимо ей букет понравился больше, чем эта наша близость, подумал я, плетясь за ним.

Позже, бродя по коридорам университета, я пытался еще раз приблизиться к ней как бы нечаянно на такое же расстояние, но того первого невероятного впечатления и неги я уже больше не испытывал. Как же мне хотелось снова нырнуть в этот поток запаха ее распущенных волос, и закрыв глаза, поплыть кролем в даль. Все-таки, лучшие наслаждения бывают случайными, нельзя запланировать любовь, да что там ее даже нельзя скопировать, она всегда является впервые и всегда неповторима. Я тогда еще не знал, что из того, что я тогда испытывал, ничего больше со мной никогда не повториться, а если бы знал, то тянул бы то время, при каждом удобном моменте. В любом случае, я был рад, что напряжение которое мучительно длилось между нами несколько дней, все таки спало, и ситуация общего непонимания разрешилась в положительную сторону. Теперь мы дружно шли по университету нога в ногу, улыбаясь солнечным отражениям в больших окнах, и неловко спотыкаясь друг перед другом, корчили смешные гримасы при этом. Все казалось легким и прозрачным, казалось, что стоит дотронуться до стен, и они упадут, или до прохожих студентов и они растворяться, – все было каким-то призрачным и каким-то сказочным. А сам я едва не взлетал при каждом своем пружинистом шаге наверх, как плотно надутый воздушный шарик. Я не верил, что все может быть так легко, что мы наконец-то дружно идем вместе, и радуемся происходящему.

Настроение мое значительно улучшилось, я был счастлив и горд собой, мне хотелось сотворить чудо, или совершить какой-то геройский поступок ради нее, меня переполняли эмоции свершения всех надежд. Пожалуй, это было счастье, когда больше ничего не хотелось, у меня было все в этот момент. Внутри меня летали огромные стаи птиц, они то взлетали все сразу, то садились, и поднимали в воздух все мои чувства, голова слегка кружилась от этого. Я дергался, но не от нервов, а от переполняющего меня восторга, которого я никогда раньше не испытывал. Причиной тому было еще и то, что я не знал толком, о чем с ней говорить сейчас, поэтому по большей части просто улыбался и довольно кивал от смущения, а если открывал рот, то вставлял слова не в тему, чем вводил ее в ступор, и из-за чего еще больше начинал дергаться. Она же наоборот, стала более уверенной в движениях и более рассудительной в словах, поэтому я решил больше слушать ее и поддакивать, чем говорить что-либо. Не зря же кто-то умный сказал, что когда мужчина влюбляется, он глупеет, а когда женщина влюбляется, то она умнеет. Кажется Ремарк. И с этим я согласен полностью, это я испытал сам. Но мне очень хотелось бы узнать, почему так происходит.

Навстречу нам шел заумный студент со своей такой же заумной подружкой, оба были в очках, сутулые и в одежде, которая не шла им ни цветом, ни размером. Но самое смешное, что бросалось в глаза, так это то, что на бежевом не глаженном свитере этого ботаника болтался красный вязаный шарф. «Смотри, придурок идет в шарфе! Ему наверное холодно в университете! Боится что в шею надует!», и не сдерживаясь от собственных шуток стал громко смеяться во все зубы. И чем более я чувствовал себя счастливее, тем этот несчастный парень казался мне более жалким. Я не мог оторвать от него своего саркастического взгляда: он с умным видом что-то рассказывал своей подружке, рисуя кривыми пальцами что-то в воздухе. Я не мог себя контролировать, ведь то долгожданное чувство, что у меня все получилось в отношениях, меня пьянило и толкало на мысли, что все остальные вокруг просто никчемные люди, потому что они не могут испытывать то, что сейчас испытывал я. Поравнявшись с этим чудиком, я схватил его за один конец шарфа, и по мере удаления от нас, он стал сам себя душить, корчась и изгибаясь, потом дернул рукой по натянутой ткани и шарф вырвался из моей руки. Он наклонился, чтобы отдышаться, и изредка косился на меня, но с каждым разом остывал и не решался наброситься на меня, как планировал сделать это в самом начале. Его девушка подбежала к нему и стала его обнимать и успокаивать, но он ее оттолкнул и побежал по коридору. Девушка в недоумении долго провожала его фигуру, потом оглянулась на меня, и в этом взгляде было что-то испепеляющее, да на столько сильным, что я почувствовал, как подошвы моих ног загорелись. Потом она резко отвернулась и побежала догонять своего парня, крича что-то умаляющее, будто это была ее вина.

Мы двинулись дальше, как ни в чем не бывало, только почему-то перестали улыбаться друг другу, она замолчала, и снова зашаркала ногами по полу. Я шел довольный собой, ведь мне казалось, что все очень здорово получилось и смешно. Успех пьянил меня, хотя я сам не мог понять что натворил, ведь я ощущал себя просто безумно счастливым. Я поднялся так высоко над всеми из-за того, что наконец-то достиг того, о чем так долго мечтал, а раньше вовсе сомневался. И вот мы с ней вместе, и я просто не мог в это поверить, и потому своим поведением кричал всем: «Смотрите и завидуйте мне! Она теперь со мной!». Мне хотелось, чтобы все это увидели и все почувствовали свою никчемность по сравнению с моим счастьем. Улыбка не сходила с моего лица, я просто не мог нарадоваться происходящему со мной, будто два или три сна смешались в одном. Мне казалось, что она оценит этот мой поступок, но ее нахмуренное лицо говорило об обратном: «Зачем ты это сделал?». И я сразу же сдулся, все мое настроение улетучилось мигом, и не от того, что она сказала, а то как она это сказала, будто возвела между нами каменную стену, давая понять, что у нас ничего не может быть больше общего, после этого. «Ты унизил его перед его девушкой!». Взгляд ее сверлил меня, она не моргала, пытаясь разглядеть ответ в постоянно бегающих моих глазах. Только сейчас я понял, что действительно перегнул палку, и слишком далеко зашел в своем азарте.

Она отвернулась к стене и по ее спине я понял, что она тихо и едва заметно заплакала; тело ее задергалось в легких конвульсия, которые бывают только при плаче. Она не хотела, чтобы я видел ее слез, и наверное расстроенной, но сдержать себя уже не могла, плач затягивал ее в свой водоворот. Я же не мог понять, почему эта почти безобидная шутка над чудиком так ее растрогала, ведь она его даже не знала и никогда не видела раньше. От звука ее расстроенного голоса и боли, на меня сверху упало что-то невидимое, но очень тяжелое, прибив к самому полу, и показав, что я не лучше других и не имею права вести себя так, будто кто-то ниже меня. Это была совесть. И тут я понял свою вину не только перед ней и перед этим парнем, но и перед всеми сразу, которых я задевал своим тщеславием раньше. Мое тело обмякло, будто его как куклу сбросили в пропасть, а мой внутренний герой, встал на колени, и стал хватать всех проходящих за ноги, и просить у них прощения. Но конечно же в реальности я никогда бы такого не сделал, от чего я чувствовал себя еще паршивее. Она продолжала тихо хныкать, стоя лицом к стене, – я должен был ее как-то успокоить, но боялся сделать еще хуже. Я уже не доверял своему поведению. Я перестал доверять самому себе тогда.

– Что с тобой? – Стал я протискивать свою голову между ней и стеной, но она отворачивалась и прятала лицо в спадающих волосах, все так же всхлипывая. – Ну хватит, я сам не знаю что на меня нашло. Обещаю тебе, что я перед ним извинюсь. – Тихо и как-то с непривычной для себя нежностью сказал я, словно гладил ее по голове, но сам еще боялся до нее дотронуться. – Обещаю, как только увижу его в следующий раз, сразу извинюсь, перед ним, и перед его девушкой. – То ли мой вкрадчивый голос, то ли моя искренность успокоили ее, дыхание стало более спокойным и ровным, всхлипывания стали тише, она начала поглядывать на меня сквозь водопад своих волос. – Обещаю. Честное слово. Ну все хватит. Пойдем, а то на нас люди уже оборачиваются. – Она затряслась, но когда я повернул ее к себе и увидел ее красные глаза, то понял, что таким образом она успокаивалась, выражая согласие со мной, – нам пора было куда-то отойти и отвлечься. Она пошла за мной, а я пристроился прямо рядом со стенкой, чтобы не привлекать ничьего внимания. Так мы очутились в коридоре философского факультета, а там всегда было свободнее, чем где-либо. Мы уселись на глубокий подоконник окна, и сложив руки на коленях, оба замолчали. Я чувствовал, что она хотела что-то сказать, и это ее тайна лезла наружу, она суетилась и вертелась по сторонам, будто ее кто-то кусал со всех сторон сразу, потом зачем-то достала учебник, и глядя в него, сбивчиво заговорила:

– Знаешь, когда я училась в школе, я не была совсем красавицей, я носила очки в толстой оправе, и донашивала одежду за своей старшей сестрой, которая была уже давно не в моде. Во дворе все девченки надо мной… – она замолчала и уставилась в пол, а в глазах снова заблестели слезинки. – … ну ты понимаешь… – и снова умолкла, всхлипнув. – … ну то же, вот так издевались надо мной, и я не понимала почему, от чего они так жестоки со мной. Они ни разу не пытались заговорить со мной нормально, всегда пытались как-то задеть, ущемить, обидеть, унизить, подшутить. – Она резко вытерла рукавом взмокшие от слез глаза, после чего я увидел ее отекшие от обиды веки. – И.. Меня это так сильно задевало. Понимаешь, это очень неприятно, я не находила себе места, не спала, и сильно переживала за это. – Она снова замолчала, задыхаясь от чувств, которые ей пришлось заново вспомнить, рассказывая мне об этом. Я покраснел и не знал, что ей ответить, и тем более не знал, как ее успокоить, ведь я отождествлялся теперь ей как один из таких обидчиков. Раньше, я никогда не думал, что мог кого-то обидеть, неловким словом или шутками, хотя сам часто обижался на кого-то. И никогда, не задумывался, что этот порочный круг надо и нужно когда-нибудь остановить.

Не ожидал, что она так разоткровенничается со мной, и раскроет эти свои сокровенные школьные тайны. Представляю как нелегко поделиться такими чувствами с другим человеком, ему нужно очень доверять для этого. И не побоялась моего мнения о том, какой она мне после этого покажется, и не отвернусь ли я от нее, увидев ее дымящиеся слезы и заплаканное искривленное лицо. Честно говоря, раньше она мне казалась более сдержанной и терпимой, и я впервые столкнулся с такой девичьей ранимой стороной, и абсолютно даже не знал, как на это вообще нужно реагировать, что в таких случаях делать, не хлопать же ее по плечу как старого друга, и не говорить ей: «Забудь! Забей! Все пройдет!». Но я чувствовал, что должен был что-то сделать, как-то ее успокоить, и в то же время боялся, как бы не сделать при этом еще хуже, поэтому решил пока отмолчаться с понимающим и виноватым видом. Мне хотелось ее обнять, но тут же подумал, что это было бы неуместно, к тому же от ее тела в данный момент исходило больше шипов, чем бутонов роз, как ранее. Нужно было дождаться, когда она сама заговорит более спокойным и мягким голосом, а потом только поддакивать и со всем соглашаться, чтобы не взбаламутить этот уже взбаламученный пруд.

Сидя напротив кафешки, я решил забежать в нее и купить нам по мороженному, – уж очень мне хотелось охладиться после всего этого. Если честно, каждое новое чувство сбивало меня еще больше предыдущего, и я уже не мог сам остановиться. Она же хотела додумать до конца все свои мысли, которые ей навевали нахлынувшие на нее чувства, не перебивая никакими вкусами и запахами. А мне напротив хотелось от них побыстрее избавиться. Видимо ей такой самоанализ приносил облегчение, – меня же наоборот тяготил и выматывал. Хотелось по быстрее перевернуть эту страницу, и двигаться уже дальше, то есть вернуться в прежнее беззаботное состояние. Я прекрасно понял свою вину, и никогда больше ее не повторю, но мы же как актеры, и должны были пережить каждую эмоцию полностью от начала и до самого конца. Она ела мороженное как бы нехотя, и так устало, будто оно было горьким, или каким-то лишним, и даже совсем не глядя на него, и поэтому вся испачкалась, измазав себе обе щеки и нос. Я заулыбался, и она видя, что я не поддерживаю ее ностальгию, удивленно уставилась на меня протягивая: «Что? Что случилось?», от чего ее лицо стало еще смешнее, и я засмеялся еще сильнее. Она все еще не понимающе сидела, погруженная в свои переживания, я же достал платок, и стал стирать аккуратно следы мороженого с ее лица. От первого прикосновения она уклонилась, а от второго вздрогнула, будто загадочная птица села ей на нос, от третьего она уже заулыбалась несмело, а от четвертого тихо закрыла глаза, наслаждаясь моими прикосновениями, едва различимыми через платок. И вот мы снова довольные, пошли друг напротив друга, молча улыбаясь.

Спускаясь по центральной лестнице, нам навстречу поднимались два старшекурсника, что-то шумно обсуждая между собой и громко смеясь. И когда они проходили мимо нас, то по всей видимости случайно, или нет, лично сам я не видел, но задели плечом ее, да так сильно, что она выронила букет из рук. «По аккуратнее можно же было?», произнесла она им вслед, они приостановили свою беседу и обернулись на нее. Она тут же обернулась на меня, но я успел отвести взгляд, делая вид, что разглядываю подъезжающий транспорт на улице. Мне совсем не хотелось вступать с ними в контакт, и не потому, что они были старше меня года на три-четыре и крупнее меня раза в два, но и потому, что я не знал и не видел сам лично, что именно там произошло. Не дождавшись моего ответа, они крикнули ей небрежно в ответ: «Отвали, коза!», и громко рассмеявшись, стали поднимать дальше по лестнице, так же шумно обсуждая какую-то историю. Ну после этого, я уже просто обязан был за нее заступиться, и попросить их публично извиниться перед ней, но я этого не сделал, потому что банально струсил. И она это прекрасно поняла, уныло поднимая и отряхивая свой букет, который уже за это короткое время изрядно обтрепался и подвял. Да знаю, столько раз я сравнивал свое поведение с пацанским поведением, и каждый раз это мешало моим признаниям, и вот сейчас, когда нужно было повести себя как настоящий пацан, я сдал назад. Тогда чего вообще стоят все эти мои сомнения и оправдания, «по-мужски я поступаю с ней или нет?», стесняясь лишних казалось бы женских сантиментов к ней, боясь показаться слишком нежным. Получается, каждый раз, когда я оправдывал свое стеснение как не характерное для настоящего пацана, я лишь искал оправдания, чтобы не признаться в любви, глядя ей в глаза, и не сделать этого при всех.

Какова теперь моя ценность в ее глазах, я просто шут и болтун для нее, который при каждом сложном случае бежит в кусты, и сражается только с мельницами. Она все еще стояла на том же месте, отряхивая букет ладонью, голова в бессилии склонилась вниз, волосы снова стали скрывать ее лицо. «Ну что ты там так долго? Пойдем же!» – говорю ей я, беспечным голосом, будто только что ничего не произошло, и будто я ничего не заметил вовсе. На тот момент, это был единственный вариант, который мне первым пришел в голову, чтобы как-то выйти из своего неловкого и постыдного положения. Она подняла голову, и громко выдохнула, откинув волосы к верху и оголив расстроенное и измятое непониманием лицо. Я старался не смотреть в него, глаза мои бегали по стенам и окнам, будто я что-то высматриваю вдали. Мне хотелось по быстрее покинуть это место, дабы избавиться от гнетущей меня тревоги, которая стала ассоциироваться у меня теперь с этим событием. А она, как специально не торопилась, стоя все на том же месте, и все так же медленно отряхивая букет. Видимо она была ошарашена таким контрастом моего поведения, когда совсем недавно я унизил у нее на глазах чудака в красном шарфе, и тут же стерпел подобное унижение от других обидчиков постарше и посильнее. Да я и сам был удивлен своим поведением, но разбираться в этот момент я в нем совсем не хотел, хотелось по быстрее расстаться с ней, и восстановить равновесие у себя дома.

Я шел широким шагом, переходящим в бег, она шла медленно за мной, отставая, будто бы забыла там, в том месте на лестнице, какие-то важные свои мысли, снова ее шаг стал шаркающим, на этот раз по серому асфальту. Мы подошли к остановке, и я думал, что сейчас мы встанем друг против друга, и как раньше улыбнемся, и все простим друг другу, но подойдя, она сразу же отвернулась в другую сторону, будто выглядывая вдали свой автобус. Я сразу понял намек, она была недовольна моим поведением, и требовала объяснений, или наоборот, что еще хуже, поняла все прекрасно сама без моих оправданий, и уже не хотела слышать никаких объяснений. В обоих случаях я выглядел в ее глазах отвратительно, и я это понимал. Она специально тянула время, чтобы я как можно дольше чувствовал себя гадко, чтобы чувство вины разъело меня всего, как червяк яблоко. Было ощущение, что от этого медленно тянущегося ожидания, я начинаю подгнивать изнутри, как упавшее яблоко. А нужно ли мне вообще ее прощение, я старался быть для нее хорошим, а она все взяла и разом перечеркнула под конец. И после этого все ее движения уже, и эта натянутость взгляда меня больше не жалобила, а скорее раздражала и отталкивала от нее. Мне больше не хотелось перед ней ни извиняться, ни любоваться, ведь так всегда бывает, когда обида реагирует на обиду. Когда вместо слов люди разговаривают телами, отвернувшись друг от друга, наглухо закрыв свои рты, и каждый молча думает друг о друге в меру своей испорченности. Нужны были слова, но они не шли на ум.

Вокруг гудели автобусы, немного отвлекая от находящих морской волной сомнений и разочарований. Мы простояли почти минут пятнадцать на остановке, и по ее стойке и дыханию, я понял, что она уже немного успокоилась и отошла от того состояния с которым пришла на эту остановку. Движения ее стали легче, и мне показалось, что я могу заговорить с ней в той же невинной и незатейливой форме, будто ничего и не было, но опять же из-за стресса не решался этого сделать первым. Мне тогда показалось, что если ей что-то не нравиться в моем поведении, то пусть уходит от меня сразу и навсегда, ведь я не смогу ломать свой характер и подстраиваться под нее каждый день на протяжении всей жизни. Тогда это было для меня самым удобным объяснением, которое мне тут же понравилось, для того, чтобы снова ничего не делать, не извиняться и не подстраиваться под нее. Я изобразил гордый и даже не много обиженный вид, намекая на то, что если ей что-то надо, то пусть сама первая начинает разговор, а если он мне не понравиться, я просто продолжу многозначительно молчать, как делает она. Подъехал автобус, остановившись прямо напротив нас, она встрепенулась, будто проснувшись после глубокого сна, и не оглядываясь на меня, произнесла.

– Ну ладно, мне пора! – После чего играючи обернулась ко мне, но ее улыбка была уже не такая теплая, как раньше. Затем ускорила шаг от меня к автобусу, вся дрожа от холода и серости своих мыслей, и с такими неуклюжими движениями, будто намекая на то, чтобы я успел ее догнать и предложил проводить до дома. Осознав это, я тут же подпрыгнул, или мне показалось, что я подпрыгнул, но сразу же оказался возле нее, и даже встал прямо лицом к лицу, перегородив дорогу. Она была слегка удивлена и испугана одновременно.

– Давай я тебя провожу до дома! – Одним словом выпалил я, в ответ она закрутила головой, загадочно и глубоко заулыбалась, стараясь не смотреть мне все еще в глаза, щеки ее покраснели, сладкий жар исходил от ее тела, как от солнца. Но я не понимал ее намеков, все еще не ясно было, простила она меня или нет.

– Нет, спасибо, мне сначала надо еще по делам. – Она уставившись немым взглядом мне почему-то на лоб, и уже отвернувшись, продолжила: – Может в другой раз. – И медленно стала удаляться от меня, будто ожидая, что я ей еще что-то выкрикну, приятное в след. Но я ошарашенный стоял и молчал, утомленный этой игрой, правила которой мне были не понятны и пока не до конца ясны. Казалось, она специально хотела меня запутать, и тем самым вскружить мне голову еще больше. А я и без того, был с туманной головой, все и так спуталось и не находило ответа. А тут еще эта игра, при которой, как бы ты себя не повел, все равно окажешься неправым. Вроде как, я должен угадывать и предвосхищать ее желания, но это было бы реальным, если бы она их не меняла так же стремительно как объявляла. В иной раз может быть это и разожгло бы во мне азарт и страсть, но только не сейчас, сейчас меня интересовало только все конкретное: любит ли она меня, как сильно, и готова ли со мной встречаться как пара. И каждый раз, когда я хотел получить конкретный ответ, на меня наваливалось еще больше вопросов. Вообще у меня было такое ощущение, что когда я хотел познакомиться и приблизиться, она не хотела, но как только я уставал и запутывался, она вдруг пробуждалась и начинала проявлять ко мне повышенный интерес. Вот и сейчас, когда она тихонечко удалялась, все равно скромно оборачивалась, поглядывая в мою сторону, наблюдая за тем, смотрю я еще восторженно ей вслед, или уже отвернулся и ушел по своим делам. Я стоял до тех пор, пока она не скрылась в автобусе, потом выдохнул с облегчением, – и впервые подумал, что с ней как-то сложно. Но потом отогнал от себя эту коварную мысль, сославшись на собственную усталость.

Я не мог разобраться в себе и понять только одного, почему я такой переменчивый, будто меня подменяли. Я не узнавал самого себя, я предавал самого себя, и ничего не мог с этим поделать. Когда мы не виделись, и я только воображал наши встречи, находясь на расстоянии от нее, я чувствовал себя смелым, отважным, рисовал геройские сцены, вставал на одно колено, поднимался по веревочной лестнице к ней в окно, и все в таком духе, но как только мы непосредственно встречались глазами, мое самомнение куда-то испарялось, причем так же быстро как дым. И вот она снова передо мной, – и мне тут же хотелось стелиться перед ней и даже раболепствовать. Будто свирепого льва гладили по гриве и он тут же превращался в крошечного котенка, способного только мяукать и ластиться. Как такое было возможно, я не мог себе объяснить, как мягкость и нежность покоряла силу и смелость, даже не прикасаясь. При виде нее, я чувствовал как слабели мои ноги, и я задыхался, будто после долгого бега. И как уставший конь, ждал ее с лошадиными глазами, когда хозяйка подойдет и погладит его, или хотя бы глянет украдкой своего глубокого взгляда. Как получилось так, что я незаметно для самого себя постепенно превращался из уверенного в себе парня с огромными планами на будущее и амбициями, в какого-то безвольного неудачника, который больше ничего не хотел и ни к чему не стремился, лишь бы только быть с нею рядом, – и все.

Глава 4 – Свидание

Женщины всегда ждут чего-то иного, того, что не существует в действительности.

Ги де Мопассан «Милый друг»

Мне совсем не хотелось извиняться и объясняться за свое поведение. Мне казалось, что если она не смогла понять меня тогда, то не сможет понять и потом, и уже был готов на расставание, готов был порвать наши отношения, если бы она сама сделала первый шаг, а вернее, просто продолжила бы свою затяжную обиду на меня. Идеальная причина расставания, это ответ на равнодушие. На следующий день она пришла на лекции, и даже не взглянула на меня, совсем; при этом кивнув приветливо всем остальным, кто сидел со мной рядом. Я понял, что обида крепко засела в ней, и нужно было либо опять мучительно извиняться, либо оставить все как есть и ждать, когда она сама остынет, ведь нельзя же вечно обижаться. Целую лекцию я спал на последней парте и думал, как же поступить дальше, и решил остановиться на золотой середине: написать ей нейтральную записку и посмотреть на ее реакцию. Когда она вышла в коридор на перемене, я аккуратно и незаметно вложил в ее тетрадь аккуратно написанную записку: «Давай увидимся завтра вечером на набережной в 19-00 часов у входа в парк. Если согласна, поставь на подоконник свою сумку». Да, согласен, сухо и без извинений, но ведь я решил больше не просить у нее прощения и не выражать ярко свои чувства. Я хотел вести себя так, как вел себя прежде, будто того эпизода вовсе не было, но в итоге опять попросил таким образом, дать мне еще один шанс показать себя с лучшей стороны.

Когда она села и открыла тетрадь, то слегка вздрогнула, будто я дотронулся до ее спины, и едва заметно дернулась, чтобы обернуться на меня, но так и не сделала этого. Я не отрываясь и не моргая следил за ней, но она старательно вела конспект лекции, приняв ту же стратегию что и я, – она просто сделала вид, будто этой записки вовсе не было в ее тетради. Неужели в ее голове были те же мысли, что и у меня, неужели, она решила либо расстаться, либо дать ситуации разрешиться самой. Неужели она могла так легко отказаться от наших отношений? Но почему меня это так сильно беспокоило, ведь буквально час назад я пришел точно к таким же мыслям со своей стороны. Почему строить отношения двум разным людям так тяжело, почему так тяжело любящим людям найти общий язык, и не опустить руки, при первом недопонимании. С этими мыслями я лег на свои локти и как обычно уснул на задней парте. Когда я проснулся, то ее на месте уже не было, в аудитории было шумно, в проходах толкались, все спешили на перемену, кто-то толкнул мою парту, я оглянулся и вспомнил про подоконник, резко обернулся к окну – там стояла ее сумка!

Первая мысль, которая пришла в мою голову – на этот раз все должно быть по-другому. В этот раз я должен ее очаровать. Дома я стал примерять все свои костюмы, и понял что все они мне не подходят, я даже глядя в зеркало хотел поменять свое лицо, и поняв что это невозможно, просто завалился на кровать от отчаяния. Не люблю это взрослое чувство, когда кажется, что все зависит только от твоего поведения, но до конца не понимаешь, правильно ли ты поступаешь или нет. Важность происходящих событий меня больше сбивала, чем настраивала на позитивный лад, я не находил себе места в квартире, ходил из угла в угол, брал вещь, и тут же забывал зачем она мне понадобилась. Успокоиться удалось, только после того, как я решил принять любое развитие событий за самое оптимальное, и просто быть самим собой. Ведь я не смогу потом вести себя с ней так же идеально, как в этот вечер, который я намеревался сделать для нее незабываемым. Это был бы обманом с моей стороны. Но самое главное, это было бы самообманом, ведь я хотел стать другим.

Я стоял у входа в парк, переминаясь с ноги на ногу от тревоги и предстоящего волнения. Вечер был очень сладким в каждом своем порыве, и это ощущалось во всем вокруг: воздух лился как лимонад, а звезды рассыпались как кедровые орешки, земля лежала как темный шоколад, – все, абсолютно все было сладким и вкусным, все это хотелось если не съесть, то хотя бы разок лизнуть. Было ожидание чего-то прекрасного. Я ждал ее у входа в парк, где мы с ней договорились встретиться, и порядком уже стал изводиться, вышагивая туда-сюда, скрестив по-деловому руки за спиной. Не то чтобы я слишком не любил ожидание, в огромный складках которого я прожил предыдущие семнадцать лет, нет, я сгорал от нетерпения увидеть ее снова быстрее, насладиться ее игрой глаз и ресниц, полюбоваться ее новым нарядом, и как она будет стесняться. Мне было ни капельки не жаль своего времени, я лишь хотел увеличить хоть на минуту тот период, который мне удастся провести рядом с ней сегодня, и я не хотел из него терять ни секундочки.

Она появилась, порхая платьем на легком осеннем ветру, как крыльями бабочки, воздух подталкивал ее ко мне в спину, но она шла медленно и не торопясь. Что-то внутри ее пугало и настораживало, но глаза в то же время, – глаза ее пылали вдохновением и ожиданием неведомого чуда. Я чувствовал, как она дрожала внутри, или скорее трепетала от восторга происходящего, – до конца не было ясно. Первое свидание, первая любовь, необыкновенный вечер, багряная луна, – все это отражалось в ее глазах, и не могло соединиться в привычные ей мысли, что и приводило ее в смятение, и одновременно в восторг. До ее появления, я представлял себе нашу встречу по другому. Я был уверен, что проведу ее как уверенный в себе рыцарь королевского полка, что буду рассказывать ей о том, как она прекрасна и неповторима, но ее смущение передалось теперь и мне, колени мои невольно дрогнули, и я почувствовал дрожь внутри. Я почувствовал, что на меня легла ответственность не разочаровать ее, а значит угадывать ее мысли наперед.

Я протягиваю ей букет, который все это время прятал за спиной, чтобы произвести на нее максимальный эффект неожиданности. Она расплывается в улыбке, но не взяла его в руки, а подошла ближе, собрала все бутоны в кучку и глубоко вдохнула их аромат, закрыв от блаженства глаза. Неужели девушкам так нравится этот поверхностный запах пыльцы, никогда этого не понимал, я всегда думал, что цветы просто символизируют красоту женщины, которой они преподносятся, но не сам аромат. Ее лицо было таким довольным, будто бы она только что попробовала всю средиземноморскую кухню в одной тарелке, от чего мне самому даже захотелось их вдохнуть, но это было бы уже не по-пацански. Так и не взяв букет в руки, она пошла вперед улыбаясь и мягко подпрыгивая, бросив к моим ногам словно редкую монету: «Спасибо!». Я поплелся за ней, недовольный тем, что мне теперь придется везде таскаться с этим букетом, от которого я так хотел избавиться, вручив ей. Пацан с букетом цветом, – это ведь так глупо и стыдно, если кто увидит из знакомых, то застыдит меня, влюбленностью и девичьей сентиментальностью. Очередной позор.

Я шел перекатываясь с пятки на носок, стараясь держать грудь подтянутой и не сутулиться, как герои известных боевиков, она же была легка, наступала скорее на носки не касаясь пяток, смотрела на меня не прямо как раньше, а украдкой с боку и загадочно из под своих длинных ресниц, скрывающих будто бы все женские тайны за всю их историю, – в общем, как в лучших традициях романтического кино. И тут я подумал, мы пытаемся произвести впечатление друг на друга, используя не просто разные модели поведения, а вообще их антиподы, полностью противоположные, может поэтому, мы никак и не можем с ней найти общий язык. Но с другой стороны, мы разные и не должны вести себя и думать одинаково, не могу же я вести себя как девченка, это было бы так же нелепо, как если бы она вела себя по-пацански. Тогда получается, разлад и непонимание между мужчиной и женщиной заложен в них уже с самого рождения. Точно так же как и их тягя друг к другу с непреодолимой силой, которая не обращает внимания на все эти мелочи и недомолвки.

Она стала обходить вчерашние лужи, словно шла по натянутому канату, расставляя руки по сторонам, будто бы для того, чтобы сохранить равновесие. Она была весела, и играла с моим воображением, – она притворялась, что могла упасть с невидимого каната, а я воображал, как тут же подхвачу ее в полете на руки, и мы приземлимся вместе, целуясь. В лужах отражался свет уличных огней, он растягивался от тех фонарей, которые мы уже прошли, и сужался от тех, к которым мы приближались. Она оглядывалась по сторонам, глядя то на светящийся огнями мост, то на мигающий диодами фонтан.

– Ты знаешь там, откуда я родом, не бывает столько огней вечером, и нет столько ярких вывесок. Здесь даже привычная для тебя, местного, улица, кажется мне словно из новогодней сказки, тут все так красиво. – Она вертела головой по сторонам, открыв рот, и разглядывая маленькие огоньки рекламных вывесок. Я стал вглядываться в то, что ее так поражало, и даже попытался представить то, что я это вижу впервые, но огни оставались для меня огнями. Только щекотка в ее глазах, вызывали во мне восторг, в них был весь мой новый мир. Удивительно, но от ее восторга, рос необъяснимо и мой восторг, как снежок, медленно катящийся с горы, быстро превращается в лавину. Ее радость передавалась мне по невидимым проводам.

– Мне нравятся маленькие города. – Не успел я договорить, как она резко повернула любопытное лицо ко мне, пытаясь разглядеть в воздухе слова, которые я только что произнес, а затем не найдя их, печально опустила голову. Я же, чтобы не дать ей загрустить, продолжаю как прежде. – Надо бы съездить и в твой город. – На этот раз она не отдернула резко голову в сторону, а лишь медленно подняла ресницы, оставаясь в прежнем положении, за которыми скрывалось уже удовлетворение услышанным, и восхищение моим голосом. Рот ее невольно приоткрылся от удивления, и долго не мог найти слова, чтобы что-то ответить.

– Неужели? Ты хочешь съездить на мою родину? – Резко и с нескрываемым восторгом удивилась она, а потом быстро осеклась и уже более сдержано продолжила. – Но там ничего нет такого, как здесь. – Очень грустно и разочаровано прошептала она, но потом словно за пару секунд вспыхнула искра в ее глазах, и она уже ободренная продолжила. – Хотя нет, у нас там красивые горы! Правда до них нужно ехать около часа, есть небольшой лесок, но до него тоже нужно добираться. Нет, ты знаешь у нас много чего такого, что ты никогда не видел и тебе может это очень понравится. Да определенно, да наш город точно тебе понравится. Он очень красивый. Тебе точно понравится!

После этого разговора, она значительно повеселела, улыбка больше не была продуктом ее сознательного усилия, теперь та скользила по ней сама по себе, не в силах сдерживаться, как лучи утреннего солнца. Мой интерес ее маленькой родиной видимо коснулся самого дна ее сердца, ведь она наверное представляла меня чопорным городским парнем, который всех приезжих считает недалекими провинциалами. Наверное, это комплекс всех приезжих, сам же никогда ни о ком не думал в таком контексте. Помимо этого мой интерес ее родиной она могла расценить, как попытку поехать туда вместе и познакомиться с ее родителями, а это уже намек с моей стороны на серьезные отношения, а не просто мимолетная интрижка, которой ей до сих пор могли казаться наши отношения. Видимо она не была уверена в серьезности моих намерений до этого.

Она подпрыгнула на парапет, чтобы не намочить свои туфли и стала размахивать руками как на вальсе. Ее фигура на фоне темнеющего неба и желтой луны была волшебной и легкой, как у маленькой феи. Она передвигалась настолько легко, что мне казалось она не шла, а порхала всего в нескольких сантиметрах от земли, что-то напевая себе под нос, – что-то вроде «ла-ла-динь-динь-динь», двигая в такт плечами и головой, но не резко, а плавно, и самое главное стараясь скрыть этот свой восторг от меня. Но он передавался всем ее телом. И этот динь-динь звенел у меня в голове громче колокольного звона, ее голос был нежен, и я постоянно в нем ловил какую-то просьбу, какое-то ожидание чуда. «Ну – покажи? Покажи мне то, чего я никогда не видела?» – Доносилось до меня ее интонацией, от каждого ее легкого движения.

Проходя мимо старого ювелирного магазина, с большими окнами и витринами, который был уже на мое счастье закрыт, она остановилась, разглядывая дорогие украшения. Мне пришлось, остановиться тоже, и почувствовать себя немного ущербным, ведь я еще студент без стабильного дохода, и не могу позволить ей купить то, на что она так жадно и с таким придыханием смотрит. А любой ее взгляд на что-нибудь я тогда расценивал, как невербальную просьбу купить это, и не иначе, ведь какой я тогда ее парень, если не могу сделать ее счастливой. Но я не мог, любовь во мне появилась раньше чем деньги. И я почувствовал себя просто жалким мальчиком, и чем дольше она разглядывала эти украшения, тем больше я чувствовал себя более жалким. Она конечно не сказала мне ни слова, ни о том, какое украшение ей понравилось больше всего, ни о том почему я ей ничего не подарил такого, но по ее сверкающему взгляду я понял, что она думала обо всем этом сразу. Я не стал дожидаться, пока она рассмотрит каждое колье и кольцо, и медленно пошел дальше, опустив руки в карманы, в которых сжимал кулаки от очередного своего бессилия.

Я шел по серому асфальту не глядя под свои ноги, обнимая только поднявшуюся на небо луну. Она была так одинока и этим так похожа на меня, ведь нас обоих никто не понимает, и не обращает внимание, принимая как за что-то должное и обязательное. Я обернулся, но она все так же стояла у витрин. Не могу понять, почему я ее люблю за просто так, а меня должны полюбить за что-то, что у меня должно появиться. А может тогда любят не меня, а это что-то, что должно ко мне прибавиться. Вот в чем вопрос. Зачем вообще люди смешивают чувственное и финансовое в одну кучу, создавая такую гору неразобранного мусора, что при необходимости там уже невозможно ничего найти. На этой грустной ноте она догнала меня, стуча громко каблуками, и поравнявшись со мной, одарила меня фонтаном улыбок. И в ее глазах не было и капли укора или обиды, меня это очень удивило, а значит, эти украшения не произвели на нее никакого впечатления, и она любовалась ими просто, как картинами в музеи, – и не связывала со мной.

Видимо я ошибся в ней, когда стал думать о ней слишком плохо, – всем своим видом она показывала, что ей все равно на деньги, и что она очень рада просто идти сейчас рядом со мной, разглядывая мерцающие огни витрин по сторонам, украдкой выхватывая мое удивленное лицо, и складывая эти впечатления, где-то в глубине души, в самый сокровенный кармашек, которые находится ближе всего к ее сердцу. Почувствовав это, я стал больше улыбаться, позируя для ее памяти, больше размахивать руками и расставлять при этом широко пальцы. Она смеялась, хотя я не говорил ничего смешного, а скорее больше делал удивленное или заинтересованное лицо, и каждый раз она вглядывалась в меня, как будто эта новая эмоция была для нее в новинку, и еще больше улыбалась, узнавая меня с другой эмоциональной стороны, переворачивая меня страницу за страницей. Приятно когда тебя читают как книгу, когда водят пальцами по твоим буквам и пытаются понять, как они превращаются в такие прекрасные слова уже у тебя в голове. В-первые в жизни я был счастлив от того, что счастлив был не я, а тот человек, который был рядом со мной. И чем веселее и радостнее становилось ей, тем светлее становилось и мне, и я начинал искриться.

Мы шли по длинной пустой аллеи, ветер щекотал нам щиколотки, и залазил под волосы на голове. Ночь, огни фонарей, луна, стук ее каблуков, мое взволнованное дыхание и чьи-то праздные крики вдалеке, все это опьяняло, все это было так волшебно и так необычно. Я понимал, что я был влюблен, но не понимал, что это чувство со мной больше никогда не повторится. Воздух, и все вокруг казалось как жидкое стекло, сквозь которое мы проходили в другое измерение, где не было ни единого звука, где люди говорили чувствами. Это была другая жизнь на другой планете, это был какой-то открытый космос, где я чувствовал ее душу, как свою; чувствовал ее дыхание, будто сам дышал ее грудью; где я глядел на себя ее глазами, и все расплывалось впереди. Мы шли спокойно и молча, разглядывая все вокруг, а наши души танцевали друг с другом, но при этом не прижимались друг другу, а подпрыгивали и кружились как в вальсе. Что это было, если не влюбленность. В этот момент мы были ближе друг к другу чем когда либо раньше, при этом даже не касаясь друг друга. Это то, что испытываешь всего раз в жизни, когда встречаешь свою первую любовь. Когда ваше сердце становится больше вас самих. И все внутри трепещет как на теплом южном ветру.

Мои ноги от ходьбы уже разбухли. Глядя на нее, я понял что она тоже устала, поэтому я склонился над лавочкой, на которую она тут же присела и протяжно выдохнула. Когда тебя переполняют чувства, то тело хочет скорее лечь, чем бродить по набережной. Она откинулась спиной на лавочку, запрокинув голову за подголовник, уперевшись затылком в ветви пышного можжевельника. Я сделал вид, что присел рядом нехотя, а только лишь ради нее, пока она не отдохнет. Я хотел поймать момент и сесть поближе к ней, но она тут же отодвинулась от меня, даже не взглянув в мою сторону, но с таким видом, чтобы не доставить мне этим жестом неудобство. Таким образом, она оказалась почти на краю лавки, – увидев это, я уступил ей место, отодвинувшись назад, и она с улыбкой приняла мой жест и подтянулась ко мне. Я же расценив это как сигнал к сближению, снова подтянулся к ней улыбаясь в ответ, но она нахмурившись снова откатилась от меня на самый край. Упреждающая тактика сокращения дистанции не сработала, придется заходить к ней из далека. Мы уставились на водную гладь, которая сейчас не отличалась своею темнотой от темноты вечернего неба. Но воздух, исходящий с той стороны, был каким-то влажным и журчащим, словно брызги от невидимого водопада долетали до нас издалека. На том берегу взрывается салют, затем еще один и еще один, зеленый, красный и желтый шары исчезают в хлопках, будто кто-то вытряхивает небесное одеяло.

Не могу придумать, как к ней притронуться, потягиваюсь, вытягивая руки в разные стороны, но она уклоняется от них туловищем, хмурясь недовольно одним только носом, и видимо уже разгадав мой незатейливый план. Затем зеваю, делая вид, будто бы даже об этом и не думал, но зеваю так глубоко и громко, будто бы и вправду приближаюсь ко сну, склоняясь опять всем телом в ее сторону. Она вскакивает с вопросом, который адресует в никуда, но точно не в мою сторону: «Что происходит?», – я даже не знаю, что и ответить ей. «Пытаюсь тебя обнять и поцеловать наконец-то!», – Кричу про себя я, а сам кусаю губы, лишь бы не произнести чего-то подобного, и опять ее ненароком не обидеть своей пацанской прямотой. И с грустью понимаю, что торопиться с ней нельзя, нужно быть более тактичным и плавным в словах и движениях. Она мнется на месте, потом садится с другого конца лавки, оставив меня одного на этом краю с завявшим уже букетом цветов на коленях. Забавная картина получилась: длинная лавка, парень и девушка сидят на разных концах ее, а над ними рябит желтым светом луна, и шипение насекомых вокруг. К первобытному страху смерти я бы приравнял и еще первобытный страх близости, непонятно откуда и почему возникший в людях, ведь он явно противоречил теории эволюции Ч.Дарвина. Почему и отчего молодые люди так боятся друг друга, почему стесняются говорить и прикасаться. И это не просто какая-то боязнь отказа, которая исходит из личной гордости, – нет, это нечто первобытное и необъяснимое. И еще этот страх возрастает по мере возрастания привлекательности партнера. Хотел бы я задать этот вопрос всем ученым, чтобы они не в проводах копались, а изучили бы наконец-то человека, и все его слабости.

Слышал даже, сам Наполеон потел и нервничал, когда ухаживал за польской графиней, забыл ее фамилию. То есть страну, в которой она жила, он покорил без проблем, а вот сердце этой красотки – не смог. Вот такая бывает любовь недоступная, непонятная и необъяснимая. Можно завоевать что угодно, но заставить полюбить себя невозможно. Так что в каком-то смысле мы с ним близки, ну конечно только в том, что мы оба робеем перед красивыми дамами. Хотя бы в этом я не одинок, и мне уже не так становится стыдно за себя. Влюбленность – чувство, близкое к хождению по минному полю, или по горной тропе, когда один не верный шаг, и ты полетишь в бесконечно глубокую пропасть. Да именно так, и в этой пропасти не видно ни дна, ни берегов почему-то, не из-за того ли, что важность самого момента близости, которую мы сами себе определяем, не воспринимает отказ, как вариант, или как нечто имеющее аналоги в реальном мире. Фактически отказ от близости для нас как падение в бесконечную яму, но что самое интересное, прыгаем мы в нее сами и добровольно, получив этот самый отказ, а не ждем чьего-то толчка со стороны. Получается, что влюбленность очень похожа в этом смысле на обман, и там и там мы боимся разоблачения.

Я беру букет и кидаю его плавной дугой, планируя попасть ей прямо в руки, но попадаю точно в мусорку, которая стоит за ней. А чтобы она была готова, прежде кричу в ее сторону: «Лови!», но она не спешила реагировать на мои слова, и тем самым сама подвела итог этому броску. Она наклоняется, и вроде бы опять начинает плакать, и опять я чувствую себя не в своей тарелке. Хотел как всегда, как лучше, а вышло как всегда по идиотски, и почему выводы приходят ко мне после того, как я это сделаю, а не до этого. Она сидит, спрятав лицо ладонями, я решил пододвинуться к ней поближе, узнать, что она чувствует и о чем думает. Не успел я подкатится к ней по лавочке на три шага, как она из под своих волос произнесла: «Только не трогай меня!». По ее хриплому голосу я понял, что она плакала, и даже что-то нашептывала оскорбительное в мой адрес, иначе бы не хрипела так. Но что я такого сделал, чтобы на меня обижаться, а самое главное, ведь я не планировал кидать букет в мусорку, я хотел, чтобы все вышло красиво и романтично, когда она его ловит. Как ей теперь все это объяснить, – что я хотел все сделать по-другому, разве она мне теперь поверит. Она вонзила свои тонкие пальца в свои пышные волосы, положив локти на колени. Ведь сегодня первый день нашего официального свидания, и все должно быть просто идеально, как во сне. А не вот так нелепо и уродливо, но вся жизнь состоит из таких непредвиденных ситуаций, но она не хочет в это верить. Наши отношения должны быть идеальными с самого начала и до самого конца, и точка, иначе по ее мнению это не идеальные отношения, а если они не идеальные, то тогда зачем они вообще нужны.

Мы молча лежали на лавочке, и слушали как над нашими головами тяжело дышали вечные звезды. Вдруг она поворачивается и перекладывает букет из мусорного ведра на пустое место между нами, запах вянущих роз заполняет наши носы, стрекотание насекомых становится громче. Таким образом, она проводит черту между нашей близостью, но почему, – очевидно, что хочет узнать меня поближе, иначе если бы она совсем не хотела быть со мной, то не пришла бы на это свидание вовсе. Она ожидает от меня чего-то большего, и очевидно доказательств моей любви к ней, но я не мог понять каких, – неужели тот факт, что я хочу быть с ней и то, что я пригласил ее на это свидание, ничего не доказывает. Чего она еще от меня хочет? Вдруг она вскакивает, и оборачиваясь в сторону лавочки, пронзительно кричит во все горло: «Там кто-то есть!!», и невольно прижимается ко мне. Я прислушиваюсь и делаю шаг в сторону можжевельника, вглядываюсь в тьму, но ничего не вижу. Она снова кричит мне за спиной: «Не ходи туда!! Там кто есть!! Пойдем отсюда!!», и в ее голосе звучит обеспокоенность за меня, – а это приятно. Но мне уже стало интересно, кто там мог прятаться за лавочкой, которую мы выбрали наугад, и вряд ли он находился там, выслеживая нас. И тут я слышу шорох, еще один, но это шорох не похож на человека, вероятно кошка какая-то, я отодвигаю ветки и вижу довольно крупного ежика. Улыбаюсь глядя на него и махаю ей рукой: «Иди – погляди! Это ежик!». Слышу, как она медленно приближается ко мне за спиной, затем вцепившись за мой локоть, начинает прыгать как маленькая девочка и радостно восторгаться: «Смотри какой он миленький! Его надо покормить!». Но у нас ничего нет съестного, мы шарим по карманам, но там только бумажки и ключи. И пока мы ищем еду ежику, он забавно пробегает под нашими ногами и скрывается за соседними кустами.

«Ну все упустили, он уже убежал», расстроено подытожила она, и обреченно рухнула на лавочку, я присел рядом, сложив локти на коленях и пытаясь ее успокоить: «Не переживай, тут их много, еще один придет». Она отстраненно смотрит вдаль, словно ожидая кого-то, кто ей оттуда приветливо помашет, покачивая при этом одной ножкой в такт пенью сверчков. Это был признак того, что она хотела покинуть это место, либо по причине того, что где-то ей казалось лучше чем здесь, либо из-за меня, совсем не оправдавшего ее ожидания. Хотелось бы знать чего же она ожидала, да что там гадать, все девченки ее возраста мечтают обо одном и том же: розовый кадиллак у подъезда, строгий смокинг на парне, дорогой ресторан, изысканные блюда, поэтический вечер со скрипкой, изысканные манеры и бесконечные комплименты, а не вот это все: облезлая лавочка, комары, сбивчивая речь ухажера, непонятные намеки, неловкое молчание и скука. Конечно, это успокаивает лишь на некоторое время, а потом возникает очередная вспышка непонимания: почему? Почему нельзя просто взять приблизиться к ней, как к любимой кошке, обнять ее, чмокнуть в носик, и сказать о том, какая же она классная, – ну что может быть еще проще, и одновременно сложнее, когда ты влюблен в нее по самые уши. И чем сильнее ты любишь, тем сложнее сказать, что ты ее любишь. Это все равно, что признаться в своей слабости, ведь любовь всех нас делает открытыми и ранимыми.

– У тебя очень красивый лоб? – Сказал я и сразу же отвернулся, потому что мне стало стыдно после этого смотреть ей в глаза. Хотя совершенно искренне так считал, но сам понимал, что это звучит очень странно.

– Лоб?! Как это мило.. – Запинаясь, повторила она. – Обычно говорят, что у девушки красивые глаза.

– Да, это само собой, что у тебя красивые глаза. Они почти у всех девушек красивые, а вот лоб. Только у самых-самых красивых, таких как ты. – Она молчала, задумавшись. – У тебя вообще очень красивая форма головы, мне очень нравится, когда ты собираешь волосы в пучок, и поднимаешь его кверху. Так видны все стороны твоей прекрасной головы, в ней есть что-то античное и величественное. Тебе очень идет.

– Я даже не знаю, что и ответить на это?! Право неожиданный комплимент. Я ожидала все, что угодно от тебя, но только не такое. Ты меня удивляешь.. – Она мило застеснялась, и впала в краску на щеках.

– А ты знаешь, что современные ученые установили… – Прервал я ее звонким голосом и тут же замолк, потому что я сам это только что придумал, в качестве удобного способа выдать ее реакцию на свои личные убеждения. – … что самая сексуальная женская часть тела, это… – Она выжидающе уставилась на меня, а значит эффект интриги сработал, ведь все женщины хотят быть самыми красивыми и сексуальными, и всегда собирают подобного рода информацию изо всех имеющихся источников. «Ну же – говори!», – кричали ее глаза, а я лишь с наслаждением улыбнулся, довольный тем, что она клюнула на мою уловку, но больше всего мне хотелось увидеть ее непосредственную реакцию на свой ответ. – … это затылок! – Она отшатнулась назад, будто мимо нее только что пролетела электричка, видимо она такого поворота не ожидала, ведь всегда следила за своим лицом, волосами, даже ногтями, но о затылке никогда не думала. Брови ее нахмурились от работы мыслей, собрав бугорок маленьких складок между собой.

– Да ты врешь! Сам наверное, только что это придумал! – Я молчал, но не мог сдержать улыбки, которая мне самому казалась неуместной и разоблачающей меня. – Врешь же? Ну скажи? Это не правда?

И с каждым новым словом ее лицо становилось более открытым и улыбчивым. Я сомневался сказать ли ей правду, и прослыть в ее глазах обманщиков и извращенцем, или оставить вопрос без внимания, показав себя эрудированным читателем и загадочным рассказчиком. Пока я думал, и решался, это уже стало не важно, напряжение между нами спало, и теперь мы оба смеялись, кивая друг другу головами как в немом кино. Я сначала притворился набравшим в рот воды знатоком, а потом зачем-то стал показывать ей пантомимы. Она смеялась и хлопала в ладоши, но у меня было ощущение, что смеялась она как-то не искренне, и вроде даже не над моими шутками, а как-то украдкой разглядывала меня, изучая мои незнакомые ей еще, манеры и повадки. Я же изучал ее, мы были как два исследователя чужих планет.

Мы смотрели друг на друга не отрываясь, и казалось не было между нами этого с локоть пустого места, мы были так близки, как небо и земля, как день и ночь, мы стали чем-то единым, чем ты невещественным, чем то воздушным и дымчатым. Хоть я был и неподвижен, но внутри меня бегали слоны, тонули корабли и клубился вулкан, от чего моя кожа из-за испарений тепла была очень чувствительна и нежна. Я чувствовал телом, как она ко мне близка, а звон ее голоса и дыхания, вибрацией дребезжал по моей натянутой коже.

Сверху на нас с любопытством смотрела луна, кутаясь в одеяло с рисунком звездного неба. Над рекой гудел струнами воздух. Я почувствовал как он становился прохладнее, и внезапно с того берега возник резкий порыв ветра, который сначала потревожил листья над нашими головами, скребнув холодом наши оголенные руки, а затем осыпал нас каскадом желтых листьев, словно нам кто-то нежно постучал по волосам тонкими пальцами. Один из листьев застрял в ее волосах, и смотрелся он там так мило, что она не смогла его даже сразу стряхнуть, повернув голову ко мне для оценки ситуации. Я же протянул руку и снял его, – это был желтый лист в форме сердца. Она улыбнулась, заметив, как я его внимательно разглядываю, – оказалось, что это были два листа, сросшихся в такую необычную форму. Я разъединил их и протянул один из них ей, она аккуратно протянула ладошку. Странное совпадение, почему из всех листьев, застрял именно этот, такой необычной формы. Случайны ли совпадения в нашей жизни, особенно когда мы влюблены, или в этот период мы просто интенсивнее начинаем во всем видеть сигналы и символы своей судьбы.

– Не могу найти большую медведицу! Неужели это она? Так подожди, вот это Сириус, а значит… – Начинаю я мечтательно заглядываться на небо и искать подход к ее сердцу своим ласковым голосом.

– О!? Ты разбираешься в звездах? Это так завораживает. Я часто смотрю ночью на небо, но вижу лишь россыпь звездочек, и никогда не могла там увидеть какие-то созвездия, похожие на разных зверей.

– Ха-ха. Это не звери – а знаки зодиака, под которыми мы рождаемся, и принято считать, что они, то есть расположение звезд, влияют на наш характер. Кстати ты веришь в гороскопы? – Она задумалась, прищурив слегка свои глаза, видимо вспоминая, когда у кого из нас день рожденье. – А вот она – нашел! Смотри!

И я вытянул руку вдаль, продлевая ее своим пальцем, она долго крутила головой подстраиваясь под нужный угол, чтобы точно посмотреть в указанном мной направлении, но ничего не видела и тогда она мягко легла на мое плечо, и прищурив один глаз, устремила свой взор по касательной моего вытянутого пальца. Мне же показалась, что это ласковая луна обняла меня за плечо, и своим багряным светом погладила меня. Запах ее волос струился мне лентами в нос, и в этом запахе звучал ее голос: «Я твоя!».

– О! Да, теперь вижу! – Она резко отпрянула от моего плеча, и стала шаркать туфлями по опавшим листьям. – Думаю, что они лишь – красивая сказка. – Она сделала паузу, оставив листья в покое, но устремив свой грустный взгляд в конец пустой аллеи. – Мои родители разошлись, хотя идеально подходили друг другу по гороскопу. – И снова опустила голову к ногам, и зашаркали ими, по тем же раздавленным листьям.

– Сожалею. Но ведь всегда хочется во что-то верить. Вера в чудеса придает какой-то шарм и смысл жизни. – Я сглотнул. – А во что например, ты сейчас веришь? Ради чего встаешь по утрам? Что придает тебе силы? Когда сил больше нет! – Она тут же повернулась резко ко мне, мышцы лица были сжатыми, но глаза, глаза открыли все ее окна внутри, она их распахнула, показав мне самое дно, и там я увидел надежду, веру и любовь, смешанную со слезами и сомнениями. Это был ее ответ – она была влюблена.

Но я не выдержал такой откровенности и чрезмерной преданности, – застеснялся. Сначала опустил глаза, а потом вовсе отвернулся в сторону и выдохнул так, будто мне все это надоело, хотя на самом деле от волнения. И даже спиной я почувствовал, как она на это обиделась, и стал придумывать, как исправить положение, но ничего кроме поцелуя, который сейчас был бы некстати, ничего в голову не приходило. Да, все решено, повернусь к ней, схвачу за лицо и притяну к своему, этот поступок сразу все расставит все по своим местам. Если оттолкнет – я уйду, если притянется – то еще и обниму. А потом уже и разговор будет совсем другим. И как только я три раза вдохнул, и собрался с мыслями, внезапно услышал ее грустный голос, который сразу же сбил весь мой примирительный и позитивный настрой на поцелуй.

– Я думаю, что идеальных людей не бывает. И все зависит только от уступок, на которые люди готовы идти друг перед другом. Мне так кажется. – Добавила она устало, поправляя свои волосы, как бы придавая им пышность. – Может быть, я и ошибаюсь. Было бы хорошо, если бы я ошибалась. – Она запрокинула голову, и волосы отлетели к ее спине, обнажив задумчивое и сосредоточенное лицо. И с каждый ее предложением я чувствовал, как наши отношения спускались на ступеньку все ниже и ниже. Она стала спокойнее ко мне.

То, что она не видела глазами, то она просила подтвердить делами, сейчас же она хотела услышать от меня все то, что сама в себе чувствовала, все то что в ней накопилось за эти дни, но проблема была в том, что из-за ее обид, мой внутренний наблюдатель перестал замечать в ней чувства к себе. Обидевшись всего раз, он перестал, чувствовать ее нежность, ее трепет, ее вибрации тела. Я безвозвратно потерял ту связь, которая была между нами ранее. Я сидел, пристально смотрел на нее, и не мог понять больше, о чем она думает. И от того ее слова казались мне все более обидными и какими-то злыми, потому что я больше не понимал искренне ли они сказаны или нет. Теперь молчание между нами не раздражало меня. И ее тоже. Видимо и у нее порвалась эта связь со мной из-за этих примитивных обид на меня. Теперь она больше не верила моим словам, и каждый раз переспрашивала мои ответы, но как-то пристально вглядываясь в меня, будто пытаясь открыть ногтями уже открытую дверь. Таков был путь взаимных обид, они поссорили наши души.

Я смотрю на нее и к своему удивлению вижу, уже повзрослевшее за этот месяц лицо. Видно было, что наши интенсивные и порой непредсказуемые отношения, заставили ее собраться с мыслями, и стать более осторожной и более взвешенной. Это была уже не та застенчивая девченка с хвостиком, которая боялась встретиться со мной взглядом, пытаясь извернуться со спины и поглядеть украдкой на меня. Теперь она смотрела на меня смело, – и решительно. И глаза ее больше не спрашивали, а больше утверждали. В ее вопросах было больше ответов, чем в моих словах, ее сомнения становились для нас обоих чем-то реальным и неоспоримым. Таков был ее настрой на наши будущие отношения, и он передавался по воздуху от нее ко мне. Все мои попытки, слова, улыбки, ужимки, разбивались как волны о скалы, об ее убежденность в том, что у нас с ней ничего не получится. Но все таки она сидела со мной и не уходила, а значит, все таки надежда у нее оставалась. Она по девичьи верила в чудо, и хотела, как все девченки, выйти по скорее замуж. И сейчас она смотрела на меня, как на последнего парня на земле с тысячами сомнений, и в то же время с пониманием, что все-таки придется меня принять, за неимением лучшего варианта.

– Мне кажется тебе нужна другая девушка. – Вдруг произносит она и эти слова словно повисают в воздухе и свистят на ветру, который не может их сдуть. Я даже не знаю, что и ответить на это, ведь сам факт, что я пригласил ее на свидание, мой букет, мои, пускай нескладные комплементы, должны ей говорить о том, что мне нужна именно она. Должны, – но почему то не говорят. И с чего она вообще думает, что знает меня лучше меня самого, и точно знает, что мне нужна какая-то другая девушка. Но зерно брошенное в чистое распаханное поле должно прорасти, и буквально через пару секунд я уже начинаю сомневаться, а в самом ли деле она та самая. Нет, не потому что она мне не нравится, нет, а потому что задает такие нелепые вопросы. Странно поступает тот, кто сам бьет по стеклу и говорит, что оно разбито, ведь сомнения это лишь пыль на стекле, а не его трещины, и не стоит одно подменять другим. Вообще такие сомнения в партнере отбивают всякую уверенность даже доказывать обратное. Да, я знаю, что девушки любят настойчивых, но мне, кажется что это как стучаться в закрытую наглухо дверь. Причем ход ее мысли меня застал врасплох, ведь она говорит, что это не я ее не люблю, или не она меня не любит, а то, что я другой, поэтому и она тут не причем. Фактически одним этим вопросом она влепила мне пощечину.

– Какая другая? Ты о чем? – Стал театрально возмущаться я, разводя руками в разные стороны. Это и в самом деле было обидно, когда стараешься открыться человеку, а он говорит тебе, что это не по адресу.

– Ну другая.. Ну не такая как я.. – И она опустив голову, стала изображать будто что-то уронила под ноги. Я тут же хотел закричать: «А какая!», но во время сдержался, так как она была слишком спокойна, и могла меня просто испытывать так. Я больше не понимал ее мотивов, и мне кажется, что от этого я стал к ней холоднее. Ну или она стала ко мне холоднее, закрывшись, а я пару раз ударившись головой о косяк, стал и в самом деле сомневаться, а откроется ли она вообще когда-нибудь для меня. Я облокотился на лавку и выдохнул, мне нужно было переключиться, иначе я наговорю еще на один скандал. Ветер что-то шептал мне на ухо, но я взволнованный не мог разобрать, что-то вроде: «расслабься». Она все еще искала что-то под ногами, и по ее движениям, я понял, что она уже даже не ждала моего ответа, – она уже все решила.

Мы оба сильно повзрослели, ища ответы на те вопросы, на которые у нас не было тогда ответов. На которые даже взрослые люди не знают ответов, и на которые вообще не может быть однозначных ответов, но мы об этом тогда еще не знали. Мы хотели во всем четкости и ясности, и легко отвергали все то, что не понимали. А любовь это одно из тех явлений, которые никто не понимает, но чувствует в себе что-то необычное и непривычное. И чем больше мы искали ответы, тем еще больше возникало вопросов. Куда исчезло это волшебство, когда мы прекрасно понимали друг друга без слов, когда нам не нужны были ответы, когда нам было хорошо среди вороха этих вопросов, за которыми скрывались пускай и неведомые, но всегда чарующие тайны. Будто кто-то подстрелил моего внутреннего голубя в полете. Наша боль и разочарования были похожи, и мы оба не знали кого винить в этом, продолжая искать ответы.

– О чем ты думаешь? – Сдался я и начал разговор первым, она слегка улыбнулась, увидев, что я попался в ее капкан. Получается не она начала разговор, а я, которому это было больше нужно и интересно. Кому интересно она все это доказывала, если себе – то зачем, в чем смысл этой невидимой победы и того, что я сдался и первым спросил. Она в пол оборота отвернулась, намекая на то, чтобы я уговаривал ее о том, чтобы она мне рассказала, что ее волнует и мучает. В принципе именно этого я и хотел от нее всего пару дней назад, но сейчас это было как то не уместно, вроде как уже пережито и пройдено нами. Сейчас было время смотреть вперед, в совместное светлое будущее, а не оглядываться назад. – О чем мечтаешь?

Она посмотрела на меня, как бы оценивая достоин ли я быть хранителем ее тайн или нет, а затем отведя взгляд в сторону, отстраненно, будто не меня, а кого-то из будущего, спросила:

– Да ни о чем я уже давно не мечтаю. – И по глазам было видно, что только месяц назад она перестала это делать, и по тем же глазам было видно, что она скучает по этим сладким мечтам, но не хотела в них погружаться снова, хотя они ее этим тихим вечером обволакивали со всех сторон, даря покой и умиротворение. Она встрепенулась, будто вынырнула из глубокой проруби, заморгала и вяло спросила. – Скажи, а ты веришь в вечную любовь, и во все эти обещания… которые влюбленные дают друг другу?.. – И она замялась на последних словах, будто хотела услышать их от меня, как она представляла себе не раз.

Воздух стал более мягким, вдали снова стал хлопать салют, но за густыми ветвями его уже не было видно.

– Как у Ромео и Джульетты? – Решил отшутиться я, так как не знал, да и не готов был ответить искренне на этот вопрос. – Вообще это спорный вопрос. – Уже сдержано ответил я, и зачем-то состарил голос, видимо для того, чтобы придать ему вес и обдуманность, так как смысл сказанных мною слов был ничтожен, о чем я сам прекрасно понимал. Мне приходилось говорить о том, в чем я не разбирался. Я мог бы соврать, но почему-то не хотелось этого. Наверное потому, что даже в своих фантазиях я не понимал, что такое любовь. Зато она, почему-то четко представляла ее себе, ни разу в нее не погрузившись, и не пройдя.

– А мне кажется, вечной любви не существует. – Перебила она мои мысли, переменив ноги, которые болтались на лавочке, и стала оглядываться по сторонам. – Ну где же она тогда? Покажи ее мне? – Она уставилась на меня широко открытыми глазами, и меня продрало изнутри от ее искренности. Вот так бы ей играть в театре или даже в кино, и у нее были бы миллионы поклонников. – Нет, ну правда же? У кого ты ее видел? – Она требовательно продолжает смотреть на меня, ожидая каких-то действий, или хотя бы слов опровержения на худой конец. Я и не знаю что ответить, я просто не ожидал такого откровенного разговора на первом свидании. – По крайне мере вы мужчины под любовью понимаете что-то другое, нежели мы – девушки. – Она посмотрела на звезды, ища как бы у них подтверждения. Лицо ее было спокойным и удовлетворенным. – Для вас это вроде игры или охоты, а для нас это целая вселенная. – Она вздохнула и перевела свой катящийся уже колесом взгляд на луну. – Тебе не понять… – И выдохнула.

– Что ты такое говоришь? Откуда ты знаешь, о чем думают парни? Я точно ни такой? – Старался я оправдаться, но сам стеснялся все еще сказать ей, как сильно она мне нравится, и что ради нее я готов на все. Что вообще я не верю в вечную любовь, но вот глядя на нее я уверен, что она существует. И я готов поклясться собой, что сдержу эту клятву, и пронесу свои чувства к ней через всю жизнь. Так думал я, но молчал. С одной стороны я хотел все это выговорить, а с другой стороны боялся, думая о том, как она отреагирует. Что-то мне подсказывало, что раз она согласилась со мной встретиться, значит я ей интересен.

– А какой ты? Расскажи, мне очень хочется узнать тебя! – Спокойно спросила она, плавно раскачивая одну ногу, лежащую на другой. Я не хотел выглядеть каким-то простачком, который тут же вываливает все свои цели и хобби, которые возможно никому даже не интересны, это было бы на мой взгляд не по-пацански.

– Я обычный парень. – Единственное что я мог из себя выдавить, она понимающе закивала. И что-то ее даже рассмешило в моем ответе, наверное его простота и наивность. Я давно понял, что она хотела услышать от меня красивые и длинные признания в любви, и уже по моему голосу и интонации, она хотела определить насколько искренне я это говорю. И внутри меня уже созрела речь, уже толкались горячие слова во рту, но что-то их остужало, – юношеская стыдливость и какое-то первобытное стеснение. Наш разговор зашел в тупик, мне нужен был тайм-аут, чтобы все обдумать и не на пару минут, а на несколько дней, потому что мне еще долго нужно будет пробираться сквозь тяжесть всех этих впечатлений.

– Мне кажется, – Она выдохнула, и в этом выдохе были все ее надежды и ожидания от этого мира, закивала сама себе головой, подтверждая поток своих внутренних чувств, и продолжила, – Нет никакой вечной любви, все это выдумки поэтов и романтиков прошлого. И вот ты!.. – Она снова резко обернулась и заглянула в мои глаза так глубоко, что я почувствовал неловкость. Она открывала без спросу мои внутренние двери, заходя все глубже и глубже. – И ты, меня забудешь очень скоро, я это вижу по твоим глазам. – Она равнодушно отвернулась в сторону, но в ее глазах не было обиды, скорее принятие неизбежного. Словно она видела, как за ее спиной уже рушился мост, через который она только что прошла.

Я был ошеломлен ее словами, мы еще не начали толком встречаться, а она уже предрекает то, что мы с ней расстанемся. Услышать такое на первом свидании было очень неприятно, это говорило только о том, что она не уверена в моих чувствах к себе. А значит, я был где-то с ней не очень искренним, где-то фальшивил, но ведь я всегда думал только о ней, и всегда делал все только для нее, превозмогая и идя против своей природы. Неужели она этого не замечала, или что еще хуже, ей всего этого было мало. Ей нужно было что-то большее от меня. Она не понимает, что все, что я уже сделал для нее, я никогда не делал ни для одной девушки на свете, да что там, я для всех их даже и половины не делал того, что сделал ради нее одной. Я отмалчиваюсь, потому что боюсь завести этот разговор до явного скандала. Она делает вид, что именно такую реакцию и ожидала от меня, нога ее закачалась интенсивнее, демонстрируя ускоренный ход мыслей.

Я пытаюсь пустить в ход свои чары, улыбку, взгляд, позы тела, загадочное молчание, делаю вид, что мне интересно, поначалу так и было, но потом ее голос начинает постепенно раздражать и уже отталкивать. Она скрещивает руки, закрывается от меня, и когда я спрашиваю, влюблялась ли она сама в кого-нибудь когда-нибудь, и ожидаю, что она назовет мое имя… Но она только краснеет, снова отворачиваясь и опуская глаза в ноги. Я понимаю, что мы ни молчать, ни говорить друг с другом не можем, но при этом я чувствую, как наши тела горят и пылают, находясь рядом. Может именно эта физическая страсть и не дает нам нормально общаться, она застилает нам глаза и язык, она кричит внутри нас. Глаза ее погружаются в воспоминания, а тело будто в холодную воду, видимо кто-то ее раньше обидел, и она не хотела повторять этот опыт снова, или просто кто-то что-то ей рассказывал о плохих отношениях среди друзей и знакомых. Ветер крепчает, шурша жесткими листьями над нашими головами. Луну на небе больше не видно. От молчания нас начинает знобить, нам становится холодно, и мы начинаем кутаться в свою одежду.

Глава 5 – Отторжение

Они не способны тронуть сердце, не причинив ему боль прежде..

Стендаль «Красное и черное»

Начался дождик, застучал по листьям, затем окрасил асфальт. На небо было бесполезно смотреть, туч все равно не было видно в этой темноте. Поэтому, не зная когда он кончится, мы решили переместиться в кафе, которое приветливо светилось огнями напротив аллеи. Мы побежали по траве, стараясь сократить путь, и я тут же поскользнулся на ней, – увидев это, она не рассмеялась, а лишь участливо подбежала и спросила, сильно ли я ушибся, но я по-пацански махнул рукой, давая понять, что бывало и больнее. Она помогла мне встать, я же выпрямившись, стал накрывать ее голову своими ладонями, чтобы как можно меньше капель попало на ее голову, и чтобы они не испортили ее ухоженную прическу. Этот дождь нас почему-то сблизил, было холодно снаружи, но становилось теплее внутри. Капли дождя ласкали нашу кожу, и я становился от этого радостнее. Она бежала, держа подол платья в руках, чтобы не испачкать, оглядываясь на меня и улыбаясь. Я же, теперь осторожно шел, ища жесткую поверхность, помня о скользкости своей обуви. И как это обычно бывает, чем сильнее мы бежали от дождя, тем интенсивнее он начинал лить, а когда останавливались под деревом его переждать, то он успокаивался. Она смотрела на меня по другому. Ее даже трясло, и мне казалось что не от холода, а от старых внезапно нахлынувших ко мне чувств. Глаза ее светились. Дорога была пустой, поэтому мы перебежали ее на красный свет, не в силах больше мокнуть.

В кафе было тепло, пахло пряностями, дорогим чаем, немного кофе, свежей выпечкой, и вечерней легкой суетой. Отряхиваясь от дождя, мы сели тут же у окна друг напротив друга, и заказали большую деревенскую пиццу и большой чайник горного чая, она весело суетилась, прижимая руки и ноги к телу. Только здесь в теплом помещении, мы поняли как сильно промокли и замерзли там на улице. Казалось, она быстро помолодела, окунувшись с головой в этот сентябрьский дождь, глаза ее были светлы, а лицо просияло добротой, как небо после грозы. Видно было, что на этой позитивной волне, ей хотелось поговорить о чем-то, губы ее пассивно шевелились, и в этом теплом помещении с ароматными запахами, она легко разговорилась. Пытаясь согреться, она сначала начинает непринужденно болтать об интерьере кафе, о посителях, об официантах, о меню, а затем переключается на себя, чего хочет достичь, о своих хобби, страхах и мечтах. Я чувствую, как она открывает один свой замок за другим. Слишком много рассказывает о себе, как она была раньше наивна. Она рассказывает мне о чем-то, при этом каждый раз поднимает брови с заигрывающим взглядом, будто бы спрашивает меня: «Представляешь?», а потом опускает глаза от смущения. Пока она рассказывает, улыбка не сходит с ее мягких губ, она будто смеется вместе со мной над тем, что с ней когда-то происходило, и о чем она когда-то мечтала. Она открывала предо мной то одну, то другую дверь внутри, и при каждом таком приступе откровенности, она становилась все спокойнее. Она доверилась мне наконец-то, и это случилось само собой, без моих на то усилий. И я не мог понять почему.

Мне кажется, что она слишком быстро поддалась на мои чары, и почему-то из-за этого стала казаться уже не такой привлекательной, как раньше, когда меня полностью игнорировала. Ее черты постепенно искажаются, исчезает и шарм, и привлекательность, а моя самоуверенность почему-то растет, улыбка становится смелее и даже унизительнее, превращаясь в ухмылку. Я чувствую это в себе сам, но сделать ничего не могу, будто меня подхватила бурная река самолюбия, и понесла своим потоком вниз к крутому склону. Что со мной происходит, почему ее сдача, ее покорность, ее открытость, стала для меня поводом отвернуться от нее. Что это может быть, и почему я не могу это контролировать. Та, ради которой я не мог спать, и грезил ночами, теперь сидит от меня на расстоянии протянутой руки, и готова повеситься мне на шею, а я начинаю нос воротить. Я себя не узнаю, но уверенность заглушает эти мои сомнения. Меня словно подменили. Не так давно в школьные годы, я готов был от одиночества и тоски, жениться на первой встречной, и мне было тогда без разницы, даже ее фигура и лицо, лишь бы та была согласна подарить мне свое тепло. А сейчас, передо мной сидит мой идеал, та, о которой я так долго мечтал и добивался, та, которая отнимала у меня сон и покой, и я перед ней отворачиваюсь. Страсть перетекает сначала в равнодушие, а потом в жалость. Что же за скотский характер у меня, – теперь уже и жалость исчезает к ней. Она стала казаться мне слишком легкой добычей, но когда она была слишком сложной, я больше путался. Теперь почему-то я уверен, что она совсем не достойна меня, и что я могу найти еще кого-то – получше.

Так как я сидел спиной ко входу, то услышал позади себя стук женских каблуков, и почему-то по уверенному звуку этих шагов, мне показалось, что они могут принадлежать только очень красивой и сексапильной девушке. И меня просто раздирало обернуться, и быстро проверить свою догадку, заодно полюбоваться новой красотой, и видимо это мое желание заметила и она, так как просто вцепилась в меня взглядом, наблюдая за моим ерзанием на месте. Звук каблуков отдалялся, и мне нужно было скорее посмотреть на незнакомку, иначе она покинет поле моего видения. В итоге я не выдержал, и изображая все тоже потягивание спины, оглянулся на нее, и совершил тут же вторую ошибку – задержал свой взгляд слишком на долго. Если бы я лишь мельком взглянул, то обиды можно было бы избежать, но я позорно загляделся на незнакомку, а там было на что заглядеться – одно только ярко красное платье в обтяжку чего стоило. Зачем я это сделал, чего я там не видел, и какая была мне в этом необходимость, ведь со мной за столиком уже сидела та, самая прекрасная. Не знаю, может быть это старая привычка оценивать всех девушек, которая у меня сформировалась в период холостяцкой жизни, либо во мне снова взыграл аппетит, будто теперь любая передо мной не устоит. Не знаю сейчас, и не знал тогда, но скорее всего это были какие-то древние инстинкты, на которые я к своему сожалению не мог сослаться, объясняя ей свое очередное неадекватное поведение. Когда я обернулся обратно, то увидел ее искривленное лицо, на глаза ее накатили тучи, да вообще и температура, и запах тела ее резко изменились, этого нельзя было не заметить.

Теперь мои взгляды на нее отражались как мячи от ракетки, я больше не мог понять, что она чувствует, и что творится у нее внутри, – она закрылась от меня на все двери. При чем некоторыми она хлопнула прямо перед моим лицом, демонстративно давая понять, что не потерпит больше мой образ внутри себя. Меня сразу же пробил озноб, неизбежность стала задувать мне за спину, шея покрылась мелкими мурашками. «Ну вот получи», – говорил я себе, – «разве ты не этого добивался, неужели ты думал, что она отреагирует на твою заносчивость как-то иначе, все это было довольно предсказуемо, но ты все равно пошел на этот шаг». Я не мог себе простить этого взгляда на другую девушку, да еще и на первом свидании. Вот это настоящий позор, а не эти пацанские предрассудки, которые постоянно витали в моей юной голове.

Она молчит, только повторяющееся дерганье ноги, указывает на ускоренный ход ее мыслей и чувств. Воздух вокруг потяжелел, дышать им становилось вся труднее и труднее. Она вертится на стуле, чешет шею, поправляет платье, копается в сумочке, короче не находит себе места, и хочет то ли что-то сказать, то ли просто уйти, оставив меня одного. Потом она берет в руки вилку и начинает стучать тихо ею по столу, оглядываясь на кухню, откуда должны принести нашу пиццу, но я понимаю, что она просто так пытается успокоить свои нервы и свое негодование внутри. Я хоть и остаюсь спокойным внешне, внутри меня все переворачивается. Я чувствую, как на моих глазах рушится весь этот «прекрасный замок», который я выстраивал целый месяц, и понимаю, что это полный конец, и все мои старания по отношению к ней были напрасны. Она только что доверилась мне, и я только что разочаровал ее. Растоптал все за минуту.

Она поворачивается ко мне с безразличным видом, только постарев на несколько лет, и говорит твердым и требовательным голосом: «Ты мои конспекты успел переписать?», – я ошеломлен таким неожиданным поворотом, и не знаю что ответить, ведь если честно сказать, что я их вообще ни разу не открывал, то она еще сильнее обидится. Хотя вынужден был похвалить ее, за эту смелость разорвать наше затянувшееся молчание, а так же за попытку перевести разговор на другую тему. Да и вообще, продолжить разговор. И пока я погрузился в эти свои раздумья, она уже ответила за меня: «Все с тобой понятно», и я лишь виновато улыбнулся, признавая тем самым ее правоту. Но она пропустила мою улыбку мимо, и только нахмурилась, а значит, она ожидала от меня чего-то другого, вероятно, хотя бы благодарности, или хотя бы скупого «спасибо». А я как обычно по пацански только глупо отмолчался. Вероятно, этим вопросом о своих лекциях она хочет меня застыдить, поддеть хотя бы за что-то, чтобы мне, как и ей, так же стало плохо.

Я мнусь и не знаю что ответить, она начинает сердиться еще больше, при чем уже не скрывая этого. Лоб ее хмурится, глаза становятся острее, волосы выгибаются, как у кошки, готовой наброситься на змею. Я не понимаю, почему она так обиделась из-за этих своих лекций, ведь эта дисциплина уже давно прошла, и препод давно всем поставил отлично за то, что мы всей группой поддержали и проголосовав за его бестолковый проект на научной конференции. Молчание чешет нервы. Мне стало немного стыдно, ведь я в самом деле должен был отдать ей эти конспекты еще до конца семестра, чтобы она сама могла подготовиться. Да, тут она уличила меня в том, что я думаю только о себе. И тут я с ней согласился, но при этом не мог себя терзать за это слишком сильно, поэтому решил все сгладить дружеской улыбкой, которая выражала сразу и благодарность, и дружбу, и извинения за произошедшее. Она брезгливо отвернулась.

Теперь она сидит ко мне спиной, но я вижу, как у нее течет слеза в отражении стекла, и я испытываю рев внутри, ведь я точно понимаю, что я являюсь тому причиной. Я прекрасно вижу весь ее силуэт, который растянуло расстройство и плач на поверхности витрины. Она же пытается отвлекаться от нахлынувших на нее чувств, разглядывая вечерние огни, но у нее это плохо получается, появляются все новые слезы под отекшими глазами. Внутри меня острыми осколками льда осыпается ледник, и глыбы разбиваясь, жгут меня. Я должен остановить ее слезы, ведь я не имею никакого права ее обижать, и тем более оставлять все как есть. Но что я могу сделать, ведь ее реакции непредсказуемы, – главное не сделать только еще хуже. Поэтому после долгих сомнений, порывов и раздумий я решил снова отмолчаться, надеясь что ситуация сама разрешиться. Приносят заказанную еду, но есть уже никто из нас не хочет, мы сидим отвернувшись в разные стороны. Официант удивленно косится на нас, но ничего не говорит, оставляет пиццу и уходит.

Дождь вроде кончился, и мы медленно выходим на улицу, запинаясь оба о мельчайшие неровности пола, переходим влажную от дождя улицу, идем медленно к остановке, разглядывая огни в лужах, не решаясь посмотреть друг на друга и заговорить. Было ощущение пустоты внутри, будто все уже сказано. Она идет быстрее меня, выдавая свою легкую нервозность, явно торопясь закончить это свидание побыстрее и попасть к себе в уютную и знакомую обстановку квартиры. Я же иду намеренно медленно, пытаясь придумать, как все вернуть обратно, как исправить положение, и извиниться за все сразу. И тут дождь снова начинает моросить мелкими каплями, стреляя холодными иголками по нашим телам, сначала потихонечку, а потом усиливается, и начинает стучать по голове тяжелыми ледяными каплями. Отражение огней в лужах расплывается и рвется на мелкие светящиеся маячки. Ветер притаился где-то в ожидании, чтобы пронзить нас насквозь в тот самый момент, когда мы к этому будем не готовы. Непогода пытается остудить наши разгоряченные тела, воздух стал остывать, изо рта выходят серые клубы пара.

Я догоняю ее, и пытаюсь обнять, но она нехотя отталкивает мою руку, и изгибается всем телом назад, старается отстраниться от меня на безопасное расстояние. Я же стою не зная, что мне сделать: настойчиво продолжать или отступить назад. Хоть я так никогда и не делал до этого, но раньше она никогда не была так резка и категорична в своих поступках. Даже обижаясь, всегда оставляла дверь приоткрытой. Сейчас же она не просто не хотела, чтобы я прикоснулся к ней, она четко старалась сохранять дистанцию, при чем увеличенную. Она смотрит теперь на меня так, будто не хочет больше меня видеть, и будто это последний раз, когда она вообще на меня смотрит. А смотрит только для того, чтобы разглядеть во мне стыд, или хотя бы самобичевание, которое ее всегда успокаивало. Сквозь капли дождя едва заметны ее собственные слезы, которые смешались с ее потекшим макияжем, но глаза ее от этого не покраснели. Вероятно, из-за частоты плача, она уже научилась плакать, не раздражая свои веки. Я тоже научился плакать внутри – по пацански.

Мне снова становится дико стыдно за то, что я испортил такой день, и расстроил прекрасного человека, которого так люблю. Туш с ее глаз потекла черной пирамидкой, опущенной вниз, я говорю ей «Постой!», но она только ускоряет шаг. Я обгоняю ее, и перегораживаю путь всем телом, она дергается то в одну, то в другую сторону, потом останавливается и пристально начинает сверлить меня глазами, которые кричат: «Ну что? Ну что тебе еще надо?». Делаю осторожный шаг ей навстречу, она не отводит от меня своих нацеленных глаз, пар из ее рта усиливается, она волнуется, я ловлю каждый удар ее сердца, капли дождя стучат по нашим головам, лужи шипят пузырями за спиной. Она стоит и смотрит на меня, струи воды текут по ее мраморному лицу, но мышцы вокруг ее глаз становятся мягче. Она чего-то ждет. Резким движением я делаю еще один последний шаг к ней, беру обеими ладонями ее за подбородок и подношу ее лицо к своему. И последнее что я помню, прежде чем коснулся ее губ, – это как она очень медленно закрывает свои уставшие глаза, словно отпускает в вдаль своих птиц, которые все это время сидели у нее на веках.

Это был наш первый поцелуй, эта был полет в другую вселенную. Она сначала дернулась обратно, но не резко и не быстро, замахнувшись даже на меня рукой, но как только наши языки соприкоснулись, она застыла, вздрогнула всем телом, и сползла незаметно по воздуху, веки ее заволокло раскаленным песком, а подбородок отвалился как скала от берега, ее тело стало мягким и слабым, как ее платье. Она полностью доверилась мне, и я впервые в жизни контролировал наши с ней отношения, и еще больше – все ее тело. Я чувствовал в своих руках ее душу, она извивалась, как рыба выпрыгнувшая из реки в океан, она отдала в мои объятия всю себя. Она наконец-то доверилась мне, а я в-первые почувствовал, что не имею права ей так управлять. Я не был готов к такой покорности, я представлял наши отношения, вроде как бег на равных, а она сразу же сдалась, предоставив мне вести ее за руку куда угодно. Меня почему-то дико испугала это, что кто-то доверился мне без остатка, что кто-то влюбился в меня без остатка. Это было не привычно. Я так долго об этом думал и мечтал, но только сейчас стал понимать, что эмоционально не был готов стать чьим-то кумиром или идеалом. Даже половинкой. Это была большая ответственность, будто за тобой следят миллионы собачьих глаз, и просят их не разочаровать. Мне стало не по себе от этих мыслей.

Говорят по первому поцелую можно сразу понять, что за человек перед тобой, как он к тебе относится, и какое тебя ждет будущее с ним. А я не понял, лишь забылся в тепле и мягкости ее губ, и от мятного запаха ее яблочного лица. И в этом запахе было что-то покорное, но не мне, а самому этому великому чувству, которым она восхищалась и падала ниц, не способная сопротивляться его чарам. Она готова была утонуть в этом розовом море любви, она бултыхала ногами прямо сейчас по моему лицу, пытаясь заплыть как можно глубже, не боясь утонуть. И от этого мне почему-то она показалась слишком податливой, и я ощутил некий трепет от этой власти над ней, ведь она хотела просто любить, или нет, она очень хотела влюбиться, ради чего готова была терпеть переход через раскаленную лаву, чтобы нырнуть в нее снова. Наши юные тела не могли сопротивляться этому волшебному чувству, оно было больше нас, хоть и исходило от нас. Оно было нашей второй жизнью, в которой бала только эта внутренняя щекотка и больше ничего вокруг. Я, как и она, чувствовал похожее чувство, как электрический ток трещал искрящейся нежностью, бегая по моей коже как по живым проводам. Нас коротило, нас трясло, нас дергало, – мы застыли на месте как каменные статуи.

Ее глаза стали глубже, будто у них появилось двойное дно, а под ним уже показывалось и тройное дно, она разглядывала меня как вращение планет, разглядывая детально каждую деталь, каждую морщинку на моем лице, и очень нежно поглаживая ее глазами. Я чувствовал, как ее тело поплыло в этом чувственном океане, и она сама себе уже не принадлежала, глаза эти были не ее, а будто принадлежали другим людям, будто тысячи глаз одновременно смотрели на меня, – сотни чужих и в то же время очень знакомых глаз. Внутри меня падал с высокого неба пушистый снег, размером с мизинец, но падал он гораздо медленнее обычных снежинок, хотя и был размером крупнее их. Было невероятное ощущение похожее на тепло в идеальной пропорции смешанное с холодом, которое возбуждало и подкидывало сугробы внутри меня вверх то тут то там. Странное непривычное чувство захватило меня, хотелось так резко взлететь, и в такой же степени падать вниз. Хотелось разорваться на мелкие части, и как пар испариться целиком над океаном, и тут же сжаться облаком в капли дождя и вернуться вниз. Это было необыкновенное чувство, когда полнота его была настолько безграничной, что я просто выходил за пределы своего тела, и считал себя чем-то большим. И все это происходило против моей воли, все это происходило само собой, будто сильный ветер нес меня.

Вдруг она открывает глаза, и в глазах ее легкий ужас, от каких-то внезапно возникших мыслей, я пытаюсь прочитать их, но от этого ужас в ее глазах становится еще сильнее. Она делает шаг назад, не отрывая от меня своих глаз, тушь течет по ее щекам, волосы путаются от дождя, взгляд ее становится более колючим, я не выдерживаю его и отворачиваюсь, вижу пустую улицу, лужи, фонари, проходит буквально пара секунд, и я слышу ускоряющийся бег ее каблуков, удаляющийся от меня. Она бежит, отчаянно махая руками, не обращая внимания, что под ногами, тротуар или лужи, брызги летят от ее каблуков, волосы все спутались, дождь шумит вокруг и заглушает ее крики, если она кричит, а если и не кричит, то вся эта ситуация, со всеми этими глупыми недомолвками, выглядит очень кричаще. Вдали слышится гром. И я вроде хочу ее догнать, но не знаю, что я ей скажу, когда догоню, я уже был полностью опустошен. Последний аргумент, который я мог использовать – это страстный поцелуй, – и он не сработал, и я не знал, что я еще могу сделать. Дождь вроде бы прекратился, по крайне мере немного стих, но настроение было такое, что хотелось чтобы он усилился, чтобы он смыл все мои мысли, – все то, что только что произошло, весь этот ужасный вечер.

Глава 6 – Ожидания

Сорвавшаяся рыба всегда кажется больше пойманной.

Кобо Абэ «Женщина в песках»

Она снова убежала от меня, не позволив проводить ее до дома. Я понимал, что мог показаться ей не с самой лучшей своей стороны тогда, но ведь я могу выглядеть гораздо лучше, потому что я совсем другой. Ведь я никогда не заглядываюсь на красивых девчонок, точно зная, что мне ничего с ними не светит, да и не говорю такой бред, который наговорил в тот вечер. Почему именно тогда, я совершил все эти ошибки сразу – сам не понимаю, и мне очень хотелось быстро исправиться в ее глазах. Но тот вечер уже окончательно был упущен, теперь ситуацию можно было изменить только на следующем свидании, о котором нужно будет опять умолять ее на коленях и с цветами. Несмотря на все это, я был доволен тем днем, и знал что в следующий раз, учту все свои ошибки, и уже проведу идеальное для нее свидание. В следующий раз я точно провожу ее до дома, и поцелую ее руку перед прогулкой и после. Я буду сентиментальным, меньше молчать и меньше нести бред, а так же меньше вертеть головой по сторонам, когда рядом такое сокровище.

Теперь я уже понимаю абсурдность личного и сиюминутного восприятия, а тогда оно меня пьянило. Да, я понимаю, что не со мной одним такое случается, и скорее всего еще не раз меня подведет в отношениях с людьми, но что я могу с этим сделать. Скажите, кто-нибудь: почему, когда нас полюбит кто-то, всего одна девушка, нам почему-то сразу кажется, что нас начинают любить все женщины вокруг. Но почему так происходит. Почему при появлении одной возможности кажется, что сразу открываются и тысячи других, которые до этого были не заметны. Что это эгоизм или самовлюбленность, или простые человеческие слабости, свойственные каждому. Больше всего это похоже на инстинктивный оптимизм, который вселяет в человека уверенность , надежду и стремление к большему, – хотя я могу ошибаться. Ведь у этого процесса есть и обратная сторона, а именно: когда кто-то один перестает нас любить, нам тут же кажется, что нас разлюбил весь мир и все люди вокруг одновременно.

Да она всегда меня тестировала своим молчанием, и испытывала своими вопросами, но при этом она всегда оставалась доброй. Нельзя упрекнуть человека в том, что он хочет побольше узнать о любимом, с которым готов связать свою судьбу. А вот я, из-за своей гордости, которая теперь никому не нужна, которая уже не стоит в моих глазах и ломаного гроша, не мог сказать ей простых и искренних слов, от которых бы она растаяла и отбросила бы все сомнения. Нет же, я вел себя как настоящий пацан, тщательно оберегая все свои чувства, а порой напротив, показывая то, как я умею их контролировать и сдерживать. А ей хотелось как раз обратного – теплого слова и короткого объятия, и ничего из этого я не успел и самое главное не додумался ей предложить, демонстрируя лишь свою физическую силу и эмоциональную сдержанность.

Как только мы расстались, у меня перед глазами открылась карта будущих идеальных действий, будто подробнейший план, как стать для нее самым лучшим парнем, и не свернуть с этого пути самому. Но с того самого вечера, она больше не появлялась на занятиях. Я ждал ее день, неделю, – прошел месяц, а она все не появлялась. Сначала я подумал, что она заболела, но игнорирование затянулось. Было ощущение, что она устала от чтения меня, и поставила меня на полку, как неинтересную книгу. И я был возмущен этим, ведь она – не дочитала ее до конца. Когда я однажды спросил в коридоре ее подругу, не знает ли она, куда та пропала, то она лишь долго смотрела на меня морщась, и в ее взгляде было много презрения, но не того, когда было по-человечески обидно за кого-то, а того эгоистичного и желчного, когда обидели самого тебя.

– Ну пожалуйста, скажи.. – Взмолился я, но она посмотрела на меня так, словно хотела столкнуть ногой с обрыва. Однако потом, высокомерно подняв голову, и самодовольно улыбаясь, сказала мне, словно даря каждое слово, и не требуя от меня взамен ничего равноценного, в качестве ответного подарка:

– Она уехала к себе домой! – И скрестила руки на груди, показывая свою власть надо мной. Она разглядывала меня внимательно, и казалось должна была уйти после этих слов, но стояла и продолжала смотреть на меня. Тогда я подумал, что она хочет еще что-то рассказать о ней, поэтому спросил ее, едва придя в себя:

– У тебя наверняка есть ее адрес, вы же были лучшими подружками?

– Она уехала навсегда! Можешь не икать ее! Она уже вышла замуж! – Бросала она мне камни в голову, будто сверху вниз. Каждый из них бил все больнее, и я едва устоял на ногах после этого. Она улыбалась незаметно, лишь мелкими движениями краешками губ. Глаза ее торжествовали непонятной мне победой.

– Как вышла замуж? Так быстро? – И у меня опустились руки, энтузиазм и все настроение тоже. Не могу поверить, что ее может целовать еще кто-то, кроме меня. Ведь ее губы созданы только для моих губ.

– Забудь ее! – Повторила она с высокой долей приказного тона, наклоняясь ко мне все с той же вершины.

– А за кого? Как давно вышла? – Не переставал озвучивать я, свои несвязные друг с другом мысли вслух.

– Не твое дело! – Сказала она, словно отрезала лист бумаги, и смотрела на мою реакцию, не отрываясь. При каждом слове она моргала и сглатывала, словно упивалась тем, что всаживает в меня то один невидимый нож, то другой. В ее глазах блеснуло удовольствие, и едва заметное чувство долгожданной справедливости. Мне хотелось плакать, но что-то внутри меня сдерживало, ведь слезы это признак конца, когда изменить уже ничего нельзя, а я хотел и верил, что еще все могу исправить. Все вернуть как прежде, когда она держит меня за руку, а я ее глажу, как река обтекает ствол ивы. Когда луна смотрит на нас, и одобрительно кивает. Я хотел все это вернуть, от чего еще сильнее путались мои мысли, громоздясь друг на друга.

Ее подруга смотрела на меня как-то странно: но не за то, что я мог причинить боль ее подруге, а за то, что каким-то образом мог причинить всем этим боль ей. И тут меня осенило: вероятно, она так же тайно была в меня влюблена, ведь не зря она постоянно и охотно меня с ней обсуждала на переменах, и та с ней постоянно делилась своими чувствами и мыслями. Мне кажется, не зря ее подруга так тщательно интересовалась нашими отношениями, и влезала со своими бесплодными советами к моей возлюбленной так часто. Неужели только из жалости к девушке, к своей подруге, с которой она неожиданно подружилась всего месяц назад. А что если она с ней подружилась, только после того, как поняла, что мы влюблены друг в друга, и чтобы таким образом влиять на наши отношения прямо, но в тоже время незаметно. Наверняка, та постоянно приходила к ней в расстроенных чувствах, делилась пережитым опытом, и просила совета как у единственной подружки в этом городе. А эта коварная подружка, только и ждала этого, чтобы выставить мое опустившееся лицо еще более невежественным и грубым, настраивая ее против меня. Все это говорит, о том, что ход моих мыслей, если не на сто процентов точен, то имел место быть в разной пропорции. То есть теперь ее подружка хочет занять ее место в паре со мной. Именно поэтому она так долго не отходила, от меня, разглядывая и наслаждаясь моей болью. Именно поэтому она сломала каблук перед моим носом, демонстрируя свою фигуру, так сказать, подходя к знакомству с другой стороны. Фу, как все это мерзко.

Неужели любящий человек готов на такие подлости, ради того чтобы оказаться с любимым вместе, хотя в этой истории с ее подругой, она просто хотела, чтобы мы не были вместе. То есть, как писал еще один классик: «и любить можно ненавидя», и это наверное, как раз тот самый случай. Если я на ее подругу не обратил внимание сразу, то значит я, недостоин уже в ее глазах прощения, и должен быть за это сурово наказ. Вот еще один пример выражения «от любви до ненависти один шаг», и наверное они так близки потому, что оба этих чувства выражаются на пике эмоций, поэтому легко и подменяются друг другом. Ведь можно и кричать от любви, и кричать от ненависти, получается, что и совершать подлости можно и любя, и ненавидя. Но ладно я, ведь доставить незнакомому человеку боль, это не так сложно, но она же сблизилась с ней ради запланированной боли, и выставляла себя за ее подругу, чтобы потом настраивать ее против меня, и добиться нашего расставания. Видеть слезы разочарования и боль своей подруги, и потом спокойно после этого спать, это уже слишком. Это не человек, а просто робот какой-то, и нет, я не то что ее никогда не полюблю после такой интриги, я просто буду ее теперь всегда стороной обходить, потому что даже боюсь подумать, на что она еще способна в порыве своей ревности. А вообще у нее всегда был взгляд волчицы, просто я на нее никогда долго не смотрел, она была всегда для меня, – просто подругой «той самой».

Позже от других ребят по группе, я узнал, что моя любовь уехала к себе в город, потому что, как она им объяснила, там открылся филиал нашего университета, и у нее, больше не было необходимости жить и ездить в наш город. Это гораздо больше походило на правду, так как эти слова я слышал от разных и самое главное не заинтересованных людей. И никто из них не сказал про ее свадьбу, а значит это может быть просто выдумка ее подруги, и она все еще свободна, и может быть ждет моих извинений и жалких оправданий. Свет стал пробиваться сквозь тучи, тепло стало медленно растекаться по полу, зарябила надежда вдалеке. Если бы не вмешалась в наши отношения ее завистливая подруга, то очень вероятно, мы бы с ней нашли общий язык, и уже давно бы помирились. Я понимаю, как это сложно оставаться спокойной, когда твои сомнения, начинают поддерживать другие, и убеждать в том, что все что тебе кажется сейчас не очень, со временем станет только еще хуже. Я знал, что она не такая импульсивная, и не могла принять самостоятельно без чужого влияния такое роковое решение, – срочно уехать из города. К тому же еще не факт, что филиал нашего университета открылся через две недели после начала учебного года, да и еще, в ее, как она рассказывала маленьком городе. Теперь мне все казалось обманом и провокацией, и я решил во всем убедиться своими глазами.

Надо признать, что ситуация сложилась не из простых, так как, даже если эта правда и всплывет наружу, даже если я об этом сам ей расскажу, мне все равно никто не поверит. Ведь история ее подруги о том, что я коварный из всех парней больше ей понравиться, чем моя, где та ее настроила против меня и сделала все, чтобы мы расстались. Я даже сам, когда сейчас прокручиваю обе эти версии, не очень то верю в свою, слишком уж она кажется какой-то жалкой. И выглядит больше как очередное мое оправдание. Ладно, думаю, что эту историю можно вообще не поднимать пока, я просто приеду и признаюсь ей в своих чувствах, и на этот раз ничего не стыдясь. И не застесняюсь публичности, сколько бы с ней при этом людей там не было. А если надо будет, то еще раз станцую при ней, и да, плевать мне, прямо при всех кто там окажется. Хоть перед всем ее городом, хоть в самом центре города, пусть все знают, как я ее люблю.

Я решил купить кольцо, и поехать к ней домой на юг, в ее маленький городок, как я ей когда-то и обещал, и стоять у двери и ждать, пока ее не увижу. Я готов был там ночевать на улице, лишь бы ее увидеть, и высказать все те чувства, которые я к ней испытывал. В тот момент мне казалось, она не просто должна знать, что я чувствовал к ней, но просто обязана была это знать в мельчайших подробностях. И у меня уже не было ни тени сомнения в том, что именно и как это сказать лучше. Я уже знал на своем горьком опыте, что искренность, какой бы неуклюжей она не была, всегда будет принята с благодарностью и пониманием. За эти долгие, мрачные и мучительные годы во мне накопилось столько чувств, которые спрессовавшись и уже, и образовали несколько слоев четких и выверенных мыслей и выражений, в которых я больше не запутаюсь и не забуду, глядя прямо на нее. У меня было четкое ощущение недоговоренности между нами.

А венцом наших отношений должна стать именно свадьба, да именно женитьба. Думаю, тех нескольких дней, что мы провели вместе, достаточно понятно, что я без нее жить не могу. Осталось только решение за ней, не забыла ли она меня, и остались ли у нее ко мне хоть какие-то чувства, или одни только разочарования. Хватило ли ей, как и мне тех нескольких дней, чтобы принять такое смелое решение и связать свою судьбу со мной. Или нет? А что если, она в самом деле замужем, и по-настоящему счастлива, что если муж ее сильно любит, а она его, и мое появление там, тогда будет совсем неуместным и некстати. Я буду выглядеть полным дураком, наивным, опоздавшим и жалким дураком. Все-таки предложение надо было делать здесь, когда она была рядом и смотрела на меня ожидающими чуда глазами. Но я как всегда все упустил, но все же лучше поздно чем никогда, в любом случае нужно поставить окончательную точку в наших отношениях, а то официально они даже не закончились, а просто растянулись в длинном тире.

Я очень долго бегал по ювелирным магазинам города, выбирая нам кольца, пугаясь то высокой цены, то непривлекательного дизайна. Продавщица предложила померить на своем пальце, и мне понравились ее пальцы, и вдруг я подумал, а может она не самая идеальная женщина, и задержал свой взгляд на продавщице, – у нее действительно пальцы были гораздо изящнее. Может к черту все это приключение, и уже, если честно, забыл ее черты лица. Остались только какие-то бестелесные яркие воспоминания. Может быть она изменилась, а что если она в самом деле за это время растолстела или вся покрылась глубокими морщинами от палящего солнца. Что если, я просто был юн и слишком впечатлителен, и просто сам себе многое накрутил, а она на самом деле – самая обычная девушка, которые тысячами ходят вокруг меня в моем собственном городе. Да, что там далеко ходить, вот к примеру, эта самая продавщица, которая до сих пор мне улыбается. Чем она хуже, – может она мне подойдет не меньше, чем она.

Купив кольца, я внезапно остыл, но не к ней, а вообще всем телом и душой ко всему. Стала накатывать необъяснимая печаль и тоска. Было ощущение, что я перегорел, или меня выдернули из розетки. Я просто стал постепенно ее забывать, думаю нужно видеть человека постоянно, чтобы продолжать его любить, а не следовать за своими воспоминаниями. Порывы души, конечно хороши, но когда они основываются на далеком прошлом, они не могут вселять уверенность в будущее. Неужели я не могу найти новую любовь среди сотни этих лиц, которые мелькают передо мной каждый день. Неужели она настолько уникальная и неповторимая, что не сравниться ни с одной из них. И я все больше склоняюсь к тому мнению, что я просто был слишком молод и впечатлителен, тем более первый курс в университете, – и я растерялся просто. Снова начинаю заглядываться на других девушек, которые едут со мной в транспорте рядом, и которые смотрят на меня здесь и сейчас, и понимаю, что не надо никуда ехать, и не надо ни перед кем извиняться.

Может я просто себя накрутил, и может она не настолько красивая, как мне показалось. Мне даже стало казаться, что она меня просто обвела вокруг пальца, и пытается дальше водить, и загнать под каблук. Ведь все что я делаю, так это то, что хочет она, а не я. Может быть она и не достойна меня, во всяком случае может и не достойна того, чтобы я связал свою жизнь с ней. Ведь не может быть, что я видел всех женщин и выбрал себе самую лучшую, с которой достоин провести всю жизнь. Вдруг, меня сможет полюбить и кто-то красивее, чем она, и более понимающая, чем она, и более внимательная, чем она. К тому же я еще молод, к чему мне торопиться, успею еще жениться, и как говорил мне дядька развестись еще не раз. Вдруг с меня стал сходить пар, будто меня только что окунули в холодную воду, и я наконец-то за все это время начал приходить в себя. И почему, чтобы разлюбить человека, его нужно сначала возненавидеть, а по-другому просто никак. «От любви до ненависти один шаг», только потому, что они занимают одно и то же место. И пока оно занято чем-то одним, оно не допускает в нашу душу другое, которое покорно ждет своей очереди.

Была морозная суббота, когда я пошел с друзьями на мальчишник к моему однокласснику. Парень он был любвеобильный и поэтому просто так не хотел расставаться со своей холостяцкой жизнью. Мы забурились в один из ночных клубов, сидели весело, много и громко смеялись. Друзья подвыпив, стали приставать ко всем девченкам в клубе, я же все еще находясь в печали, стоял в сторонке у бара, потягивая коктейли. Даже изрядный алкоголь не мог меня отвлечь от моих застрявших чувств, мне казалось, что вся моя жизнь уже пройдена, и никогда больше ничего из этого не повторится, и никого в жизни я больше так не полюблю. Друзья как могли веселились и уже шатались от выпитого, я же был трезвый как стекло от своих тягучих сомнений, будто бы все это время пил вместе с ними апельсиновый сок. Вдруг под мелодичную мелодию ко мне подходит чуть хмельная девушка и начинает безо всяких прелюдий и разговоров меня целовать. Даже без предварительного знакомства. Надо сказать, тогда меня не нужно было долго уговаривать, и я сразу сдался и тоже начал ее целовать, крепко вцепившись в нее губами и языком, стосковавшись по женской нежности. Она целует меня как-то бесчувственно, как резиновый манекен. Прикосновения ее были безразличными, в них не было осторожности, не было пугливого тепла как у свечи, не было задержки, пытающейся насладиться каждым моментом. Губы ее были холодны, как и вся ее кожа, я чувствую запах ее перегара, и тошнота подходила к моему горлу. Я резко отстраненность от нее, вытирая губы рукавом. Она глупо улыбается, и уходит, той же шатающийся походкой, с которой подошла, в глубину бара.

И вот после этого я начинаю расслабляться и понимаю, сколько коктейлей я уже выпил, и каждый из них казался лишним, голова стала кружиться сбитым вертолетом. Но чувство удовлетворения вспыхивало и вспыхивало во мне снова и снова, я дурел от мысли, что не так-то сложно найти новую девушку и завести новые отношения. Я не так безнадежен и страшен, как мне казалось в одиночестве, я еще могу нравиться девченкам. Они буквально сами вешаются мне на шею. И голова от этих мыслей закружилась еще сильнее. Я ошарашенный сижу, с испачканным губной помадой ртом, и пытаюсь понять, что все таки произошло. Но радость перебивает все мои мысли, – как же легко мне удалось соблазнить эту девченку, а значит не все так печально, и нет поводов грустить больше. Пускай даже она не совсем трезвая, и плохо держалась на ногах, это все равно льстило мне очень сильно. Я начинаю искать ее по сторонам, и вижу ее сидящей на коленках уже у другого парня, с которым на моих глазах она точно так же целовалась, и я тут же начинаю отплевываться, задумываясь о том, каким я был у нее по счету за сегодня. Как меня угораздило в это вляпаться, мне хочется тут же покинуть это заведение, я мчусь в туалет, там умываюсь холодной водой, потом лезу на танцпол, чтобы забыться, а затем выбегаю на улицу освежиться и снова вижу ее. Теперь она курит у входа и разговаривает с каким-то мужчиной. Я становлюсь к ним спиной, и пытаюсь прислушаться.

– Отлично! Ты всех очаровала? И новеньких тоже? Особенно говорю тебе, нужно на новеньких вешаться, чтобы они потом еще приходили! И друзей приводили! – В ответ молчание, слышу только как она с шумом выпускает дым от сигареты. – Деньги получишь по итогам недели, как договаривались, 10% от прироста продаж за алкоголь и жрачку. Кстати, почему перестала просить у гостей, чтобы тебя угостили коктейлем?

– Я не могу столько пить, я потом плохо на ногах стою, и творю всякие глупости. – Заплетаясь языком возразила она, икнув когда закончила, и качнувшись от этого назад так сильно, что подвернула ногу и чуть не сломала себе каблук, едва устояв на ногах. Мужчина качая головой, молча и безучастно наблюдал за ее выкрутасами, и когда она выровнялась с ним, стал трясти своим указательным пальцем перед ее носом. Я четко слышал его грубый и властный голос, голос человека, не привыкшего общаться с дамами нежно:

– А ты не пей, дурочка, просто заказывай! Главное, чтобы все это, в счет им пошло при выходе!. – Он размахивал руками перед ее лицом очень энергично, показывая толстыми ладонями эту ситуацию наглядно. В ответ она только молчала, сдерживая очередную икоту, слышно было как она уже шатается на каблуках, едва держась на заплетающихся ногах. Я не видел ее выражения лица, так как стоял боком к ним, но вероятно, она была уже достаточно пьяна, чтобы понимать его. Вдруг ко входу подъезжает дорогой автомобиль и сигналит, и мужчина брезгливо отводит руку в ее сторону, будто отпихивает от себя какой-то мусор, затем резко направляется к авто, бросив ей на последок фразу, как огрызок. – Все! Мне пора. Давай! Удачи. – И махает ей рукой не глядя наотмашь, так, будто отмахивается от лающей уличной собаки.

Сначала я ее возненавидел, за то клубное лицемерное и постыдное ремесло, которым она занималась, но после всего этого, мне ее стало по-настоящему искренне жалко. Что ее заставляет заниматься такой работой, неужели деньги. Неужели она о такой легкой жизни, когда-то мечтала. Неужели у нее не было как у всех первой любви, парня с которым она училась, наверняка был, ведь все всегда влюбляются в кого-то из своего класса или группы. А что если, этот ее возлюбленный, был такой же как и я, испортил ей чувства и заставил навсегда разочароваться в парнях. Именно поэтому она так холодно и с таким безразличием всех целует. Она утратила это первозданное чувство любви, и вероятно уже навсегда, и вероятно из-за такого же как я. И мне она сразу же напомнила ее – мою любовь, а что если она сейчас точно так же целуется с парнями в своем маленьком городке за эти несчастные 10% от недельной выручки. Нет, это не ревность во мне сейчас взыграла, а жалость и стыд за свое бестактное поведение, которое может растоптать чужую жизнь. Нет, этого не может быть, она не такая. Но я по себе знаю, что творит любовь с человеком, особенно безответная, это чудовищная непредсказуемая сила, которая как ураган сметает все на своем пути. Где же ты? чем ты сейчас занимаешься? о чем думаешь? Грустная, безнадежная и безразличная ко всему или у тебя все нормально, и ты безумно счастлива где-то там, вдали от меня в своем маленьком городке.

Случайно увидев себя в зеркале, я отстраняюсь от него, не узнав себя. Красные глаза, веки раздражены печалью, и будто бы оттянуты кем-то по сторонам. А в глазах разочарование всем на свете, но в первую очередь самим собой. Что я хотел увидеть в этих глазах, при таких мыслях, которые меня не покидали уже несколько месяцев. Все это время я старался вести себя так, будто бы пытался доказать самому себе, что я не такой, будто бы она постоянно на меня смотрит со стороны и оценивает мое поведение, и я постоянно жду когда она меня простит и броситься на шею. Я пытался доказать самому себе, что я – это не я. Короче я запутался, и вел себя как безумец, бегая по кругу. Вот поэтому-то я и не узнал свое отражение в зеркале, ведь, если я пытался убежать от самого себя, то как же я мог узнать самого себя. Выходит у меня все таки получилось убежать от самого себя, но далеко ли. И самое главное чего я этим добился. Я запутался.

Да я и сам, без зеркала понимал, что постарел от избытка чувств и разочарований за столь короткий период. Казалось, что это была моя вторая полноценная жизнь, ведь столько эмоций я не испытывал за все предыдущие свои годы, и которой я не жил, а только все время переживал. Нужно было что-то менять. Переезжая в другую квартиру, и собирая свои вещи по коробкам, я случайно нашел старую тетрадь с ее конспектами, они еще пахли ее духами, и хранили тепло ее пальцев. Переворачиваю их другой стороной, и читаю любовное послание к себе, написанное еще тогда, когда мы были до беспамятства влюблены друг в друга по уши. Текст был выведен яркими разноцветными ручками с изображением красных сердечек по бокам, выглядело все это очень мило. Это было время, когда она была еще наивна и хотела мне верить. Прочитав его, мне снова стало стыдно, вот эти четыре строки, словно четыре удара по моему самолюбию:

«Я не могу сказать тебе это прямо в глаза, но при виде тебя, внутри у меня все сжимается и начинает трепетать. Я не сильна в выражении своих чувств, но мне кажется, что ты мне нравишься, и даже, что я влюбилась в тебя. Но я боюсь, очень боюсь, что ты меня обидишь и причинишь мне боль. Скажи, нет вернее, докажи мне своими поступками, что ты не такой. И что мы созданы друг для друга. К.Т.»

Я вообще не из плакс, да и взрослый уже, но после прочтения внутри все сжалось, готовое пролиться через глаза. Все эти совместные дни собрались в одну кучу, и все разом скомкались в одно единственное чувство похожее на безысходность и предопределенность одновременно. После этого глаза мои увлажнились, а рот скривился. В этих строках еще отчетливо звучала девичья робость, невинность, вера, надежда и любовь. Удивительно, что эти строки были написаны всего три месяца назад, а сколько всего изменилось за это время, и прежде всего внутри, там прошло не одно время года, а сотни. За это время мы оба сильно повзрослели и до конца не поняли, как круто поменялись наши чувства, мысли и надежды на совместное будущее. Сколько тока и жара пронеслось между этим письмом и этим кольцом, которое болталось в моем кармане холодным, и ожидающим тепла ее тонких пальцев. Эти строчки поплыли у меня перед глазами.

Наш мир словно остановился и остыл, стал неподвижным, как экспонат в музее, на который теперь можно только смотреть через пыльное стекло и вспоминать, вспоминать и вспоминать, как он когда-то кружился и искрился всеми цветами радуги. Все остановилось, я даже перестал ощущать ход времени. Мне показалось, что даже облака на небе застыли в одном положении, и вода в реках перестала течь. А если честно, что мы могли с ней изменить во всем этом, неужели, поведя кто-то из нас в тот нужный момент по-другому, то это совсем не значит, что он бы потом смог вести себя так же и дальше на протяжении многих лет, которые мы собирались прожить вместе. Мне кажется, все произошло именно так, как должно было произойти: мы просто были с ней разные люди, и если мы сразу не подошли, не поняли, не простили и не обняли друг друга, то, скорее всего, мы изначально уже не подходили друг другу, но просто еще не знали этого. Да, мы попробовали, да мы попытались, и да, мы даже поняли друг друга, но в итоге не приняли, – наверное.

Глава 7 – Сожаления

Во что ты веришь по-настоящему, то и существует.

Джеймс Джойс «Уиллис

Через два года после окончания университета состоялась встреча выпускников, на которую я пришел с девушкой, с которой познакомился всего за два месяца до этого. Отношения у нас были очень вялые, и было ощущение, что никто из нас друг друга не любит, а встречаться стали только лишь бы для того, чтобы скоротать время и не казаться одинокими перед своими друзьями. Потому что одинокий человек всегда выглядит позорно, будто у него никого нет, значит с ним что-то не так, короче возникает комплекс изгоя. Мы с ней редко виделись, и встречались только лишь для того, чтобы сходить вместе куда-нибудь, показать друзьям, что и тебя тоже могут любить. И как положено, при этом было мало объятий и больше претензий по внешнему виду. Она постоянно следила за моим гардеробом, и как я должен выглядеть, ведь меня должны были увидеть ее друзья. А потому я не должен выглядеть как неудачник, иначе наличие таких отношений сыграет худшую роль, чем их отсутствие. В общем и в этот раз я ее попросил пойти со мной, она долго выделывалась, ссылаясь на занятость, тем самым набивая себе цену, но как только я обещал сводить ее после этого в ресторан, согласилась сразу. Наряд она выбрала себе сама, и он надо сказать был очень откровенным, я возражать не стал, так как это подчеркивало мой статус в глазах одногруппников.

Чего я совсем не ожидал, так это того, что она тоже придет на это мероприятие, так как на прошлое в прошлом году она не приходила. Да, и как можно считать себя полноценным членом этой группы, если проучился в ней всего месяц из пяти положенных лет. Но она пришла. Все произошло очень скверно и глупо. Я сам ее не видел там, так как мне о ней потом через несколько месяцев рассказал коллега, который общался с ней там. Она ему сообщила, что она была в разводе, без детей, планировала переехать в наш город, так как в ее родном городке было совсем плохо с работой по специальности. Но как только она увидела меня с девушкой, то сразу удалилась и больше не появлялась, – так он мне сказал. Просто незаметно под шум толпы исчезла. Поэтому я ее и не видел, и не успел даже взглядом перекинуться, и спросить: «Как дела?». А как же хотелось на нее посмотреть после стольких лет, и снова заглянуть в ее глаза.

С другой стороны, если она ушла, как только увидела меня, то это значит только то, что она приезжала для того, что бы пообщаться только со мной, и вероятно возобновить наши отношения. Скорее всего, ей кто-то сказал, что я приходил на прошлое мероприятие за год до этого, один, и то, что я их вообще посещаю. Она решила воспользоваться этим и организовать нам, так сказать случайную встречу, и возможно разжечь еще тлеющий огонь любви. Или хотя бы проверить тлеющий он или уже погас навсегда. Представляю ее, полную надежд после семи лет расставания, ее лицо, кода она увидела меня довольного и улыбающегося с моей вульгарной подругой. Какой должен был быть для нее это удар, если она меня еще любила, а она меня любила еще, это точно. В противном случае, она бы не покинула это мероприятие сразу же, как на нем появился я. А значит ей было больно меня видеть, и тем более что-то говорить, после того что увидела.

Я и сам продолжал ее любить, и продолжал ее вспоминать время от времени. Настораживало только то, что я узнал о том, что она тоже была на этой встречи, только через три месяца после этого. Да еще все усложнялось тем, что она видела меня с девушкой в откровенном наряде. Думаю, последнее объяснить ей было бы очень трудно, вряд ли она бы поверила, что мы с ней больше друзья-выручалки, чем любовники. К тому же сейчас это встреча была уже некстати, я уже успокоился, и почти забыл о ней, стабилизировал свое переменчивое настроение и стал жить дальше. Все вроде бы складывалось хорошо, на работе были постепенные успехи, планировал брать даже ипотеку, правда пока на однушку. Мне так не хотелось все это терять и окунаться снова в этот океан непонятных и невероятных отношений. С одной стороны, я все еще чувствовал к ней жар и тепло, а с другой стороны, я уже боялся и сторонился такого жара и тепла, так как в прошлом он принес мне только страдания. Короче я опять не знал, что я хочу на самом деле, и что мне нужно делать. Я запутался как муха в паутине своих сомнений и желаний, я не мог разобраться, влюблен я еще или уже остыл, стоит ли мне ради нее все бросить и поехать к ней, или я это все себе накрутил.

Я часто наблюдаю за другими парочками, и видя их счастье, и радость в глазах, сразу же хочу вернуться к ней, к той, что вскружила мне голову однажды, и до сих пор не перестает крутить эту карусель внутри меня, будучи уже так далеко от меня. Честно говоря, несколько лет подряд я представлял сцену, как мы случайно с ней встретимся, как разговоримся, и как простим за все друг друга, и помиримся тут же и возобновим наши отношения. Я несколько раз представлял то, что я ей скажу, и несколько раз представлял, что она на это ответит. Как мы будем снова улыбаться друг другу, гуляя по той же набережной. Я бредил ей, и встречей с ней. Но мне казалось, это должно было произойти как-то случайно, как-то неожиданно, как-то по воле судьбы и случая, которые и раньше нас сталкивали друг с другом. Но пока я ждал, мои чувства к ней ослабевали, черты смывало волной. Проходило время, и я уже постепенно ее забывал, ее голос, ее походку, ее глаза, и решал начать жить с чистого листа, и искать себе новую девушку. Но куда бы я не пошел, везде в толпе передо мной мелькало только ее лицо. Или я сам везде ищу только похожую на нее девушку, ее фигуру, ее черты лица. Да похоже на то. Я хочу другую, но очень похожую на нее, короче я снова обманывая сам себя, ведь я снова хочу вернуть ее. Вспоминаю ее прикосновения, ее неловкие движения, ее улыбку, ее слезы, ее ожидания и надежды, и прихожу к выводу, что она заслуживает кого-то лучше, чем я. И уже искренне за нее радуюсь, за то, что она вышла замуж и надеюсь, что у нее все сложилось хорошо, и она довольна своим мужем, и что он не способен разочаровывать ее, как я.

Чтобы отвлечься и найти потерянную в себе точку опоры, я гуляю по вечерам, стараясь отвлечься, глядя на беспечно гуляющих людей, на влюбленные парочки, которые так мило держаться за руку. На маленьких собачек, которые постоянно на меня тяфкают, отвлекая своих хозяев от беззаботной беседы по телефону. Кто я в этой толпе, один из них, или иностранец с другой планеты. Я их вижу, даже некоторых понимаю, но я никого их них не чувствую, так как ее когда-то. Все они какие-то прозрачные, и я словно прохожу сквозь них, я не могу задержать на них свое внимание, ведь они кажутся такими мелочными с этими своими текущими заботами, собачьими прогулками, походами по магазинам. Жить стоит только ради любви, и только такой какая была у нас с ней, – безмерной и настоящей. Мне почему-то кажутся наши отношения, которые и отношениями то назвать трудно было, самыми сильными и искренними. Но почему тогда, они так бесславно закончились. В какой момент мы свернули не туда, почему не решились попробовать еще один раз? Каковы были наши шансы построить в итоге крепкую семью с детьми и внуками. Я не знаю – честно. Не зря же говорят что в любви кто-то один всегда больше любит. Я даже не спорю что оба не могут любить одинаково друг друга, приходя к более печальному выводу: когда один любит, другой перестает.

Все это время, я чувствовал себя пингвином, ходящим по оторвавшейся льдине, и бессильно размахивал своими маленькими крыльями в надежде взлететь. Тоска как камень на шее, тянула меня на самое дно, я перестал выходить на улицу, на работе стал молчалив, и вскоре совсем перестал улыбаться. Все шутки мне казались несмешными, а солнце холодным, иногда я заглядывался на блеск луны, видя в ее ночных переливах нас, идущих вместе по пустому парку на набережной. Воздух стал жестким, как доска, на которой были раскиданы мои воспоминания, или точнее сказать напоминания о ней, какие-то вещи, запахи, букеты цветов, и все прочее, что нас когда-то связывало и радовало. И эти висячие образы мешали мне жить, ходить, и двигаться дальше, я постоянно на них натыкался, спотыкался, передвигал, но они появлялись снова и снова. Я потерял вкус, вкус к еде, вкус к музыке, вкус к чтению, вкус к жизни, она словно погасла. Все стало неинтересным и заезженным, окружающие казались примитивными, потому что никогда не любили так сильно как я. А если любили, тогда почему так спокойно на все реагируют, почему их не разрывает в клочья тоска. Наверное, и мне нужно отвлечься, наверное, и мне нужно забыться.

Расстроенный, так и не найдя ответа, с разорванной в клочья душой, прихожу домой и понимаю, что наверное, я ее никогда не любил, просто она была самая красивая в группе, и это тешило мое самолюбие: встречаться с самой лучшей, чтобы остальные парни мне завидовали. А на самом деле, она меня тяготила, ее вечно уставший взгляд, и эти замедленные движения, все это меня раздражало. Все эти ужимки и попытки вести себя гораздо старше чем она есть, даже обижалась как-то по-взрослому, долго и протяжно. Мне сразу это не понравилось. И что каждый раз нам нужно будет так же долго и сложно потом мириться. Почему нельзя просто махнуть на прошлое рукой и обняться как друзья, всего за две секунды. Но нет же, она все хотела делать по театральному красиво, и если обижаться, то с помпой и экстравагантно, а то, какая она видите ли серьезная женщина, если слишком быстро меня простит. Да, да нужно набить себе цену, а заодно и значимость, потрепав мне изрядно нервы. Если учитывать еще и то, что обижалась она только на то, что сама все себе придумывала. Нет, думаю, у нас ничего с ней все равно не вышло бы. И если мы расстались, значит так тому и должно было быть. И каждый из нас еще встретит того, кто ему идеально подойдет. Нет, думаю, не стоит ничего менять, ведь жизнь и судьба сама уже все расставила по местам, отдалив нас на тысячи километров друг от друга. И приходящие воспоминания, это лишь напоминания об опыте, опыте первой настоящей любви, ошибки которой мы должны учитывать при следующих отношениях. И самое главное, что я сам понимаю, что выставляю ее в таком неприглядном виде, только для того, чтобы реже о ней вспоминать, потому что я все еще ее люблю, и никак не могу забыть о ней.

Сон регулярно возвращает меня к ней, только во сне я снова в нее влюбляюсь, только во сне я снова с ней улыбаюсь, только во сне моя голова крутится от радости. И эти волны меня успокаивают и уносят меня на себе в глубину океана, который мы называем настоящей любовью. Но я не тону в нем, не купаюсь, а лишь барахтаюсь наверху, как младенец, и не вижу ни одного берега. Так проходит почти каждая моя ночь, и каждый день, что проходит впустую, я мечтаю по быстрее уснуть для того, чтобы снова вернуться к ней во сне. Любовь во сне может заменить любую мягкую постель. Что может быть прекраснее, чем любовь во сне, так это только любовь наяву. Но не с каждой, а только с ней, той самой, которая не выходит до сих пор у меня из памяти. Где она сейчас, о чем думает, вспоминает ли меня, – хотя бы иногда. А если и вспоминает, то какими словами после всего того, что она видела и слышала от меня. Мне самому тяжело дать положительную оценку своим действиям, а уж тем более не могу представить, какое они оставили впечатление в ней. Какую печать оставили в ее душе мои поступки, какой след в памяти они оставили, и не занесло ли его пылью забот и времени. Я уже не вижу ее об образ перед собой, а только чувствую, что она от меня где-то далеко. И пытаюсь разобрать далеко ли она от меня телом, но и сердцем. А это уже другое.

И почему у меня такой противоречивый характер: я всегда готов все исправить и на любые действия, только когда уже ничего исправить нельзя, а когда можно, постоянно медлю и ищу оправдания, чтобы ничего не менять. Что за скотская натура, да нет животные, и те более стабильные чем я, и не суетятся на каждой переправе. Меня всегда пугало состояние, при котором важность момента возрастала, и в итоге, мое бездействие, снижало мое беспокойство, но усиливало надвигающиеся перемены. Может, мне лучше сначала было разобраться в себе, кто я такой и чего я хочу, прежде чем искать и строить отношения. В итоге, я нарушил покой невинного человека, и возможно как-то повлиял на его дальнейшую судьбу. А с другой стороны как по-другому, мы неизбежно в кого-то влюбляемся, при чем еще до того, как поймем что это такое и что с этим делать. Это как на нищего обрушивается все богатство мира, и он начинает творить безумства, потому что подобное чудо, как и бесплатная любовь, кружит всем нам голову. Если не я, то кто-то другой бы, никто из нас в том возрасте не знает, как сохранить свою любовь. Действует наугад, как слепой котенок, ударяясь о столы и стулья, в надежде, что его погладят. А его только отпихивают.

Откуда нам в то время, в том столь еще юном возрасте, было знать о том, что такое любовь. Мы могли ее только почувствовать, как свет солнца, но дотянуться до нее не могли. Любовь предстает как миф, в который все хотят попасть, не понимая, что попали в самую старую басню. Нас в этом возрасте закидывают научными теориями, но никто не спешит с нами делиться знаниями любви. И наверное, это происходит не из вредности, а из-за того, что даже все эти взрослые сами не понимают что это такое. И я взрослея, так же ясно осознаю, что ничего не знаю о любви. Не знаю до сих пор, как не сжечь в суете партнера своей страстью, и самому не сгореть в этом костре. И если сейчас кто-то из молодых спросит меня дать совета в делах любовных, я лишь разведу руками. Для меня по-прежнему – это тайна тайн, которую мы можем лишь пережить и всего однажды, потрогать ее горячую сущность своими дрожащими руками. И уронить.

Я бы и хотел тут еще что-нибудь написать, но придется оставить пустое место, – все как в моей памяти и жизни. Именно об этом я и жалею всю свою жизнь, из-за того, что этот дневник не будет никогда дописан, потому, что воссоединения тогда не произошло, и уже не произойдет никогда. После этого я пытался завязать отношение еще с двумя девушками, но каждый новый опыт становился хуже предыдущего. И каждый раз, когда мы ссорились, я вспоминал ее, ту самую – первую любовь. Я тогда еще был молод и не до конца понимал, что потерял лучшие свои отношения, которые живут во мне до сих пор. Теперь я точно уверен, что мы смогли бы с ней ужиться, несмотря на весьма типичные недопонимания, и построить одну из самых крепких семей, но все уже позади, поздно сожалеть и искать оправдания самому себе. Сколько бы я не пытался найти похожую на нее, или отношения похожие на наши с ней, у меня ничего не получалось. С тех пор прошло уже ровно двадцать лет, а я до сих пор один, и до сих пор скучаю только по ней одной.

Иногда я прихожу на те же места, где мы, когда то были с ней счастливы. Сажусь на скамейку, где мы боялись друг к другу приблизиться, и закрываю глаза, и вижу ее, скрывающую свои красивые глаза за волосами. Каждый раз, когда проезжаю мимо университета, вспоминаю те беспечные дни, когда мы сидели на его ступенях, залитых солнцем, и полные надежд на будущие наши отношения, утопая в бесконечных глазах друг друга. Помню, как она скромно улыбалась, искоса глядя на меня с первой парты, и я ловил эти взгляды с восторгом. Теперь луна не смотрит на меня, а звезды перестают светить, когда я поднимаю на них глаза. Да, я ошибся, ну кто из нас не ошибается. Но ошибки бывают разными, одни проходят незаметно, а другие меняют нашу жизнь кардинально и безвозвратно. Разорванный надвое поцелуй…

Сейчас внутри меня одна пустота, но там все так же кружится увядающая листва, при каждой случайной мысли о ней. Там все так же вянет тот дешевый букет, что я положил перед ней в библиотеке. Она оставила не просто след в моей душе, она мне кажется, забрала часть его с собой, причем лучшую его часть, и потому я с тех пор улыбаюсь так, будто у меня украли единственное солнце. Почему же мы так часто помним, и сожалеем о своем первом опыте, даже если он так неудачно закончился. У меня нет ответа, наверное потому, что тогда мы были самые искренние и самые честные. Я поднимаю к небу голову от бесконечной печали, и вижу там ее большие и загадочные глаза. Она смотрит на меня с укором и улыбкой. И сверху начинают падать холодные капли мне на лицо, и в них я чувствую ее тепло, ласку и объятия. Как тогда осенним вечером на набережной, когда мы первый раз поцеловались. И мы по-прежнему вдвоем. И я снова танцую перед ней, не стесняясь своих движений, и она снова смеется, – и мы снова счастливы вместе.

Первая половина жизни проходит в тоске по второй, а вторая половина – в сожалениях о первой.

Древнегреческая пословица

______________________

Связаться с автором: https://t.me/gorbrom