Read the book: «Когда осядет пыль. Чему меня научила работа на месте катастроф»

Посвящается Брэндону.

Надеюсь, цена была не слишком высокой.

Памяти погибших

То, чего мы не знаем об ушедших близких, становится единственным нашим знанием.

(парафраз Т. С. Элиота)

Серия «Служебная тайна. Неизвестная сторона известных профессий»

Robert A. Jensen

PERSONAL EFFECTS

Text Copyright © 2021 by Robert A. Jensen

Published by arrangement with St. Martin’s Publishing Group. All rights reserved.

Перевод с английского С. М. Богданова

© Богданов С. М., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Вступление

Обувь. Будь то землетрясение, наводнение, авария, пожар или взрыв, все вокруг всегда усеяно обувью. Порой с фрагментами ног, потому что погибшие часто лишаются еще и своих конечностей.

И ценности. После катастрофы рейса 111 авиакомпании Swissair¹ страховщики обшаривали морское дно в поисках реальных сокровищ, находившихся в грузовом отсеке: почти пяти килограммов драгоценных камней, картины Пикассо и пятидесяти килограммов банкнот крупного номинала, но я имею в виду нечто значительно более ценное. Это личные сокровища: обручальные кольца, часы, переданные по наследству, очки, паспорта, фотографии, ежедневники, книги, игрушки и любимые вещи. Материальные свидетельства того, что эти люди существовали и были любимы. Они напоминают о прожитых жизнях и позволяют бросить прощальный взгляд на погибших.

Самое главное, всегда есть те, кто остался среди нас. Это жены, мужья, дети, родители, родственники и друзья. Они ждут дома или приезжают встречать близких в аэропорт. Они видят на табло прилетов не информацию о времени прибытия, а просьбу связаться с представителем авиакомпании. Или получают эсэмэску от знакомого, который увидел что‑то в новостях. И тогда, если им довелось жить в стране, где есть система экстренного реагирования, их привозят в унылый конференц‑зал какой‑то гостиницы на встречу со мной, их проводником в новую жизнь, которую они предпочли бы не начинать. А если такой системы нет, им приходится по крупицам собирать сведения о том, что случилось с их близкими, в том числе копаясь в обломках или на местах массовых захоронений, а также создавать импровизированные мемориалы на местах разрушенных жилых домов или офисных зданий.

Бывает также, что друзьям и коллегам приходится всю оставшуюся жизнь с трудом заставлять себя ступить на борт самолета и нервничать на протяжении всего рейса. Например, после страшных катастроф самолетов «Боинг-737 МАКС» в Индонезии и Эфиопии, унесших жизни 346 человек². Как и в большинстве других случаев рукотворных трагедий, их можно было избежать, но все мы люди, а людям свойственно ошибаться, причем вновь и вновь. История с самолетами 737 МАКС и реакция на это компании «Боинг»³ могут показаться шокирующими, но подобные вещи случались в прошлом и, я почти уверен, повторятся в будущем.

Эхо трагедий слышится десятилетиями. Страдания, психологические травмы, душевное нездоровье, судебные разбирательства, негатив в прессе, недополученные доходы. Большую часть своей жизни я выезжал на места этих событий. Как глава ведущей мировой компании по предотвращению и ликвидации катастроф, которая обслуживает авиакомпании, правительства, морских и железнодорожных перевозчиков и множество других заказчиков, я работаю с погибшими. Нередко – в буквальном смысле своими руками.

Однако моей реальной целью является помощь живым. Я не могу примирить их с утратой, но в моих силах дать им возможность прийти в себя и создать все условия для перехода от былой нормальности к тому, что отныне будет для них повседневной жизнью.

Я возглавлял работы по обнаружению и вывозу человеческих останков и возвращению вещей погибших родственникам после терактов 11 сентября, после урагана «Катрина», после землетрясения на Гаити в 2010 году и после южноазиатского цунами 2004 года. Журналисты пишут репортажи по горячим следам катастроф, а я принадлежу к числу тех, кто добавляет к ним сноски внизу страницы, отдавая последнюю дань погибшим. В приемной моего хьюстонского офиса висит звездно‑полосатый флаг. Некогда он развевался над нью‑йоркским парком, где стояли авторефрижераторы с телами, извлеченными из‑под руин Всемирного торгового центра. Похожий флаг, найденный нами в ходе работ на развалинах уничтоженного взрывом представительства ООН в Багдаде, висит в штаб‑квартире этой организации в Нью-Йорке. Флаги, как и тела погибших, говорят об очень и очень многом.

Такие события служат важными уроками, которыми стоит поделиться. По собственному опыту я знаю, что к подобным кризисным ситуациям никто не бывает готов – ни бизнес, ни власти, ни СМИ, ни экстренные службы, ни родственники. Каждый реагирует на них по‑своему, и не только во время трагического события, но и после того, как опасность миновала. Кто‑то паникует, а кто‑то молчит и делает вид, что ничего не произошло. Некоторые хотят увидеть все своими глазами, но как бы украдкой. Они ужасаются и не могут отвести взгляд, понимая, что ничто уже не будет так, как прежде. Лично я не отворачивался никогда. В четырнадцать лет я попал в автокатастрофу. За рулем была моя мама, которая злилась, что мы с сестрой опоздали на школьный автобус и ей пришлось отпроситься с работы якобы по болезни, ведь ее совсем не радовала перспектива везти нас в школу через городок, где ее могли увидеть. Разволновавшись, она перепутала газ с тормозом, и машина врезалась в чугунный фонарный столб, который даже не пошевелился. Мои ноги зажало под приборной панелью, но это было не самое плохое. Значительно хуже было то, что мою голову и лицо изрезали осколки лобового стекла, превратившие мой лоб в лохмотья. Осколков было столько, что некоторые из них обнаруживаются в моей коже до сих пор и время от времени врачам приходится удалять их. Когда спасатели наконец‑то вскрыли машину, я кое‑как встал и пошел к носилкам. Я навсегда запомнил, что при виде меня большинство очевидцев отвернулись или опустили глаза, а другие продолжали смотреть. Никто из них не был готов к такому зрелищу. Но им повезло – они могли отвернуться.

Те, кто выживает в случаях массовых катастроф, не могут этого сделать. Некоторые пытаются, но со временем и им приходится иметь дело с последствиями. На какое‑то время эти люди выпадают из обычной жизни. Насколько долгим и трудным будет этот период, во многом зависит от системной работы с ними. Будем надеяться, что им удастся вновь обрести душевное спокойствие. Новый мир, что они построят на руинах старого, будет другим, но их собственным.

Повсюду, где мне приходится бывать, разговоры о роде моих занятий превращаются в долгие рассказы. Интерес к тому, что я делаю, не угасает. Это редкая возможность выйти за рамки газетных заголовков и посмотреть, что происходит за ограждениями, окружающими место происшествия. Отчасти эти ограждения предназначены для защиты мира не затронутых трагедией людей, поскольку то, что находится в их пределах, способно навеки изменить восприятие действительности. Но это же может быть и истинным шедевром организации изнурительного труда, который способен проводить общество через самые тяжелые испытания.

Разрешение неразрешимых проблем и привнесение порядка в хаос требуют уверенного руководства. В стрессовых ситуациях, пытаясь справиться с невыносимым горем, ответственные лица не всегда поступают разумно, в том числе принимают неверные решения с далеко идущими последствиями или дают заведомо невыполнимые обещания. Порой мне приходится говорить «нет» неверному решению. После теракта в Оклахома-Сити⁴ от меня потребовали распилить пополам труп морпеха в парадной форме, застрявший в руинах и заметный снаружи. Я отказался, поскольку это было бы абсолютным неуважением к погибшему.

Впрочем, иногда мне приходилось соглашаться с трудновыполнимыми, но необходимыми требованиями. Например, я договаривался с партизанами на блокпостах в охваченных войнами странах. Однажды мне пришлось сообщить детям погибшего, что анализ ДНК показал, что на самом деле тот не был их отцом. Еще раньше, на исходе холодной войны, я служил в армии и отвечал за запуск ракет «Першинг-2» с ядерными боеголовками. В случае, если бы мне отдали приказ, каждая такая ракета могла оборвать тысячи человеческих жизней.

Из увиденного мной ада я вынес понимание того, что людям свойственно фокусироваться на неподконтрольном и упускать из виду реальные возможности. Есть целая куча вещей, о которых мы попросту забываем. Время от времени это дает о себе знать. Кое‑что относится к разряду мелких неприятностей вроде отмененных авиарейсов или проливного дождя в праздничный день, а другие потрясают, угрожают жизни или действительно отнимают ее – авиакатастрофы, теракты, школьные шутинги или такие стихийные бедствия, как разрушительные наводнения и бури. Ничто из этого не ново, нужно просто помнить об этом. Все живут, и все умирают. Главное – жить хорошо. Нужно проживать каждый день, а не существовать, размышляя о возможной смерти.

Большую часть своей жизни я имел дело с внезапными, непредвиденными и часто насильственными смертями в масштабах, постичь которые дано очень немногим. Вспомните о любой крупной катастрофе трех последних десятилетий, и, скорее всего, окажется, что я был на месте происшествия и лично занимался ликвидацией последствий. И проводил там не денек‑другой для проформы, а множество дней, месяцев или даже лет.

Эта книга о том, как обходиться без подавленности, как видеть положительные стороны ситуации, как решать проблемы и как помогать людям переходить из их прошлой жизни в будущую.

Для большинства людей жизнь течет обычным порядком, словно ежедневные поездки по одному и тому же шоссе. А потом это шоссе внезапно разверзается прямо перед ними, и там, где было дорожное полотно, возникает широкая бездонная пропасть. Моя задача состоит в том, чтобы иметь план, инструменты и ресурсы для строительства моста через эту пропасть. А задача пострадавших, которым мы оказали помощь, родственников и друзей погибших – в том, чтобы пройти по этому мосту и жить дальше. Насколько хорошо мы построили этот мост, во многом определяется количеством людей, прошедших по нему. Но это удается не всем. И эта книга в том числе о строительстве моста и пути по нему.

А еще она о том, какой след остается в жизнях строителей таких мостов. Один из моих бывших коллег, британский судмедэксперт, не может слышать звон кубиков льда, падающих в стакан. Перед его мысленным взором сразу же возникают глыбы льда, которыми обкладывали тела погибших на таиландских прибрежных курортах во время цунами 2004 года. Как руководитель, я отвечаю за своих людей. Поэтому я обязан сделать так, чтобы они понимали пределы своих возможностей и научились разбираться в себе. После каждого происшествия мы становимся другими людьми. Трудно сказать, насколько мы отличаемся от себя прежних, потому как это сильно зависит от человека, но это происходит всегда.

И касается меня в том числе. Но разве кому‑то есть дело до меня и моих переживаний? Честно говоря, я не знаю. Никто не принуждал меня заняться этой работой, мне она нравится, и получается у меня неплохо. Мне кажется, у меня вполне оптимистичный взгляд на жизнь, который может показаться неожиданным для человека моей профессии. Но полностью нормальным меня не назовешь. И однажды я остановлюсь, чтобы обрести спокойную жизнь без катастроф и страданий. Я всегда был поклонником творчества группы Duran Duran, и, оглядываясь на прожитые годы, я часто вспоминаю строки из их песни:

 
Есть обычный мир,
Который, так или иначе, я обязан обрести.
 

Многовато всего для одной книги, но, опять же, и повидал я немало.

1. Противоположное значение

Фасад административного здания имени Альфреда П. Марра срезало, как будто это был кукольный домик, и он превратился в бесформенную груду обломков высотой в несколько этажей. Черные лестницы в задней части здания остались целы, но шатались. К ним можно было пробраться через подземный паркинг, пройдя через плотную завесу пыли в свете гаснущих фар автомобилей, чьи владельцы уже никогда не вернутся. Этажом выше ты попадал в грохот отбойных молотков и визг болгарок, разрезающих искореженную арматуру при свете мощных дуговых ламп. Трупный запах чувствовался, но не слишком сильно: бетон эндотермичен, то есть поглощает тепло, энергию и жидкости. Если поместить в него труп, он ссохнется, практически мумифицируется.

Трагедия в Оклахома‑Сити преподнесла мне один из первых и важных уроков относительно внезапных масштабных катастроф: в такие моменты не стоит рассчитывать на здравомыслие. Не рассчитывай, что кто‑либо понимает, куда идет и что делает, – это относится и к авторитетным лицам, и к сотрудникам экстренных служб, и к близким погибших, и, как это ни печально, даже к представителям исполнительной власти. Хотя редкие примеры выдающегося руководства и существуют, обычно политики больше озабочены политическим резонансом. Смерть не имеет смысла – она делает все возможное, чтобы разрушить его. Мы, оставшиеся в живых, пытаемся оставить наследие, которое выдержит атаку смерти.

К моменту моего прибытия в Оклахома‑Сити в качестве командира 54‑й квартирмейстерской роты сухопутных войск США, главного похоронного подразделения нашей армии, поиски выживших уже завершились. Временный морг был устроен в поврежденной церкви рядом с разрушенным федеральным зданием. Не потому, что она подходила для морга, а потому, что оказалась первым местом, где потрясенные спасатели могли оставлять тела погибших, прежде чем вернуться в здание на поиски выживших. Там мы и расположились. В конце концов, мертвым случается пройти через места похуже, чем церковь.

Вокруг царил хаос. В Оклахома‑Сити привыкли к торнадо, но смертоносный террористический акт? Никто не ожидал подобного. Это был 1995 год, и Америка жила в уютном коконе того, что политолог Фрэнсис Фукуяма ошибочно назвал концом истории. Холодная война закончилась, экономика процветала, все было хорошо. В спокойные времена люди забывают, что плохое порой просто случается, или же начинают верить, что плохое случается только с плохими людьми, которые так или иначе навлекли на себя беду. А потом, как гром среди ясного неба, происходит худший в истории страны акт внутреннего терроризма.

Массовая гибель людей парализует сознание – это то, о чем мы обычно не смеем и думать. Должностные лица не знают правил и процедур действий в катастрофических ситуациях, и лишь очень немногие из них решаются посмотреть в глаза пострадавшим. Практически в любой стране мира люди сталкиваются с ужасом подобного масштаба первый и последний раз в жизни. В этом им везет.

В первую очередь людям следует усвоить, что главного начальника нет и в помине. Кто‑то отвечает за один участок, кто‑то – за другой, и их действия влияют друг на друга. Но нет никого, кто осуществляет общий контроль. Никогда. И это создает возможность для воцарения хаоса.

У здания Марра была еще одна проблема. В США погибшими занимаются местные власти. В каждом штате устроено по‑разному: где‑то это общая система на уровне штата, где‑то это относится к компетенции округов. Исключение составляют смертельные случаи на федеральных территориях или военных сооружениях. Здание Марра было федеральной собственностью и, следовательно, не относилось к юрисдикции штата. В американском законодательстве вопросы ответственности каждой юрисдикции за уголовные расследования и расследования по факту смерти регулируются достаточно неплохо. Проблема состоит только в наличии ресурсов для выполнения этой работы. Поскольку должности «федерального судмедэксперта» не существует, обстоятельства смерти обычно устанавливают местные органы власти. Как правило, проблем по этой части не возникает. Однако в политически значимых случаях или при большом количестве погибших появляется масса нюансов. Местные органы власти получают необходимую помощь, когда они перегружены, но контроль над ситуацией остается за ними. В этой связи, даже при отсутствии сомнений по поводу подведомственности здания Марра, масштаб события сделал принятие решений относительно погибших сущим кошмаром. Разумеется, поисково‑спасательные работы в федеральном здании могли выполнить военные (отсюда и ожидания общественности, касающиеся роли армии в чрезвычайных ситуациях вроде урагана «Катрина» или пандемии; вот только военные не могут проводить спасательные операции в частных домовладениях и зданиях, не относящихся к федеральной собственности). Поразительно, насколько часто вопрос подведомственности вкупе с борьбой амбиций чиновников, ажиотажем в СМИ и страданиями родственников затрудняет проведение поисково‑спасательных операций.

Таким образом, 54‑й роте следовало ожидать проблем. И они действительно были. В рамках повседневной деятельности наше подразделение занималось получением останков военнослужащих, погибших при исполнении служебного долга, предоставлением их на экспертизу армейским патологоанатомам и дальнейшей отправкой на родину. Приняв командование ротой, я, 30‑летний капитан с определенным опытом прошлых ошибок, начал поощрять моих подчиненных за активное участие в работе и получение знаний в области судмедэкспертизы. Наряду с этим я занимался налаживанием информационного потока, стараясь убедить командование в необходимости ускорить прохождение информации с поля боя к более высоким командным звеньям и в конечном итоге родным военнослужащих. Я считал, что тем самым мы не только поможем семьям, страдающим от отсутствия сведений о случившемся с их близкими, но и усовершенствуем процесс принятия решений по всей командной вертикали. Жить, не зная о судьбе отсутствующего члена семьи, тяжко. Но получить неверные сведения – еще хуже.

Так, в ходе одной операции я получил тело солдата, подорвавшегося на мине. Командование собиралось представить его к награде за героизм. Он действительно был героем: добровольно оставил дом и семью, чтобы служить делу мира. Но погиб он не потому, что задел ногой замаскированную противопехотную мину, как было сказано в рапорте. Характер ранений (осколки изрешетили внутреннюю поверхность бедер, грудь и лицо) указывал на то, что солдат сидел на корточках перед взрывным устройством. Чисто случайно я поинтересовался у его сослуживцев, было ли у него прозвище. Услышав от них – Макгайвер (так звали секретного агента из телесериала, который постоянно выискивал какие‑нибудь тайны), я усомнился в правдивости рапорта еще больше.

Согласно установленному порядку, перед отправкой на родину тела погибшего его подвергают рентгеновскому контролю, чтобы убедиться в отсутствии во внутренностях неразорвавшегося боеприпаса, который может сдетонировать в полете или во время обработки останков. В данном случае я исследовал тело покойного и обнаружил, что в его лоб вошел снятый с поясного ремня многоцелевой карманный нож. Солдат попытался обезвредить заметную мину и случайно подорвал ее.

Я доложил об этом командованию, чтобы там проследили, что родственники узнают правду. Кроме того, следовало исключить возможность создания медиасобытия, как впоследствии произошло с трагической гибелью звезды американского футбола Пэта Тиллмана, убитого огнем своих. Честность не умаляет ни тяжести потери, ни доблести погибшего. Она всего лишь предотвращает боль, недоверие и раздражение, которые появляются с раскрытием правды.

Именно такую исследовательскую жилку я старался прививать вверенному мне личному составу. Когда Тимоти Маквей⁵ привел в действие самодельное взрывное устройство в кузове арендованного грузовика, я направлялся в Пуэрто-Рико проводить учебные занятия с резервистами похоронных команд. После приземления в аэропорту Майами мой пейджер (дело было до широкого распространения мобильных телефонов) буквально взбесился. Я нашел телефон‑автомат и позвонил в Вашингтон. Мне рассказали о взрыве. Я спросил, насколько все серьезно. «Как в Бейруте», – ответили мне. В дополнительных пояснениях я не нуждался: в 1983 году взрыв грузовика, врезавшегося в казарму морских пехотинцев, унес жизни 241 американского военного, 58 французских миротворцев и 6 гражданских лиц. Хотя до этого мне и не приходилось иметь дело со столь массовой гибелью людей, я знал, что нам понадобится и чего следует ожидать. По крайней мере, мне так казалось.

Многие старшие офицеры считали моих солдат бестолковыми и неспособными на что‑либо большее, чем «паковать в мешки и вешать бирки». Требования для зачисления в похоронную команду были самыми низкими в армии, и туда часто отправляли тех, кто не подходил для работы в других подразделениях. На первый взгляд – классическое сборище неудачников, но на самом деле это было далеко не так. Некоторые оказались неудачниками в силу очень специфических причин. Например, несколько моих солдат не справились с очень сложной программой обучения иностранным языкам в разведывательных подразделениях, и армейское начальство просто не знало, куда их пристроить. Только представьте: люди, свободно говорившие на китайском или арабском, занимались обыском карманов погибших бойцов. Я верил, что они способны на большее.

Мы расставили патолого-анатомические столы в пострадавшей церкви рядом с федеральным зданием. Снаружи мы разместили авторефрижераторы (сокращенно рефы), предназначенные для хранения тел до передачи их судмедэкспертам штата. После извлечения тела из руин мы должны были изъять личные вещи – они способствовали предварительной идентификации и сохранялись для дальнейшей передачи родственникам и завершения оформления документации. Каждый раз, когда спасатели приближались к телу, к груде (такое прозвище быстро получили руины здания) отправлялась наша группа с каталкой и землеройным оборудованием. Время от времени по громкой связи раздавалось предупреждение о сходе завала или обрушении руин, и тогда полагалось или замереть, или найти себе убежище, если оно было в поле зрения. Мы работали в угрожающе шатких руинах на высоте десяти‑пятнадцати метров, а земля была усыпана битым стеклом и обломками металлических балок. Мы аккуратно пробирались наверх, стараясь не подвергнуть опасности работающих внизу. Это был неторопливый и напряженный труд.

В случаях обрушения зданий мы используем поэтажные планы, чтобы разобраться с расположением офисов, ведь снаружи трудно отличить развалины одного искореженного помещения от другого. То, что было аккуратным офисом армейского призывного пункта, Управления по борьбе с наркотиками (УБН) или Службы социального обеспечения, теперь представляло собой месиво из обрывков проводов, кусков утеплителя, обломков бетона и арматуры, неотличимое от офисов Бюро по контролю за оборотом алкоголя, табачных изделий и оружия или налоговой службы.

Через пять дней после взрыва у нас сформировался предварительный список пропавших без вести, и мы примерно понимали, где их обнаружим. Это нельзя было считать точным поисковым планом, поскольку некоторые погибли не в своих офисах – кого‑то мгновенно убило взрывом, кого‑то придавило обломками, – да и сам список был, вероятно, полон неточностей. В то время не существовало надежных систем контроля, позволяющих определить, находятся ли работники на своих местах, а потому люди могли покинуть разрушенное здание и находиться у себя дома в шоковом состоянии. В то время как их родственники, не зная об этом, заявляли об их пропаже без вести.

Некоторые погибшие так и остались за своими столами. Взрывное устройство сработало в 9:02, когда люди только устраивались на рабочих местах, чтобы приступить к трудовому дню. Мы обнаружили тело женщины с кроссовком на одной ноге и туфелькой на каблуке на другой. Очевидно, в момент взрыва она присела сменить обувь на рабочую. Вполне возможно, она осталась бы в живых, если бы опоздала на несколько минут и в момент взрыва поднималась по черной лестнице. Порой людям просто не везет.

Бомбы убивают людей по‑разному. Молниеносно распространяющиеся из точки детонации газы способны разорвать человека на части или изрешетить тело осколками. Одной только взрывной волны бывает достаточно, чтобы нарушить работу жизненно важных внутренних органов и убить человека даже при отсутствии внешних повреждений. Чаще всего это происходит вследствие разрыва легких, но в случаях, подобных теракту в Оклахома‑Сити, встречаются и травмы с размозжением тканей – на человека падают обломки стен или других элементов здания. Иногда такие травмы тоже бывают внутренними и едва заметными на первый взгляд, но в большинстве случаев это более очевидно. В том здании мы обнаружили в числе прочих тело, голове которого упавшая балка придала форму равностороннего треугольника.

Нашу ситуацию осложнило поручение найти… ногу. Она принадлежала женщине, которая, к счастью, осталась жива, но для того, чтобы немедленно отправить ее в больницу, потребовалось ампутировать конечность на месте. Это был единственный способ сохранить ей жизнь. Частью нашей работы является обнаружение и извлечение максимально возможного количества человеческих тканей. Это делается как для того, чтобы надлежащим образом захоронить их, так и во избежание сложных юридических проблем в тяжбах, которые всегда возникают после таких разрушительных катастроф.

Кстати, одна из найденных в Оклахома‑Сити отрезанных ног была впоследствии неправильно идентифицирована и захоронена вместе с телом, у которого сохранились обе ноги. В общей сложности после теракта было похоронено восемь тел без левой ноги. Факт того, что одна человеческая нога осталась неидентифицированной, имел серьезные последствия. Это позволило адвокатам Тимоти Маквея строить догадки о том, что «настоящий» террорист погиб во время взрыва, сея тем самым сомнения в виновности их клиента. Кроме того, это оказало серьезное воздействие на родственников погибших, поскольку им было больно думать, что часть тела их близкого может оставаться неопознанной.

Одной из погибших была молодая служащая ВВС США Лакеша Леви, которую также похоронили без левой ноги. Она была лаборанткой близлежащей авиабазы Тинкер и приехала в Службу социального обеспечения получать новый номер социального страхования. Вдобавок к трагической гибели Лакеши родителям пришлось пережить еще и эксгумацию тела дочери с целью отправки на анализы, так как требовалось подтвердить принадлежность пресловутой лишней ноги.

Анализы показали, что это действительно нога Лакеши. В свою очередь, это породило проблему принадлежности ноги, с которой ее похоронили изначально, что могло стать дополнительным аргументом для адвокатов Маквея. Ситуация усугублялась тем, что эксгумированная нога была забальзамирована, что означало невозможность проведения анализа ДНК. В конечном итоге ее перезахоронили вместе с другими неустановленными останками в мемориальном парке у городского Капитолия.

Лакеша была последней из военнослужащих, извлеченных из‑под руин. Я обследовал ее останки и раскладывал личные вещи по пронумерованным пакетам, когда мне сообщили, что место происшествия посетил военный министр Того Уэст, который хочет зайти поздороваться. В разговоре с министром Уэстом я, недолго думая, спросил, не хочет ли он отдать дань уважения Лакеше. Он согласился, и я на минуту оставил его наедине с телом. Я переживал, не поставил ли его в неловкое положение, ведь он находился на месте происшествия с официальным визитом – зрелище трупа молодой женщины, пусть даже и военнослужащей, может заставить любого содрогнуться. Но он почтил ее память, и сделал это совершенно искренне. Позднее тем же вечером мне позвонили из Объединенного комитета начальников штабов и сказали, что министр был глубоко тронут.

Мне часто задают один и тот же вопрос: «Что вы чувствуете, когда ищете в развалинах погибших или осматриваете тело в поиске личных вещей?» Дело в том, что на работе у меня не хватает времени предаваться философским размышлениям о мимолетности человеческой жизни. У нас есть вполне конкретные задачи, и часто мы находимся в психологически и физически трудных и опасных условиях, требующих полной сосредоточенности во избежание ошибок. При желании можно задаться этими вопросами позже, но я не делаю этого по целому ряду причин. Во‑первых, у меня не настолько длительные паузы между заданиями, чтобы этим заниматься. Во‑вторых, я не вижу в этом смысла. Еще на раннем этапе своей жизни я понял, что это вызывает лишь опустошение и негативные эмоции. Мне не хочется показаться холодным или бесчувственным, но я не могу вернуть этих людей к жизни, освободить их от страданий или сделать их смерти исполненными особого смысла. Порой жизнь наносит удары, но ты поднимаешься и идешь вперед. Мне кажется, кое‑что у меня получается. Я представляю, как было бы прекрасно избавить мир от подобных происшествий, и иногда делаю секундную паузу, чтобы мысленно выразить надежду на то, что умершие обрели покой, который ускользал от них в земной жизни. Это не чувство, а скорее просьба к высшей силе или духу. Разумеется, я опасаюсь, что однажды все эти негативные эмоции – страх, печаль и боль – вырвутся на свободу и накроют меня.

Я всегда памятую о судьбе Айрис Чан, автора выдающейся книги «Изнасилование Нанкина» о зверствах японцев в оккупированном Китае во время Второй мировой войны. К сожалению, она покончила с собой, и многие считают, что отчасти к этому ее подтолкнули работа в архивах и беседы с очевидцами в процессе работы над книгой. Зверства и массовое уничтожение людей, которые описаны в книге, сопоставимы с нацистскими лагерями смерти в Европе. Именно поэтому моя миссия состоит в том, чтобы сосредоточиться на живых, помогать тем, кому я способен помочь, и не задерживаться на том, что я не могу изменить.

Когда у меня плохое настроение или выдается тяжелый день, я совершаю велосипедные или гребные прогулки. По своей природе я активный человек и потому обычно справляюсь со своими переживаниями именно так. Физические нагрузки и эндорфины – мое наслаждение, отлично помогающие успокоиться. Но это исключительно мой способ.

Меня также спрашивают, какие личные вещи я нахожу в карманах. Всё очень просто. Загляните в свои собственные, и вам всё станет понятно. Подавляющему большинству людей неизвестно, когда случится трагедия.

Не всегда видеть смерть – самое трудное в моей работе. Так должно быть, но часто это связано с бюрократией и реакцией властей. Во время операции в Оклахоме я получал массу звонков из Вашингтона. Как я писал выше, меры реагирования находились в ведении федерального правительства, но очень многое зависело и от властей штата. Если мы занимались извлечением тел, то их идентификацией руководил главный судмедэксперт штата доктор Фред Джордан. Как‑то раз мне сообщили, что командующий Национальной гвардией Оклахомы выслал целую команду переговорить со мной о ходе операции. Ко мне приехали два бригадных генерала и несколько полковников. Они взяли меня с собой на обход госпиталя и сказали, что губернатор Фрэнк Китинг подумывает передать контроль над операцией от доктора Джордана к Национальной гвардии. На это я ответил: «А кто будет руководить?» «Вы и будете», – сказали они. Я объяснил, что играю вспомогательную роль и в любых подобных обсуждениях обязательно участие судмедэксперта, поскольку именно он оформляет свидетельства о смерти. Возможно, какие‑то вещи я делал бы иначе, но в данных обстоятельствах считал, что судмедэксперт Джордан справляется хорошо и не должен беспокоиться о политике. Однако массовая гибель людей – это всегда политика.

Во время работ в здании Марра я получил один из самых неадекватных и при этом политических запросов за всю мою карьеру. На шестом этаже располагался вербовочный пункт морской пехоты США. Как и все остальные офисы, он был разнесен вдребезги. Внутри на виду у всех лежало тело морпеха в синей парадной форме, намертво застрявшее под бетонной глыбой. Убрать его было нелегко, особенно с учетом того, что этажами ниже продолжались работы по зачистке завалов и извлечению погибших. Именно поэтому я был удивлен, когда мне поручили подняться туда, разрезать тело пополам и убрать его видимую часть. Они объяснили это так: «Из уважения к родным погибшего, которые могут его увидеть». Я отказался наотрез: «Мы не разрезаем ни тела американских военнослужащих, ни человеческие останки вообще, если только это не единственный способ извлечь их. И откровенно говоря, я не припоминаю, чтобы это было необходимо». Со всем уважением я отказался выполнять задачу, поставленную перед моим подразделением. Вместо этого группа моих людей поднялась туда накрыть тело, пока не появится возможность переместить его достойным образом.

Дело в том, что достоинство – единственное, что можно обеспечить покойным, помимо установления их имен. Всего остального они уже лишены. И ты стараешься выполнить свою работу максимально быстро и хорошо, чтобы можно было отправить тело близким и дать им возможность начать переход от их былой реальности к совершенно новой. Конечно, это печально, но твоя печаль ничего не изменит. Эти люди не должны были погибнуть. Они не сделали ничего дурного или, во всяком случае, ничего заслуживающего смерти. Но так уж вышло, и ты либо занимаешься ликвидацией последствий, либо нет.

Мне очень не нравится вывозить тела в мешках. Они проседают, и кажется, что это скорее багаж, а не человек, который всего несколько часов или дней назад жил своей жизнью, надеялся и мечтал. При возможности мы всегда используем каталку и вывозим тело ногами вперед – как человек ходил при жизни, так и войдет в мир мертвых. Каждый раз, когда мои люди вывозят тело, все, кто работает на завалах, останавливаются на минуту‑другую, чтобы молча отдать дань уважения.

Обычно специфика работы дает о себе знать, когда нечто в погибшем человеке напоминает о каком‑то аспекте своей собственной жизни. Суровый, повидавший виды полицейский внезапно теряет самообладание при виде мертвого ровесника его собственного малыша. У пожарного екает сердце при виде старушки, похожей на его покойную мать. Вынос тел юных и пожилых людей дается тяжелее всего, поскольку именно их общество клянется оберегать. Мы окружаем заботой детей, понимая, что, когда станем старыми и немощными, они позаботятся о нас. И их гибель всегда воспринимается особенно остро.

Наряду с федеральными учреждениями в здании Марра был детский сад. На суде Маквей утверждал, что не знал о его существовании, хотя подробно изучил здание перед терактом. Его самодельное взрывное устройство сработало в непосредственной близости от игровых комнат и убило девятнадцать детей.

Однажды вечером мы вынесли последнего ребенка, погибшего в результате взрыва. Это была девочка, тело мамы которой мы вынесли из офиса Службы социального обеспечения ранее в тот же день. Обычно мы работали совместно с представителями местных властей, но в тот день они, как и мои солдаты, дошли до полного изнеможения: у всего есть предел. Я сказал, что останусь и займусь этим ребенком сам.

Уже стемнело. Здание Марра и нашу зону работ освещал желтый свет прожекторов. Слышался гул генераторов – обычный звуковой фон районов боевых действий и зон бедствия. Его дополнял шум работающих отбойных молотков и гудки приезжающих и отъезжающих самосвалов и спецавтомобилей. Я работал под этот привычный аккомпанемент, когда мне позвонила из Вирджинии моя на тот момент жена Тереза. Она была дома, вероятно в комнате нашей дочери. Тереза сказала, что трехлетняя дочурка хочет поговорить со мной перед сном.

Я не смог. Сказал Терезе, что занят и в данный момент не могу говорить, а потом продолжил обследовать лежавшее тело девочки, почти ровесницы моей дочки, лежавшее передо мной в полуразрушенной церкви рядом с руинами здания Марра. Она должна была быть дома с родителями, но судьба распорядилась иначе. Тело ее матери мы уже передали судмедэксперту, и он вот‑вот позвонит ее бабушке и дедушке сообщить, что оно найдено.

По‑моему, нет особого смысла рассуждать о том, почему моя дочь была в полной безопасности, а другая маленькая девочка умерла внезапной и страшной смертью. Наверное, в моей работе людей в первую очередь страшит своенравие катастроф. Смерть может внезапно настичь людей и лишить возможности сделать то, что они планировали или откладывали. Именно поэтому столь многие живущие мучатся горькими сожалениями о том, что не сказали покойным слова, которые могли и должны были сказать, ведь такой возможности уже не будет. Когда близкий человек очень стар, болен или находится в хосписе, у вас есть время загладить вину и что‑то исправить. Но если человек уходит внезапно, это невозможно. Уже очень давно, почти тридцать пять лет назад, я отдалился от своего отца, считая, что он не очень хороший человек, да и родителем был плохим. Тем не менее девятнадцать лет назад я попытался восстановить с ним связь. Когда я звонил, он рассказывал о вещах, которые мы могли бы делать вместе. Я преисполнился надежд. Но сам он не звонил мне никогда – это всегда приходилось делать мне. После всех этих звонков я кое‑что понял. Порой до меня доходит довольно медленно, и еще до своей попытки мне следовало понимать, что люди не меняются, но я, помимо прочего, еще и неутомимый оптимист. Я скорее попробую и ошибусь, чем не попробую вообще. Сейчас у меня нет ни малейшего желания возобновлять общение с отцом. По крайней мере, когда он покинет этот мир и возможность наладить связь исчезнет навсегда, я не буду жалеть о том, что даже не попытался.

Нам не суждено узнать последние мысли людей, попавших в катастрофу. Когда я работаю с их телами, мне остается лишь надеяться на то, что они обрели покой и не будут страдать из‑за несказанного и несделанного в их преждевременно прервавшихся жизнях. Но, к несчастью для многих, я не уверен, что это действительно так.

2. Везение и время

Это не первая необычная работа, в моей жизни бывали и другие. Например, студентом колледжа я подрабатывал в калифорнийском Бюро по борьбе с наркотиками⁶, чтобы оплачивать учебу. Мы ловили крупных плантаторов марихуаны⁷ и прочих наркодельцов. Для меня, студента 22 лет, это была прекрасная работа, но афишировать ее не хотелось. С одной стороны, большинство студентов терпеть не могут полицейских вообще, а уж сотрудников службы по борьбе с наркотиками – тем более. С другой – кое‑кто очень не рад потере своих многомиллионных доходов и хочет найти и убить тебя. Поэтому, когда меня спрашивали, где я был и что делал, я говорил, что подрабатывал в Службе охраны лесов или просто отдыхал на природе в глуши, стараясь сменить тему. Надеюсь, это объясняло мой неопрятный вид и припаркованный у дома зеленый пикап с государственными номерами.

Жить тогда было куда проще. Понятно, что я натыкался и на мины, и на ружья, и на собак. Но мне не приходилось иметь дело с такими воспоминаниями, как сейчас.

Надеюсь, вам никогда не доведется увидеть то, что я видел, и делать то, что я делал. Я участвовал в ликвидации последствий множества крупнейших мировых катастроф. И это не считая убийств и самоубийств, на которые я выезжал в качестве помощника шерифа еще до того, как стал заниматься похоронным делом.

Дважды в жизни я приезжал на места происшествий, каждое из которых за считаные минуты унесло от 225 до 250 тысяч человеческих жизней. Задумайтесь на минутку вот о чем: как можно подойти хотя бы к планированию работы по ликвидации последствий подобных вещей? Преимущественно этим я и занимаюсь с 22‑летнего возраста. На момент написания книги мне 55. Следовательно, 34 года я работаю со смертями.

Может показаться странным, но я верю, что у всего есть свои плюсы. Я повидал мир, поработал с рядом выдающихся людей и, надеюсь, помог великому множеству людей достойно похоронить своих близких. У меня сложился взгляд на жизнь, хоть и свойственный, думаю, очень немногим. В целом я вполне счастлив и живу полноценной жизнью, занимаясь необычной и увлекательной работой. Я знаю, что у моего жизненного пути будет конечный пункт, и, честно говоря, мне все равно, когда это произойдет. Опыт говорит мне, что над этим я почти не властен.

После моего рассказа о том, чем я занимаюсь, люди обычно изумляются и задают вопросы вроде: «Как только вы не сошли с ума от всех этих ужасов? Почему вы не в депрессии? И какого черта вы летаете на самолете, если провели столько недель и месяцев, просеивая обгоревшие обломки на местах авиакатастроф в поисках человеческих останков?»

Что ж, дело вот в чем: после всего, что я видел и делал, после многочисленных жертв и масштабных разрушений, свидетелем которых был, я просто больше не парюсь по поводу того, что не могу контролировать. Это бессмысленно. И, как правило, это позволяет мне сохранять спокойствие, когда все вокруг теряют голову. Я отнюдь не фаталист: как вы увидите, можно сделать множество вещей, чтобы сгладить последствия катастрофы. Просто, проделав грандиозный путь по темной стороне жизни, ты приобретаешь адекватный взгляд на вещи.

Итальянский ученый и писатель Примо Леви выжил в Освенциме. Возможно, он покончил с собой, не сумев переосмыслить ужасы немецкого концлагеря, а может быть, просто упал с лестничной площадки третьего этажа. Точно неизвестно. Но он написал фразу, которая осталась со мной навсегда: «Жизненные цели – лучшая защита от смерти».

Такова хаотичность смерти, и именно поэтому в литературе и мифологии ее часто изображают неуловимым персонажем. Она в высшей степени непредсказуема, и пути ее неисповедимы. В колледже я сперва подрабатывал в полицейском участке кампуса. Однажды нам позвонили по номеру 911. Как оказалось, звонила моя знакомая – вместе с ее бойфрендом я проходил курс вневойсковой подготовки офицеров резерва. Она несколько раз звонила по номеру 911 и говорила, что приняла снотворное и открыла газ в квартире. Это было в 1985 году. В то время система 911 только появилась и не всегда показывала адрес звонящего.

Девушка звонила несколько раз, вешала трубку и перезванивала снова, но в конце концов нашей диспетчерской службе удалось заставить ее назвать свой адрес (на самом деле грубоватый диспетчер сказал, что, если она не даст адрес, он прекратит отвечать на ее звонки). Услышав адрес, я понял, где это, и первым прибыл на место происшествия.

Я вошел, и меня накрыло запахом газа. По сей день мне непонятно, почему эта квартира не взлетела на воздух. Девушка лежала ничком перед открытой духовкой. Я выключил газ, вытащил ее из квартиры и вызвал по рации подмогу – в загазованном помещении пользоваться электроприборами не стоит. На место поспешили спасатели и медики, и нам удалось спасти эту девушку.

Тогда мне было двадцать. Я так и не узнал, что было с ней дальше, но впоследствии мне рассказали, что мой приятель, ее тогдашний бойфренд, погиб по неопытности во время учебного погружения аквалангистов. Надеюсь, он обрел покой.

Вскоре после этого я был на тренировке в спортзале, когда один из спортсменов неожиданно рухнул с сердечным приступом. Я делал ему искусственное дыхание изо рта в рот до приезда скорой помощи, но он не выжил.

Цветущая девушка пытается покончить с собой и терпит неудачу, а парень хочет держать себя в форме и умирает на тренировке. У смерти свой собственный отсчет времени. Если твой час пробил, то бежать некуда. Не думаю, что стрелку этих часов можно обогнать, но я видел, как порой люди пытались догнать их. Иногда человеку может казаться, что ему повезло обмануть смерть, но, возможно, его черед просто еще не наступил. В Ираке я останавливался в двух отелях, куда подбрасывали бомбы, но оба этих теракта произошли в мое отсутствие. Это везение? Или просто мое время не пришло?

Это не значит, что нужно проявлять легкомыслие, беззаботность или глупость. Последствия такого поведения мне тоже хорошо знакомы. Это всего лишь значит, что ты не беспокоишься о том, что тебе неподконтрольно, и готовишься только к тому, что сможешь контролировать.

Есть некоторые совершенно очевидные и не очень очевидные вещи, которые можно делать, чтобы повысить свои шансы выжить в катастрофе. Вот одна из хорошо известных мелочей, о которых я не устаю напоминать: в самолете следует занимать место у аварийного выхода. Это дает не только дополнительное пространство для ног в полете, но еще и возможность первым выбраться наружу в случае аварийной ситуации на взлете или при посадке. При крушениях на крейсерской скорости все бесполезно. Просто позаботьтесь о завещании и не забудьте сказать родственникам, как следует поступить с вашим телом. Если произойдет худшее, это избавит их от необходимости принимать трудные решения на фоне огромного эмоционального стресса.

Я также настоятельно рекомендую обращать самое серьезное внимание на инструкцию по безопасности и ни в коем случае не надувать спасательный жилет до выхода из самолета в случае его приводнения. На местах авиакатастроф я видел трупы, плавающие в фюзеляже. Надутые спасательные жилеты помешали им покинуть салон, в то время как другие пассажиры выжили.

Спросите меня о любой теоретически возможной катастрофе, и я назову вам с полдюжины мелочей, которые можно сделать, чтобы повысить свои шансы на выживание. Отчасти это зависит от везения, но именно подготовленность создает возможность удачного исхода. Например, некая семья пересекает на паруснике Тихий океан, и выскочивший из воды кит топит их судно. Это чистое невезение. Они перебираются на спасательный плот, и дней через тридцать их замечает и подбирает на борт грузовой корабль. Это везение. Но то, что они были готовы к выживанию в течение достаточно долгого времени, везением не назовешь. Они сохраняли спокойствие и сосредоточенность, иными словами, создали для везения возможность спасти их.

Всегда можно понять, что ты вошел в дом семьи мормонов. Церковь Иисуса Христа Святых последних дней предписывает своим адептам делать запасы еды и воды на случай неблагоприятной ситуации. Мормоны не спеша накапливают целый склад продуктов длительного хранения и воды, который не остается без присмотра. Они используют консервы, срок годности которых истекает, и заменяют их новыми, таким образом избегая пустой траты денег. Кстати, та же доктрина предписывает еженедельно откладывать немного денег на случай невзгод. Все это полезно для обеспечения жизнестойкости в мире, который не настолько безопасен, как нам хотелось бы верить. Это дает несколько драгоценных дней, в течение которых можно будет разобраться с реакцией на неожиданное испытание, а не просто паниковать и дожидаться помощи.

Вспомним катастрофу на японском ядерном реакторе в Фукусиме во время землетрясения и цунами 2011 года. Погибло без малого 1 400 человек, и при этом только один – непосредственно от радиационного излучения.

А что же погубило остальных? Они погибли, эвакуируясь, хотя настоятельной необходимости в этом не было. Десятки тысяч пожилых, немощных и больных людей бежали из окрестностей атомной электростанции, потому что страх перед радиацией (возможно, более оправданный в Японии с учетом ее трагического опыта во Второй мировой войне) был гораздо больше, чем фактическая угроза. Как оказалось, в действительности уровни радиации в местностях, откуда они эвакуировались, едва превышали нормальные. Многие из этих людей были стариками слабого здоровья. Убежав с мест, где им могли оказать медицинские и прочие услуги, они попросту лишились возможности жить дальше.

Если бы я выводил из этого формулу преодоления катастроф, она выглядела бы так: готовься, будь внимательным, затем действуй или реагируй по ситуации. В горящих зданиях люди пробегают мимо идеально подходящего выхода, потому что ищут дверь, через которую заходили. При землетрясении вы можете ринуться к лестнице мимо массивного стола, который спас бы вам жизнь, если бы вы хоть на секунду задумались о лучших вариантах действий. Люди проезжают мимо знаков, предупреждающих об опасном затоплении дороги, думая: «Да ладно, немного водички нам не навредит».

Все эти вещи очень важны, но обязательно должны сочетаться с другим элементом, который вбивали мне в голову и в Академии шерифа, и в армии, – волей к жизни. Это способность продолжать бороться, даже когда ситуация выглядит мрачно и кажется, что ты проиграл, умение гнать от себя ощущение безнадежности и отчаяния. При любых обстоятельствах. Только воля может помочь вам пережить катастрофу, которая унесет множество других жизней.

3. О личном

В сгущающихся сумерках квакали гигантские лягушки. Время от времени их желтые глаза вспыхивали в свете фар пикапа, припаркованного у реки среди калифорнийских сосен. Было мило и безмятежно, и, скорее всего, молодая пара решила остановиться там именно по этой причине. Однако теперь в машине был только юноша, чей труп медленно остывал.

Ранее тем же вечером его застрелили. Девушка рассказала довольно неправдоподобную историю: они сидели в машине у реки, раздался звук, похожий на выстрел, автомобиль качнулся вперед, и ее бойфренд рухнул на руль с огнестрельным ранением в левой стороне головы. Мне было двадцать два года, я тогда патрулировал местность в качестве резервиста офиса шерифа. На тот момент рассказанная девушкой история показалась нам сомнительной, и мы задержали ее для предварительного допроса. Коронер⁸ не хотел заниматься этим случаем до утра следующего дня, поэтому место преступления нужно было охранять. Вот мы с напарником и сидели там, считая часы и наблюдая, как по мере разрядки аккумулятора фары пикапа медленно гаснут.

После окончания средней школы я собирался поступить в колледж, получить там звание офицера запаса и пойти на действительную службу. Свой аттестат о среднем образовании я получил в военно‑морской школе имени адмирала Фаррагута. Два года учебы в ней я провел среди замечательных людей и обзавелся друзьями на всю жизнь, которых время от времени неожиданно встречаю в разных уголках мира. Эта прекрасная школа знаменита еще и тем, что ее окончили два человека, впоследствии высадившиеся на Луне. Я поступил в нее в шестнадцать лет, и это стало великолепным знакомством с началами самодисциплины и умения обходиться минимумом комфорта. Я хотел стать кадровым военным. Не по семейной традиции, а просто потому, что считал, что эта профессия мне подходит. Получить высшее образование я собирался в военном училище, и сначала мой выбор пал на училище береговой охраны США, но оценки в моем аттестате оказались недостаточно хороши для этого. Они позволяли быть зачисленным в четыре училища – пехотное, военно‑морское, военно‑воздушное и мореходное, – но у меня возникли трудности с переездом, и в конечном итоге я решил пойти по гражданской стезе. Я выбрал Университет штата Калифорния во Фресно, где незадолго до этого ввели курс вневойсковой подготовки офицеров резерва (ВПОР), к тому же большинство моих родственников проживали неподалеку от него.

Одним из требований к уровню подготовки выпускника было наличие практического опыта, и я прошел курс обучения в Академии шерифа. По калифорнийским законам блюстителем порядка можно стать только по достижении 21 года. По сей день я поражаюсь различиям в обучении, проверке и мерам контроля в правоохранительных органах. Даже в те времена в Калифорнии нужно было отучиться несколько сотен часов в академии, окружные власти подвергали сотрудников шерифа многочисленным психологическим проверкам, а после зачисления в штат было положено пройти специальный тренинг. Рассматривая дела недобросовестных сотрудников, я каждый раз вижу одну и ту же картину: некачественный отбор, плохое обучение и недостаток или полное отсутствие контроля. Поскольку я окончил военизированную школу, мне потребовалось только два года ВПОР, и в возрасте двадцати лет я стал офицером запаса. Однако пойти на действительную службу я мог только по окончании колледжа. Вскоре после присвоения воинского звания, когда до завершения учебы оставалось два года, меня привели к присяге резервного сотрудника офиса шерифа.

Проходя курс ВПОР, я вступил в ряды Национальной гвардии Калифорнии.

Помимо ВПОР и Нацгвардии, я еще и работал, чтобы оплачивать учебу. Начал я с должности контролера парковки в отделе полиции Университета штата Калифорния во Фресно. Однажды вечером на дежурстве я выписал парню штраф, а он наставил на меня пистолет. Его машина была припаркована на пожарной стоянке у здания театрального факультета. Я был молод, глуп и еще не прошел курс обучения в Академии шерифа, поэтому позволил ему идти у меня за спиной. Когда я обернулся, он выхватил из‑за пояса пистолет, взвел курок и прицелился мне в живот со словами: «Это моя машина, а штраф мне ни к чему». Я сказал, что слишком поздно – штраф уже выписан. Какое‑то время мы смотрели друг на друга. Потом он сказал, что пистолет бутафорский, и удалился. Я не запаниковал и позвонил в отдел, чтобы проинформировать сотрудников о том, что по кампусу разгуливает парень с муляжом пистолета. Через несколько минут его арестовали. Штатные сотрудники среагировали быстрее, чем я. Парень получил условный срок и был отчислен из университета. Ему еще повезло: на прошлой работе один из сотрудников отдела застрелил молодого человека, размахивавшего игрушечным пистолетом.

Я помню, что, глядя на его пистолет, подумал: «Сегодня последний день месяца, платят нам раз в месяц, и вот теперь этот дурак собрался убивать меня прямо перед зарплатой». Именно тогда я понял, что мы не контролируем себя так уж всецело, как нам кажется. Если что‑то случается, нечего долго думать – нужно делать свою работу. Кроме того, я понял, что меня по‑настоящему беспокоит людская глупость. И несправедливость. А смерть – не очень, если она находится за пределами того, что я могу контролировать.

Как и большинство американцев конца двадцатого века, я почти не сталкивался со смертями до прихода в правоохранительные органы. После перевода в Департамент юстиции штата Калифорния я провел одно лето в отделе контроля за движением маломерных судов. В округе Фресно патрулируются несколько озер и рек. На воде хорошо, но она бывает источником опасности, особенно для людей в нетрезвом виде. В 1988 году за выходные, предшествовавшие Дню независимости, были объявлены пропавшими шесть человек. Предположительно они утонули в акватории, за которую мы отвечали. Для прогнозирования времени всплытия тела на поверхность используются модели, учитывающие рост, вес, телосложение, температуру воды и течения. Проведя поисковые работы, мы нашли тела нескольких разыскиваемых, но один все еще числился пропавшим. Рано утром в понедельник начальник нашей смены позвонил мне домой, чтобы сообщить, что на поверхность озера всплыло какое‑то тело и нам нужно забрать его. Как это порой бывает, неподалеку мы нашли еще одно тело, хотя о пропаже этого человека не заявляли. Закончив свою работу и передав тела погибших коронеру, мы с напарником вернулись в штаб составлять рапорт, и тут нам позвонил дежурный. Он сказал, что какие‑то люди в приемной хотят заявить о пропаже человека, который был с ними в минувший уик-энд на том самом озере. Я вышел поговорить с ними. Они показали мне фото своего друга и описали его одежду. Откуда им было знать, что я только что вытащил из воды его труп? Я сказал, что, к несчастью, их товарищ погиб, но они оказались к этому не готовы. Они думали, что он, уйдя с их вечеринки, потерялся или просто не дает о себе знать. Возможно, какие‑то подозрения у них и были, но по их реакции я понял, что новость стала полной неожиданностью.

Я несколько раз извлекал трупы, бывал на местах убийств и аварий со смертельным исходом, поэтому вид человеческих останков не приводил меня в замешательство. Никогда не забуду, как позвонил среди ночи родителям попавшего в аварию мотоциклиста и сказал, что им нужно приехать в больницу попрощаться с сыном, потому что он не выживет. Сам я был ненамного старше, чем тот парень.

Мне потребовалось немало времени, чтобы привыкнуть, что я ненамного старше некоторых из тех, с чьими близкими мне приходилось встречаться лицом к лицу по долгу службы. Я приезжал на вызовы по поводу разбушевавшихся несовершеннолетних, и открывавшие дверь родители всегда поражались тому, что стоящий перед ними человек всего лишь лет на пять старше их проблемного чада. Помимо прочего, это означало, что, пока многие из моих знакомых напивались на выходных, я арестовывал людей, перебравших с выпивкой. Некоторые из них даже садились за руль в нетрезвом виде, в то время как я рассказывал родителям, что их дети не вернутся домой, потому что стали жертвами пьяных водителей. Так что я жил немного другой жизнью.

Что касается моих родителей, то мое детство вряд ли можно назвать нормальным. Мой отец (мне очень не хочется использовать это слово, потому что вообще‑то отец – это далеко не только донор спермы) работал строителем в Калифорнии. У них с мамой была целая куча проблем. Как‑то в детстве я вернулся с улицы и увидел, что он грузит вещи в свою маленькую спортивную машину. Он сказал мне и двум моим сестрам, что съезжает, и был таков. Тогда мне было шесть или семь. Через какое‑то время он стал встречаться с женщинами и знакомить нас с ними. Кто‑то из них любил детишек, кто‑то нет. С учетом проблем между ним и мамой это значило, что я и сестры были на втором плане. Он был из тех, кто говорит: «Сейчас я за тобой заеду», – и не появляется и восемь часов спустя.

А потом было Рождество 1977 года. В последний учебный день перед праздниками мама сказала сестрам и мне, что мы увидим нашего отца и его брата, моего дядю, по телевизору. Мне было двенадцать. Их арестовали сотрудники относительно недавно созданного Управления по борьбе с наркотиками⁹, Департамента юстиции штата и местной полиции по подозрению в преступном сговоре, незаконном хранении оружия и производстве и сбыте наркотиков. В наши дни мет¹⁰ встречается достаточно часто, но в 1977 году он еще не получил широкого распространения. Ситуацию усугубляло и то, что мой дядя держал у себя дома пуму и пару оцелотов. Оказалось, что дядя устроил в своем гараже базу, которую отец даже однажды показывал мне и сестрам. Я чувствовал, что с этим что‑то не так, но в силу возраста не мог понять, что именно. Все еще помню заголовок на первой полосе в местной газете: «В ходе рейда в лаборатории захвачены пума, собаки, люди, наркотики и наличные». Один из нескольких заголовков, которые запомнились мне надолго.

В итоге дядя получил срок, который отбывал в федеральной тюрьме Ломпок. Там же сидел после Уотергейтского скандала¹¹ руководитель аппарата Никсона Холдеман. В тюрьме он работал на очистных сооружениях канализации. Отцу то ли не предъявили обвинений, то ли его оправдали – мы никогда не говорили на эту тему. Некоторое время назад мой двоюродный брат прислал мне газетную вырезку о том, что дядю арестовали по обширному списку обвинений, выдвинутых штатом. С учетом его связей с целым рядом преступных сообществ я полагал, что это должно закончиться серьезным сроком в одной из калифорнийских тюрем строгого режима. Совсем недавно сестра рассказала, что отцу позвонил коронер и сообщил, что дядя умер. По ее словам, отец не хотел иметь с ним ничего общего.

Мой дядя был невероятно умен. Он занимался первыми компьютерами, работал на высокооплачиваемых должностях. Наверное, ему просто стало скучно. Странно думать, что десятью годами позже я работал в тех же органах, которые арестовывали отца и дядю, и отправлял людей за решетку за примерно аналогичные преступления. Правда, ни у кого из них не было пумы. Вся эта история с отцом и дядей в итоге стала предметом особого интереса при проверках моих биографических данных и в офисе шерифа, и в армии.

Еще была мама. Похоже, она так и не оправилась после развода, и в наши дни ей, полагаю, поставили бы какой‑нибудь психиатрический диагноз. Но тогда этого не произошло. Получилось так, что мы очень часто переезжали. Сестрам это давалось тяжело, и многие вечера заканчивались их скандалами. После одного из переездов старшая сестра отправилась жить к отцу, и в разгар очередного переезда через пару лет, в 1979 году, я тоже принял решение проверить, смогу ли жить со своим папой. Тогда мой образ жизни радикально изменился. Кроме того, я оставил младшую сестру жить с мамой, что далось ей очень тяжело и о чем я до сих пор сожалею. Вместе с отцом мы построили во дворе его дома отдельно стоящее жилое помещение для нас с сестрой, и я мог делать все, что хотел: пить, приводить к себе сколько угодно гостей – и все это в 14‑летнем возрасте. К счастью, это было не мое. В тех редких случаях, когда мы встречались с отцом в первые два года моей учебы в средней школе, поладить нам не удавалось. Потом я по собственному желанию уехал в военизированную школу и возвращался только на праздники и летние каникулы. Я не жил дома с шестнадцати лет. Окончив первый курс университета и подписав армейский контракт, я пожелал отцу всего хорошего и сказал, что буду жить своей жизнью. «Вот и хорошо», – ответил он. С тех пор мы с ним почти не общались, если не считать упомянутой выше попытки установить контакт и ситуации с болезнью сестры.

Я знаю, что у отца и дяди было трудное детство. Их мать лишили родительских прав, а опеку над ними передали отцу, что очень нехарактерно для тех времен. В результате они мотались от родственника к родственнику и при этом жили не в лучших условиях. Я также знал, что мачеха недолюбливала их, и именно поэтому мне так трудно понять поведение отца. Когда родилась моя дочь, мне не терпелось стать частью ее жизни, радоваться ее успехам и помогать, если нужно. Мой отец ни разу ее не видел. Не видел, как я принимаю присягу сотрудника правоохранительных органов и как меня производят в офицеры вооруженных сил. Он не был на двух моих свадьбах. На самом деле, если я и попадался ему на глаза, то только в телевизоре, журнальных статьях или интервью.

Я уверен, что отчасти проблема была в том, что я работаю в правоохранительных органах. Несмотря на жизнь в Калифорнии, среди наших родственников подобные вещи не обсуждались, и мои предпочтения явно не соответствовали их представлению о том, какую профессию мне выбрать. Это трудно скрывать. Если ты отчаянно хочешь стать любимым и нужным для своего отстранившегося отца, лучше не говорить ему об этом. Из-за невозможности открыто сказать, что я работаю в правоохранительных органах, я, наверное, стал достаточно искусно разграничивать разные сферы моей жизни, что и помогает мне оставаться в здравом уме при работе, которой я сейчас занимаюсь. Меня также никогда особенно не беспокоила моя инаковость. С большой долей вероятности эта установка приятия помогала мне выполнять обязанности в офисе шерифа и в армии точно так же, как и в рамках моей сегодняшней работы.

В университете я встретил и полюбил женщину, которая стала моей женой. Мы развелись после двадцати одного года совместной жизни. Затем, в один прекрасный день, мне повезло познакомиться с другой чудесной женщиной, в которую я влюбился и на которой женился. Она помогала мне, выезжала на места вместе со мной и вошла в мой мир. Не потому, что он ей так понравился, а потому, что она выбрала меня.

В 1986 году я приступил к действительной службе в армии. Изначально я служил в артиллерии, а в последующем – в квартирмейстерской службе. Для начала меня отправили в Форт-Силл для прохождения основного курса подготовки офицеров артиллерии. После этого я прошел курс подготовки офицеров ракетных войск (ракет «Першинг»). Никто не хотел идти в ракетные войска. В этой бездефектной области не допускали даже малейших ошибок, и для многих это было равносильно тому, чтобы угробить свою карьеру. На армейском языке бездефектность и означает нетерпимость к ошибкам. Любым. Когда случались ошибки, людей заменяли, и их карьеры вскоре заканчивались. Мы шутили, что командующий всегда берет с собой запасных капитана и лейтенанта, чтобы заменять людей на месте. Интересно, что все, кто всё же шел в ракетные войска, были, как и я, свежеиспеченными артиллеристами. Ракеты «Першинг» были единственным стратегическим оружием сухопутных войск. Тогда мы не знали, что развертывание в Германии¹² ракет средней дальности очень скоро изменит баланс сил и поможет закончить холодную войну. Не считая учебного батальона в Форт-Силл, все остальные ракеты были размещены в Германии в подразделениях 56‑й артиллерийской дивизии сухопутных войск США, где я в итоге и оказался. В качестве офицера управления огнем я отвечал за наведение и пуск трех ракет с высокоточными боеголовками мощностью от пяти до восьмидесяти килотонн. Для сравнения: мощность ядерной бомбы, сброшенной на Хиросиму, составляла шестнадцать килотонн.

Каждые три месяца нас перемещали между дежурной и основной частями быстрого реагирования, учебной частью и технической поддержкой. Передвижные пункты управления пуском были установлены на транспортных средствах. Шифрованные сообщения для стационарных стартовых позиций и дежурной части передавались по защищенным каналам связи. При получении сообщения с грифом «О действиях в чрезвычайной обстановке» нужно было включить сирену – она сигнализировала о возможном пуске и призывала экипажи к подготовке ракет, пока я расшифровывал текст сообщения. Парни энергично снимали камуфляжные сетки и занимались последними приготовлениями. В сообщении мог быть приказ о пуске, тактическое оповещение или куча других вещей. Я открывал опечатанный сейф с пластиковыми карточками, так называемыми печеньками, – они авторизуют действия, которые приказано предпринять, – и убеждался, что цифры на них совпадают с сообщением. Затем выбирал цели из нескольких имеющихся и вычислял время пуска и полета. Если время нанесения удара не соответствовало приказу, то выбирал другую цель.

По завершении всех подготовительных действий взводный сержант был обязан подойти к двери пункта управления и задать мне серию вопросов.

– Сэр, у вас есть подтвержденное сообщение?

– Да, у меня есть подтвержденное сообщение.

– Вас принудили к этому?

– Нет, меня не принуждали.

После этого он давал команду снять огромный штифт со сферической головкой с балки, на которой размещена ракета. Если не сделать этого, при пуске произойдет взрыв. Сержант показывал мне штифт и говорил: «Ракета в вашем распоряжении». Теперь при необходимости я мог повернуть ключ и навеки изменить мир.

Нас очень часто поднимали по тревоге, и порой бывало непонятно, учебная она или настоящая. К счастью, приказа на пуск я так и не получил. Разумеется, никто из нас этого не хотел, но при наличии соответствующего приказа пришлось бы его выполнить. Хотя я не уверен, что поступил бы так сейчас. Это было страшное оружие, впрочем, как, по‑моему, и любое другое. Лучше иметь одно страшное оружие, которое избавляет от десятка других ему подобных, чем двигаться в тупик с растущим ядерным арсеналом. В какой‑то момент это следовало прекратить: ошибки возможны при любых мерах предосторожности, а последствия ошибок с такого рода оружием трудно себе представить.

К счастью, эти ракеты послужили сдерживающим фактором. В соответствии с договором ОСВ-2 ракеты «Першинг» были сняты с вооружения и уничтожены. Меня перевели в другое подразделение, сотрудничавшее с Вооруженными силами Германии. Оттуда я отправился в Школу тыла на курс похоронных действий, которые стали главной целью моей военной карьеры и жизни в целом. Помощью живым путем заботы о мертвых. Курс похоронных действий длился всего две недели, но в результате я остался в этой сфере на всю жизнь. Как ни странно, уже тогда это было ясно другим, но никак не мне. Когда через год я вернулся в Форт-Ли, чтобы приступить к работе в Центре похоронных действий, одна талантливая сотрудница из числа гражданских сказала, что еще на учебе поняла: однажды я стану руководителем этого учреждения. Похоже, я производил соответствующее впечатление.

4. Это Гаити

Впервые я приехал на Гаити 24 сентября 1994 года, еще будучи капитаном сухопутных войск. Убитые горем гаитянские матери перебрасывали через колючую проволоку забора нашего походного лагеря своих мертвых малышей, потому что у них не было денег на покупку участка на кладбище. Они хотели, чтобы погребением тел их младенцев занялась американская армия, недавно приступившая к военной интервенции. По местным меркам жизнь стоила дешево, а смерть – дорого. Как‑то раз, по пути из одного лагеря в другой, я увидел, как мусоровоз переехал человека. И не остановился. Водитель поехал дальше, преследуемый толпой. Полиция не вмешивалась, и было очевидно, что до случившегося не было дела никому, кроме людей, побежавших вслед за мусоровозом. Человеческая жизнь там ничего не значила.

На фоне стабильного многолетнего притока гаитянских беженцев Соединенные Штаты решили перейти к действию. В 1991 году военный диктатор генерал Рауль Седра сместил вновь избранного президента, бывшего священника Жан-Бертрана Аристида, и за этим последовал период политической нестабильности, сопровождавшийся кровавым насилием и террором. Президент Билл Клинтон приказал стянуть на авиабазы силы 82‑й авиадесантной и 10‑й горнострелковой дивизий для подготовки к полномасштабному вторжению. Президент также направил в Порт‑о-Пренс делегацию во главе с экс‑президентом Джимми Картером и председателем Объединенного комитета начальников штабов Колином Пауэллом, чтобы попытаться убедить Седра мирно покинуть страну. Это был рискованный шаг, поскольку Седра мог взять переговорщиков в заложники. Но перед лицом возможности крупнейшей авиадесантной операции со времен Второй мировой войны диктатор согласился уйти. Ударные части были развернуты в воздухе, а полномасштабное вооруженное вторжение переформатировали в миротворческую операцию. Уехавший Седра формально оставался у власти до создания нового переходного правительства.

В стране по‑прежнему царили беззаконие и бедность. Власть имущие при режиме Седра выделялись на фоне худобы населения своей упитанностью, потому что в отличие от остальных всегда ели досыта. В рамках намерения обеспечить плавный переход власти к новому гаитянскому правительству (чем позже пренебрегли в ходе вторжения в Ирак) командующий силами США генерал Хью Шелтон принял разумное решение временно сохранить гаитянскую армию и полицию под контролем местных органов власти, но под пристальным надзором американских военных. В стране продолжались ожесточенные столкновения между группами местного населения, равно как и периодические стычки между американскими войсками и вооруженными группировками противников миротворческой миссии. Последние обычно заканчивались плохо для гаитянских боевиков.

Действительно, на летном поле аэродрома в Порт‑о-Пренсе, куда прилетел наш зафрахтованный гражданский «Боинг-747», меня встречал майор с моим именем на табличке. Он сказал, что на севере страны в бою с американскими войсками погибли десять гаитянских солдат и мы немедленно вылетаем туда вертолетом. Я поинтересовался, зачем там требуется мое присутствие, и майор ответил, что ему приказано доставить меня туда, а об остальном он понятия не имеет.

На тот момент я был единственным сотрудником похоронной службы в стране, консультировавшим командный состав дивизии и корпуса. И там и там хотели ввести меня в штат, но поскольку я был один, то сказал, что смогу одинаково хорошо помогать обоим формированиям. Я еще не был командиром 54‑й роты, по‑прежнему числился в штате Центра похоронных действий и был направлен в войска в самый последний момент. По прилете в лагерь морпехов в Кап-Аитьен меня привезли в городской морг. Начальник местной полиции показал мне одного из десяти погибших солдат и сказал, что электричества для холодильника нет, а разложение в тропическом климате начинается очень быстро, поэтому девятерых они уже похоронили. Я полностью согласился с его доводами и вернулся в Порт‑о-Пренс, чтобы доложить об увиденном.

Через день‑другой мне было приказано разработать план извлечения тел и их транспортировки в Порт‑о-Пренс для проведения совместного расследования. Обстановка в столице тем временем обострялась, отчасти из‑за того, что некоторые сторонники режима Седра все еще занимали свои должности в силовых структурах. Порой протесты выливались в ожесточенные столкновения с гаитянскими полицейскими, которые с давних пор привыкли применять грубую силу в ответ на малейшие проявления несогласия. Время от времени эти столкновения приводили к человеческим жертвам, которыми нам и приходилось заниматься. Одного гаитянца, раненного взрывом ручной гранаты во время демонстрации, доставили на борт плавучего госпиталя американских ВМС «Комфортный». К несчастью, он скончался от полученных ранений. В обычной ситуации мы вернули бы его тело гаитянским властям, но передать тело было попросту некому: после бегства Седра за границу его примеру последовало большинство продажных чиновников. После нескольких дней поисков хоть какого‑нибудь представителя власти был найден судья, который нехотя согласился принять на себя ответственность за останки. Приехать в наш лагерь он не мог, а мы не имели права поехать в его офис. Та самая знаменитая уловка-22¹³.

В конце концов передачу останков решили провести в Сите-Солей, одном из самых бедных и криминогенных районов Порт‑о-Пренса. Мы прибыли и стали ждать на обочине дороги. Зрелище привлекало внимание: два бронированных вездехода с американскими солдатами были еще в новинку. Спустя несколько минут приехал судья в сопровождении гаитянских полицейских на двух пикапах с включенными сиренами и мигалками. В общей сложности их было человек восемь – многовато для спокойной передачи останков, не находите? Судья сказал мне, что ему нужно обследовать тело и он собирается сделать это здесь и сейчас, прямо на обочине дороги в трущобном районе. Я сказал, что у нас не принято так обращаться с человеческими останками и что ему следует принять тело достойным образом. Любые необходимые ему обследования можно провести в его офисе или где‑то еще, но не на дороге в Сите-Солей. На это он пожал плечами, мол, как хотите, других вариантов нет. Пришлось напомнить ему, что два броневика с пулеметами круче двух пикапов с полицейскими и дело он имеет с американской армией.

Что же до тел десятерых гаитянских бойцов, то я сформировал группу из солдат похоронной службы, которые только‑только прибыли в страну. При поддержке спецназа им предстояло поехать в Кап-Аитьен, эксгумировать останки и привезти их к нам. Это не такое простое дело, как может показаться. В армии есть несколько узкоспециализированных задач, о существовании которых большинство военных не имеют представления, и одной из них являются похоронные действия. Более того, большинство людей не понимают значения этой задачи и боятся ее. В этом смысле она уникальна. Дополнительной трудностью является то, что подробности о погибших часто не подлежат огласке или засекречиваются. Людям приказывают помочь тебе, а они не понимают зачем. Это был именно такой случай. Я вылетел в Кап-Аитьен до прибытия туда моей группы. Город контролировали американские морпехи. Они должны были помогать нам, поэтому, встретившись с командиром корпуса морской пехоты, я как можно подробнее объяснил суть своего прибытия. Он сказал, что не согласен с такой задачей и не окажет нам поддержку. Как капитан сухопутных войск, я разъяснил ему, что посол США и командующий группой войск не поинтересовались моим мнением о необходимости этой операции – мне лишь поручили разработать ее план, после чего приказали исполнять и объяснили, зачем это нужно. Разумеется, командир морпехов не мог знать, что совместное расследование было частью договоренности с Седра о его отъезде из страны. Я рассказал ему об этом. Он вышел из комнаты, а когда спустя несколько минут вернулся, сообщил, что ему приказано обеспечить меня транспортом и сопровождением.

Это была деликатная задача в очень сложных условиях. В Гаити могилы и гробы стоят дорого, поэтому тела просто разместили в старых захоронениях на городском кладбище. Мы приехали туда в касках и комплектах бронезащиты. Раскапывать могилы под жарким карибским солнцем было тяжело, пот лился градом. Видимо, потому, что вся эта операция была достаточно спонтанной, никто не удосужился объяснить местному населению и родственникам, зачем мы забираем тела. Мы не делали ничего дурного, вот только местным все же так казалось. Разумеется, они были недовольны. Пока мы работали, у ворот кладбища, где стояли наши грузовики, собралась толпа. В сопровождении группы охраны из морпехов и спецназовцев я вышел к этим людям и попытался объяснить, что тела везут в Порт‑о‑Пренс по поручению правительства Гаити. Это не разрядило обстановку, поскольку правительство недолюбливали, а люди хотели, чтобы тела их близких остались на месте. Начались крики и попытки прорваться к грузовикам, в которые мы грузили тела. К сожалению, пришлось использовать слезоточивый газ, чтобы остановить толпу. В конце концов нам удалось завершить извлечение тел и погрузить их в в транспортировочные контейнеры, после чего мы поспешили к вертолетам, чтобы вернуться в Порт‑о-Пренс. Это был крайне неприятный опыт, и я поставил себе цель никогда не использовать полицию или любые другие силовые методы в работе с родственниками погибших. Полезный урок состоял в необходимости четко информировать членов семей о происходящем и его причинах, чтобы заручиться их поддержкой. Но это было на Гаити. Почти через шестнадцать лет я снова столкнулся с проблематикой этой страны, причем в намного более острой ситуации.

Количество погибших на Гаити в результате мощного землетрясения в январе 2010 года не укладывалось в голове. Толчки продолжались тридцать пять секунд (поверьте, это долго для землетрясения силой 7,1 балла) и унесли жизни примерно 225 тысяч человек. Точное число жертв не известно никому. Инфраструктура этой крошечной, беднейшей в Западном полушарии страны была стерта с лица земли, здания и сооружения обрушились, и без того слабые государственные институты были парализованы. Многие из погибших остались под руинами своих домов. В отсутствие какого‑либо оборудования для разбора завалов родственники обливали их бензином и кремировали на месте гибели. Другие возлагали полевые цветы к местам, где их родные и друзья нашли свое последнее прибежище. В отдельных районах столицы проезду аварийно‑спасательных бригад мешали нагромождения трупов, скопившиеся на узких улочках.

Попытки гаитянских властей позаботиться о погибших внушали ужас и отвращение. В их представлении забота о мертвых была напрасной тратой денег, которые лучше было потратить на живых, хотя это и создает массу проблем. По руинам разъезжали грузовики, собиравшие трупы десятками тысяч. Их вывозили к местам массовых захоронений за городом, бесцеремонно скидывали в глубокие траншеи и бульдозерами сравнивали с землей. Это был средневековый подход к решению проблемы колоссального масштаба. Как будто ничего не изменилось со времен пандемии чумы XIV века, когда по опустевшим европейским городам ездили телеги, возницы которых кричали: «Выносите ваших мертвых!»

Возможно, смерть действительно великий уравнитель, но, перефразируя Джорджа Оруэлла, некоторые мертвые равнее других. Именно так и происходило на Гаити, где всегда царило вопиющее неравенство. Еще до землетрясения на тротуарах у роскошных ресторанов, где ужинали сотрудники западных гуманитарных организаций, сидели гаитянские детишки. Нет, они не клянчили деньги – просто в их домах не было электричества, и они делали уроки при свете, льющемся из окон этих заведений.

В 2010 году, когда мертвых гаитянцев десятками тысяч сбрасывали в гигантские могильные ямы, со мной связались представители ООН и попросили забрать тела их сотрудников, погибших при землетрясении. Эта международная организация понесла самые большие человеческие потери в своей истории: трагедия на Гаити унесла жизни 102 ее сотрудников из тридцати стран мира. В большинстве своем они работали в миссии по содействию государственному строительству или участвовали в миротворческой операции, развернутой ООН после свержения президента Аристида очередной группой заговорщиков. Некоторые из сотрудников ООН привозили с собой семьи. Так я и встретился с пятилетней Кофи-Джейд.

Кофи-Джейд – маленькая девочка с косичками. Мы нашли ее мумифицированное тело в руинах многоквартирного дома. Она лежала под дверной рамой. Судя по всему, когда начались подземные толки и здание стало рушиться, девочка выбежала из ванной комнаты. По печальной прихоти судьбы ее отец, сотрудник гуманитарной организации гаитянского происхождения, совсем недавно привез своих жену и дочерей из Новой Зеландии. Он решил, что Гаити будет прекрасным местом для воссоединения семьи.

Издалека шестиэтажный дом, примостившийся на холме в престижном районе Петион-Вилль, выглядел избежавшим серьезных разрушений. Однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что на самом деле здание превратилось в пятиэтажное, а его перекрытия полностью разрушились. Верхние этажи рухнули.

Эмили, мать Кофи-Джейд, в момент землетрясения не было дома. Сразу после толчков она ринулась к своей семье и обнаружила, что той не стало. Каким‑то чудом уцелела только самая младшая дочь, малышка Элайна, которая отделалась переломом ноги. Сразу после обрушения спасатели сумели извлечь тела ее мужа Эммануэля и трехлетней дочери Зензи. Достать из‑под завалов Кофи-Джейд они не смогли.

Оценив обстановку, я понял, что пробраться внутрь здания будет исключительно трудно и опасно. Для того чтобы попасть к месту, где предположительно находилось тело Кофи-Джейд, нужно было копать и бурить, а это значило, что придется укрепить крайне шаткую зону работ деревянными сваями. При помощи аэрозольной краски я нанес на стены здания оранжевые метки, чтобы понять, насколько оно сместится за ближайшие пару дней, пока мы будем проводить поисковые работы на других, не столь опасных руинах объектов ООН. Мы получили длинный список людей и мест, где они, скорее всего, находились, и поочередно отыскали тела всех, за исключением одного бесследно исчезнувшего африканца. Полагаю, его приняли за гаитянца и захоронили в огромном могильнике на северной окраине города, куда издавна свозили невостребованные тела бедняков, скончавшихся в столичных больницах. От этих захоронений веяло средневековым ужасом. Как‑то раз я приехал посмотреть на них, чтобы получить представление о месте, где мог затеряться наш без вести пропавший. После землетрясения в эту голую пересеченную местность вывозили и обломки разрушенных зданий, и человеческие останки, которые нередко сбрасывали прямо на кучи из арматуры и кусков бетона. Длинные глубокие рвы, заполненные сотнями трупов, засыпали каменной крошкой и землей, после чего разравнивали бульдозером, как мусорные ямы. Никто даже не пытался идентифицировать погибших, поскольку до землетрясения в Гаити не было структур, способных справиться с таким количеством смертей.

Но я прибыл туда не для того, чтобы оплакивать неопознанных погибших. Я должен был найти тела людей, чтобы вернуть их близким. Пусть гаитяне и были полностью лишены достойного и уважительного отношения, в отличие от иностранцев они хотя бы оставались лежать в родной земле. Мы устроили базу в отеле «Монтана», расположенном по соседству со зданием, в руинах которого была погребена Кофи-Джейд. Из соседней Доминиканской Республики мы привезли оборудование и большое количество пиломатериалов, предназначавшихся для строительства настоящего деревянного туннеля в развалинах. Остров Гаити, который некогда изобиловал лесами, сегодня практически лишен растительности – результат людского отчаяния и безответственности чиновников.

Нам потребовалось два дня, чтобы проложить себе путь к центральной части здания с помощью болгарок и перфораторов. Работа была изнурительная, к тому же мы изнывали от жары. Пройденные помещения мы укрепляли деревянными стропилами и провешивали все стены, чтобы вовремя заметить любые колебания кладки. Снаружи дежурил ответственный за технику безопасности с мегафоном, чтобы предупредить нас в случае обвала в здании. Риск получить тепловой удар был велик, и на улице выросла целая гора пустых бутылок из‑под воды.

На второй день мы наконец‑то пробились в квартиру Кофи-Джейд через потолок. Первым, что мы увидели, была детская ступня – тогда мы поняли, что находимся в нужном месте. На расчистку завалов ушло несколько часов. С помощью каната с металлическим кольцом перфоратору придали горизонтальное положение, и мы смогли аккуратно и бережно извлечь останки. Момент был очень эмоциональный; всем хотелось помочь донести крошечное тельце девочки до носилок. Я позвонил в представительство ООН, чтобы сообщить, что Кофи-Джейд у нас. Они, в свою очередь, проинформировали уже вернувшуюся в Новую Зеландию Эмили о том, что ее дочурка вскоре отправится домой.

Из‑за местоположения, а может быть по удачному стечению обстоятельств, соседний отель остался более или менее невредим. Когда мы выходили, несколько его постояльцев играли в теннис. Наверное, люди просто пытались восстановить некое подобие нормальной жизни и снять стресс от пережитого. А может быть, они просто очень любили теннис. Некоторые из них видели эту девочку до землетрясения, когда она вместе с сестрами приходила поиграть у бассейна и теннисного корта. Я вышел вперед и сообщил им, что мы выносим тело ребенка. Они прекратили игру и молча стояли с ракетками в руках, сопровождая взглядами нашу небольшую процессию. Это тронуло. Мне было печально из‑за того, что этой маленькой девочки больше нет, но я был горд, что нашими усилиями она наконец воссоединится со своей убитой горем матерью и упокоится рядом со своими близкими. Кофи-Джейд была на пути домой.

В итоге моя группа в составе двадцати с лишним человек занималась извлечением только этого тела два дня, причем с существенным риском для жизни. В чем же состоит различие между Кофи-Джейд и без малого четвертью миллиона людей, сброшенных в массовые захоронения или кремированных в руинах их жилищ? Попросту говоря, в решимости государственных властей или других руководящих органов вернуть своих людей и возможности оплачивать столь трудоемкую работу. Схожее мировоззрение существует во многих армиях: солдаты готовы рисковать жизнью, чтобы вернуть тела павших товарищей, потому что своих не бросают. Даже мертвых. Тем, кто подвергает себя смертельной опасности, нужно знать, что, если им придется заплатить самую страшную цену, к их бренным останкам отнесутся с заслуженным уважением. А их семьям нужно знать, что их павшие близкие вернутся домой.

Работы, выполненные нами на Гаити, дают представление и об основах деятельности по ликвидации последствий стихийных бедствий, и о существующих в этой области недостатках. Наша задача состоит в обнаружении тел погибших и возвращении их близким для достойного погребения останков. Это дает им возможность приступить к процессу трансформации, перекинуть мостик от прошлого к будущему. Однако это дорогие работы, требующие наличия современной инфраструктуры и подразумевающие огромное количество ручного труда. Если пострадавшая от стихийного бедствия развивающаяся страна не может потратиться на это, нам приходится заниматься возмутительной кустарщиной.

К сожалению, бедствия Гаити не ограничились землетрясением. Вслед за этим стихийным бедствием в разрушенную страну нагрянула эпидемия холеры, унесшая еще десять тысяч жизней. Распространение этой болезни, не встречавшейся на Гаити с начала прошлого века, началось с лагеря непальских миротворческих войск и стремительно охватило страну, в которой больницы и водоочистные сооружения были разрушены, а население обессилено. Еще один круг ада. Никогда не стоит недооценивать могущество природы или думать, что хуже уже не будет. Природа всесильна, а худшее возможно и часто случается.

После пережитого кошмара мать Кофи-Джейд обрела свой путь в жизни. После воссоединения с уцелевшей Элайной она организовала фонд помощи строительству школ и детям Гаити. Благотворительной деятельностью в этой стране занялись и многие другие пострадавшие. В переводе с гаитянского креольского диалекта фонд Эмили называется «Никогда не сдаваться».

Я часто напоминаю своим клиентам, что в жизни есть много вещей, которые практически не поддаются контролю, но всегда можно контролировать свою реакцию на них. Замечательным примером этого является Эмили, сказавшая: «Я обещала Эммануэлю, Кофи-Джейд, Зензи и Элайне возродиться, как феникс из пепла».

У сотен тысяч гаитянцев, которым так и не удалось проститься со своими близкими, процесс исцеления боли от утраты будет длиться значительно дольше.

5. Что в имени?

15 апреля 1912 года затонул британский трансатлантический пароход «Титаник». Это стало самой громкой катастрофой в истории мореплавания, подробности которой общеизвестны. Однако подавляющее большинство людей не знают, что лишь почти столетие спустя, в 2008 году, удалось идентифицировать тело погибшего на «Титанике» маленького мальчика. Его звали Сидни Лесли Гудвин.

Почему же не получалось сделать это на протяжении столь длительного времени? И что говорит о процессе осмысления смерти тот факт, что люди не могли успокоиться, пока не установили личность погибшего малыша? Дело в том, что для многих первым шагом к восстановлению после катастрофического события является как раз инвентаризация утраченного и точная оценка уцелевшего.

Когда «Титаник» скрылся под водой, на его борту оставалось около полутора тысяч человек. Поспешившие на помощь суда подобрали 705 человек, успевших к спасательным шлюпкам. Спустя пять дней после крушения к месту гибели «Титаника» подошло кабелеремонтное судно «Маккей-Беннет», спешно переоснащенное для поиска и транспортировки тел погибших. На его борт были погружены средства для бальзамирования тел, сто гробов и сто тонн льда, и все это сопровождали сотрудники похоронных бюро и священник.

Этих ресурсов оказалось недостаточно. В катастрофе погибло более полутора тысяч человек, и вскоре «Маккей-Беннет» оказался перегружен. Приняв на борт несколько сотен тел, капитан корабля принял решение захоронить пассажиров третьего класса в море – 106 из 306 поднятых на борт «Маккей-Беннет» тел были возвращены Атлантическому океану. Вообще, погребение в море – вполне достойный способ распорядиться телом усопшего. Лично я хочу, чтобы после смерти мой пепел развеяли над морем. Но уважение к мертвым предполагает возможность выбора между последней волей покойного и волей его семьи. Беднякам с «Титаника» его не предоставили, равно как и десяткам тысяч гаитян, уложенных в массовые захоронения.

Среди извлеченных из ледяной воды тел было и тело белокурого двухлетнего мальчугана. Он остался неопознанным и был похоронен под могильным камнем, который оплатили расстроенные участники спасательной операции. Надпись на надгробии скупо гласила: «Наш малыш». Участвуя в поисковых работах после катастрофы рейса 111 авиакомпании Swissair, я посещал кладбище Фэйрвью-Лон в Галифаксе, где видел в том числе и это надгробие.

Малыш покоился с миром почти девяносто лет, пока анализ генетического материала не позволил ученым идентифицировать все еще не установленных жертв катастрофы. Исследователи провели несколько эксгумаций. Время и грунтовые воды сделали свое дело: в двух могилах не оказалось ничего, кроме глины, а под надписью «Наш малыш» покоились только фрагмент плечевой кости и три молочных зуба. Первоначально их идентифицировали как останки Леонарда Палссона из Швеции, которого, по свидетельству очевидцев, смыло волной за борт в момент ухода корабля под воду. Тело его матери было обнаружено с билетами для всех ее четверых детей. Тем не менее этот метод идентификации был еще относительно нов, и после тщательного изучения потомков семьи Палссонов было установлено, что останки не принадлежали Леонарду. Последующие анализы ДНК показали, что это мог быть годовалый финский мальчик по имени Эйно Панула. Этой версии придерживались несколько лет. Известно, что 6 августа 2008 года родственники семьи Гудвинов, следившие за попытками идентифицировать неопознанные останки детей и считавшие, что в их числе был Сидни, провели на кладбище Фэйрвью панихиду по нему и всем прочим детям, погибшим на «Титанике».

На этом история могла бы завершиться, если бы не пара обуви. Когда в 1912 году тела погибших были доставлены на берег, охранять их поручили полицейским. Перед погребением им было приказано сжечь всю одежду жертв, чтобы предотвратить нездоровый интерес к ней со стороны охотников за сувенирами. Но один из сотрудников не смог заставить себя уничтожить пару детских туфелек и несколько лет хранил их в своем рабочем столе. В конечном итоге внук этого полицейского отдал их в музей. Через несколько лет после проведения анализов ДНК некий наблюдательный посетитель заметил, что эти туфельки слишком велики для годовалого малыша. Были проведены дополнительные анализы ДНК, которые к тому времени стали значительно более совершенными и надежными с точки зрения результатов. Так и был идентифицирован Сидни Лесли Гудвин – возможно, последним из числа жертв катастрофы. Теперь родственники наконец могут нанести на надгробие его имя.

Тела покойных имеют огромное символическое значение, и мы питаем глубокий страх перед тем, что они окажутся не в тех руках, их осквернят или к ним отнесутся без должного уважения. Гробницы и усыпальницы могут производить еще более мощное впечатление. Мавзолей Тадж‑Махал, самая знаменитая достопримечательность Индии, был построен для умершей жены падишаха. Одним из семи античных чудес света считался Галикарнасский мавзолей, гробница царя Мавсола, сооруженная в середине IV века до н. э. по приказу его супруги Артемисии.

Когда летом 1934 года агенты ФБР застрелили на выходе из кинотеатра легендарного Джона Диллинджера¹⁴, прохожие обмакивали свои носовые платки в лужу крови, превращая их в макабрические сувениры. Всего за пару месяцев до этого его современникам, грабителям Бонни и Клайду, пришлось еще хуже. После того как техасские рейнджеры застрелили их в сельской глубинке, один очевидец попытался отрезать ухо Клайда Бэрроу на память. Другие отрывали клочки окровавленного платья Бонни Паркер и спешно уносили трофеи, которые затем, несомненно, передавались из поколения в поколение, вызывая изумление у недоверчивых детей и внуков.

На подобные поступки вдохновляют не только персонажи криминального фольклора. Верующие католики столетиями бережно хранили мощи святых великомучеников и возводили в их честь соборы. Смерть всегда придавала утраченной жизни ореол загадочности. Мертвое тело завораживает в той же мере, что и отталкивает. Оказывается, еще неандертальцы украшали могилы своих мертвых ракушками и цветами, что сейчас помогает археологам находить и исследовать их.

Вероятно, именно по этой причине после ликвидации лидера исламистских боевиков Усамы бен Ладена американское правительство распорядилось захоронить его останки в море. Существовали опасения, что его могила превратится в место поклонения религиозных фанатиков и радикалов. Лично я с этим не согласен, хотя моего совета никто не спрашивал. Я считаю, что к телам покойных, в том числе и тех, кто совершил ужасные преступления, нужно относиться в соответствии с традициями культуры, к которой они принадлежали при жизни. Такой же точки зрения придерживался скончавшийся в 1992 году Альберт Пирпойнт, последний британский палач. За свою жизнь он привел в исполнение более шестисот смертных приговоров. После Второй мировой войны его на несколько месяцев командировали в Германию вешать нацистских военных преступников, порой по десятку в день, и он всегда настаивал, чтобы к мертвым относились максимально уважительно, поскольку при жизни они уже понесли наказание. Мертвые не опасны. Как я писал выше, погребение в море приемлемо во всех отношениях, но это не соответствует мусульманской традиции. Бен Ладена можно было похоронить по мусульманскому обряду в никак не обозначенной могиле в секретном месте – так его бы никто не нашел.

Некоторые страны не всегда возвращали покойников на родину. Например, позвольте спросить, когда было впервые репатриировано тело погибшего британского солдата, погибшего за границей? Принимая во внимание бесконечные иностранные кампании Британской империи, вы, возможно, скажете, что это произошло в девятнадцатом веке – с началом распространения товаров для бальзамирования. И ошибетесь. Если не учитывать тело, привезенное с полей Фландрии во время Первой мировой войны и похороненное в Могиле Неизвестного Солдата под сводами Вестминстерского аббатства, впервые это произошло вскоре после Фолклендской войны 1982 года. Тогда на родину были возвращены тела 64 погибших британских солдат, и то лишь после гневных протестов их близких. До этого на протяжении нескольких столетий британских солдат и их командиров предавали земле поблизости от мест, где они погибали в бою, – в Йемене, Канаде, Сингапуре и во множестве других стран. Причина этого была двоякой. С одной стороны, перевозка покойников испокон веков считалась затратным и негигиеничным делом. С другой – с незапамятных времен покойников использовали для обозначения собственности и территории. В руинах Чатал-Гуюка, одного из древнейших поселений, находившегося на территории современной Турции, археологи находили тела, захороненные внутри домов – либо под полом, либо в приподнятых глиняных платформах, использовавшихся в качестве ложа. Вероятно, это был способ обозначения родовой собственности. Схожим образом могилы британских военных в дальних странах служили символами их принадлежности короне и империи. Общепринятую неприкосновенность памяти о погибших признавал даже Саддам Хусейн. Когда весной 2005 года британские солдаты вошли в иракский портовый город Басра, они увидели хорошо сохранившиеся мраморные плиты над могилами их предшественников, воевавших в тех же местах во время Первой мировой войны.

Поэт Руперт Брук, живший в тот период, писал в своем сонете «Солдат»:

 
Коль я умру, знай вот что обо мне:
Есть тихий уголок в чужой земле,
Который будет Англией всегда¹⁵.
 

У Брука был дар предвидения. Он служил офицером Средиземноморского экспедиционного корпуса, заразился сепсисом на корабле, следовавшем к Галлиполи, скончался и был похоронен на греческом острове Скирос. Тысячи его товарищей, добравшихся до Галлиполи и павших в ожесточенных боях, похоронены на кладбище «Одинокая сосна» в Турции, неподалеку от мест былых сражений. На каменной стеле высечены замечательные слова послевоенного турецкого лидера Кемаля Ататюрка, свидетельствующие о всеобщем уважении к павшим на поле боя:

«Эти герои проливали свою кровь и отдавали свои жизни…Теперь вы в дружественной стране. Спите спокойно. Для нас не существует разницы между Джонни и Мехметами, лежащими бок о бок в наших полях. Вы, матери, которые послали своих сыновей из дальних стран, утрите свои слезы; ваши сыновья лежат ныне в лоне нашем, а потому пребывают в мире. Отдав свои жизни на этой земле, они стали и нашими сыновьями тоже».

Хотя существуют определенные сомнения в том, действительно ли это слова Ататюрка, они свидетельствуют об искреннем и исполненном значения духе бережного отношения к местам упокоения усопших. Арлингтонское национальное кладбище в пригороде Вашингтона некогда было загородным имением генерала Роберта Ли, главнокомандующего армией Юга в Гражданской войне. Участок был конфискован для захоронения тысяч погибших солдат армии Севера. Тогда многие видели в этом достойное возмездие военачальнику, восставшему против собственного правительства и таким образом поспособствовавшему бесчисленным смертям.

Боль от незнания судьбы наших близких может отдаваться эхом долгие годы. Она способна свергать правительства и развязывать войны. Это одно из самых сильных чувств, но лишь немногие открыто говорят об этом и знают, как справляться с ним. Исторически это было уделом священников и праведников, но в наши дни, когда религия уступила место науке, никто не вызвался заполнить образовавшийся в результате этого вакуум. Современность предполагает, что люди медленно угасают в четырех стенах вдали от посторонних глаз и прощаются с этим миром в каком‑нибудь тихом хосписе. Но когда люди гибнут шумно, прилюдно и в огромных количествах, никто толком не понимает, как разгрести последствия и в переносном, и в буквальном смысле. И тогда прихожу на помощь я.

6. Потерянное и найденное

Люди понимают, чем я занимался в качестве сотрудника правоохранительных органов и военнослужащего. При этом большинству из них непонятно, почему эту работу выполняет частная компания. Это связано с двумя вещами. Во‑первых, государственные структуры функционируют в пределах границ своих стран, и, помимо случаев оказания взаимопомощи, они склонны оставаться в этих границах. К счастью, в большинстве местностей катастрофы с массовой гибелью людей не следуют одна за другой. Может произойти авиакатастрофа, а в последующие тридцать лет может не случиться ничего подобного. Конечно, это хорошо. Во‑вторых, как я постарался показать в предыдущих главах, оказание экстренной помощи в ситуации со множеством внезапно погибших людей является сложным делом. Успех в нем зависит от опыта, а опыт приходит со временем. За двадцать лет работы в экстренных ситуациях после перехода с государственной службы в частный бизнес я занимался огромным количеством разнообразных вещей. Ликвидация последствий катастроф подразумевает участие множества людей: спасателей, медиков, коронеров и судмедэкспертов (это не одно и то же, они решают очень разные задачи), бальзамировщиков, техников‑лаборантов, специалистов по идентификации, психологов, социальных работников, юристов и, наконец, участников судов по наследственным делам. И это еще не считая таких тонкостей, как решение вопросов с имуществом погибших, найденным на месте происшествия. Короче говоря, требуется целая куча людей, каждый из которых отвечает за конкретный участок, но при этом нет никого, кто отвечал бы за эту работу в целом. В гуще событий также находятся родственники погибших, которые должны ориентироваться в этой системе, будучи в шоке и убитыми горем. Государственные структуры выделяют на это значительные ресурсы, включая человеческие, для выполнения повседневных задач. В большинстве случаев это компетентные и отзывчивые люди, которые очень хорошо знают свое дело.

Тем не менее многие государственные органы оказываются не подготовленными к решению задач, связанных с экстремальными ситуациями. По этой причине частные компании (например, транспортные и сырьевые) и органы государственной власти просят нас экстренно помогать им в случаях катастроф с массовой гибелью людей. Мы обладаем опытом работы в чрезвычайных ситуациях по всему миру, поэтому нас трудно чем‑либо удивить; мы нейтральны и можем резко нарастить свои ресурсы. Честно говоря, будь моя воля, я ликвидировал бы нашу компанию, был бы рад больше никогда не отвечать на телефонные звонки и не выезжать на места гибели людей. Но кто будет заниматься этим, если не я? Я пришел работать в международную компанию по оказанию помощи в чрезвычайных ситуациях «Кеньон» в 1998 году, а сейчас являюсь ее собственником. Она начала свою деятельность в 1906 году, за шесть лет до того, как «Титаник» отправился из Саутгемптона в свой злополучный первый и последний рейс.

В июне 1906 года сыновья владельца лондонского похоронного бюро Гарольд и Герберт Кеньоны приехали в Солсбери для оказания помощи в идентификации и дальнейшей отправке на родину тел иностранцев, погибших в железнодорожной катастрофе. При крушении поезда, сошедшего с рельсов во время прохождения через местный вокзал, погибли в общей сложности двадцать восемь человек. В числе пассажиров были состоятельные жители Нью-Йорка, направлявшиеся в Плимут на трансатлантический пароходный рейс. Поезд слетел с рельсов на полной скорости во время входа в поворот. (Как человек, имеющий дело с проблемами транспортной безопасности, замечу, что паровозы того времени не были оборудованы спидометрами. Кроме того, налицо была острая конкуренция скоростных локомотивов, и их гонки на дистанции от Лондона до побережья были распространенным рекламным приемом.) Для идентификации погибших братья использовали в основном ценные предметы – часы, кольца, ожерелья и броши. В те времена люди не всегда брали с собой комплект идентифицирующих документов, что ныне считается само собой разумеющимся. Этот заказ превратил небольшую контору в первую в мире компанию, специализирующуюся на похоронных услугах для погибших в катастрофах.

В 1920‑х годах компания «Кеньон» впервые занялась авиакатастрофами. Правда, первая случилась еще в 1908 году, когда 26‑летний лейтенант американской армии стал первым в истории человеком, погибшим в результате аварии на летательном аппарате. Томас Селфридж находился на борту легкого аэроплана, который пилотировал Орвилл Райт – один из братьев Райт, стоявших у истоков современной авиации. Райт хотел продемонстрировать представителям американских войск связи преимущества спроектированного и построенного братьями самолета «Флайер» военной модификации. Эта хитроумная конструкция из деревянных распорок и брезента была очень похожа на «Флайер», совершивший в 1903 году первый в истории управляемый полет летательного средства с двигателем. В роли официального наблюдателя Селфридж сопровождал Райта в непродолжительном полете над полями штата Вирджиния. Через несколько минут после взлета на высоте около 40 метров пропеллер раскололся, и лишившийся управления самолет рухнул на землю. Селфридж погиб на месте от удара головой о деревянную распорку (он мог бы уцелеть, если бы был в шлеме), а Райт сломал левую ногу и четыре ребра и был вынужден провести несколько недель в больнице.

Авиационные катастрофы, несомненно, занимают важное место в истории человечества. Мне трудно припомнить год, в котором я не выезжал на место хотя бы одного такого происшествия. Увы, обычно это бывает чаще. В нашем архиве хранятся документы о сотнях таких случаев. Время от времени мне приходится прибегать к ним, чтобы ответить на вопрос кого‑то из родственников погибших. И порой это касается происшествий, случившихся еще до моего появления на свет.

В 2004 году мы репатриировали 21 тело китайских поденщиков без документов, которые работали сборщиками моллюсков в прибрежных водах залива Моркам в Северо-Западной Англии. Там их застал врасплох стремительно поднявшийся прилив. Этих людей нелегально переправили в Британию китайские криминальные группировки – они почти не говорили по‑английски и ничего не знали о местности, в которой находятся. Одному из них удалось позвонить с мобильного телефона в полицию. Он успел произнести лишь одну фразу: «Уходить в вода», – и утонул.

В 1987 году компанию «Кеньон» привлекли для работы с телами 193 человек, погибших на борту парома «Herald of Free Enterprise», который выходил в очередной рейс из бельгийского порта Зебрюгге. Судно опрокинулось посреди залива, потому что экипаж не позаботился закрыть погрузочные ворота на автомобильные палубы. Годом позже, в 1988‑м, мы помогали собирать останки 270 погибших при взрыве самолета «Боинг-747» над шотландским городком Локерби. Катастрофа над Локерби является ярким примером массовой гибели людей, когда количество жертв так велико, что возможностей местных экстренных служб недостаточно. Мы помогаем местным властям не только дополнительным персоналом, но еще и опытом, накопленным в процессе работы. Этот опыт появляется в результате множества вещей, которыми мы занимаемся, включая даже такую элементарную, как стирка одежды. Например, когда бомба террориста убивает целую толпу, полицейские обязаны со временем вернуть одежду жертв их близким. Но, разумеется, возвращать окровавленные вещи нельзя, поэтому, закончив все положенные экспертизы, полицейские, у которых нет стиральных машин, передают их нам для стирки и инвентаризации. Обычно мы получаем эту одежду в замороженном виде, поскольку это лучший способ обеспечить сохранность вещественных доказательств.

Однако не все хотят получить на память о близком человеке его свежевыстиранную одежду. Мы всегда спрашиваем родственников, в каком виде вернуть им личные вещи. Например, мать подростка, сама стиравшая его белье на протяжении шестнадцати последних лет, вполне может пожелать сделать это в последний раз. Не надо делать предположения, исходя из собственных представлений о нормальности. Все люди разные.

За несколько прошедших десятилетий обширные складские помещения компании «Кеньон» в Лондоне и Хьюстоне превратились в подобие бюро находок. У нас скопилось множество коробок с потерянными очками, остановившимися часами, непарной обувью, порванными книгами и раздробленными таблетками. В общем, всем тем, что было при людях в момент их безвременной кончины и уцелело в катастрофах. Иногда у нас оказываются вещи и выживших, но, к сожалению, это бывает очень редко. Все это хранится у нас годами и заносится в списки, которые внимательно изучают родственники в поисках чего‑то, что могло быть у их близких в последний день жизни. Памятные вещицы имеют значение: это нечто осязаемое, что связывает людей с теми, кого они больше никогда не увидят. Они приобретают еще большее значение, когда останки все еще не найдены, не идентифицированы или обнаружены в состоянии, которое не позволяет отождествить их с некогда знакомым человеком.

Некоторые люди бывают настолько травмированы утратой, что годами размышляют над этими памятными вещицами, подобно детям, зацикленным на каталогах игрушек, которые родители не могут им купить. Это попытки воссоединиться с близким человеком и примириться с его утратой. Подобно коту Шрёдингера, близкий человек так или иначе уже мертв, но при этом все еще жив в содержимом картонной коробки.

Мы делаем все возможное, чтобы идентифицировать каждый хранящийся у нас предмет: проявляем фотографии из разбитых камер, извлекаем телефонные номера из мобильников, просматриваем музыкальные плейлисты. Я вожу автомобильные ключи к дилерам, чтобы попробовать отследить идентификационные номера машин (даже если я узнаю только страну, в которой машина была продана, это существенно сужает область поиска в случае авиакатастрофы с жертвами десятка национальностей).

В некоторых странах законодательство обязывает нас регистрировать все найденные предметы до единого. Бывает, нам приходится вносить в список даже пустые емкости из‑под отбеливателя, которые вынесло на берег вместе с личными вещами погибших. Обычно всем понятно, что это всего‑навсего мусор, но мы обязаны указать и его. Мы выносим подобные предметы во вспомогательный список на нашем сайте и отправляем туда родственников только в том случае, если они хотят видеть все, что было обнаружено на месте катастрофы.

В зависимости от масштаба происшествия, реестры обнаруженных личных вещей могут достигать нескольких дюймов в толщину. Порой они бывают похожи на каталоги с одеждой или музейными экспонатами.

Возьмем, к примеру, самоподрыв террориста‑смертника на концерте Арианы Гранде в Манчестере в мае 2017 года. Взрывное устройство, начиненное поражающими элементами, унесло 22 жизни. В большинстве своем это были девочки, пришедшие вместе с мамами посмотреть на свою любимую певицу. Самой младшей из них стала восьмилетняя девочка. Половине погибших не исполнилось и двадцати. На концерт они тщательно наряжались, а потому страницы реестра с их стильными туфлями и сапогами выглядели как будто перекочевавшими из модного журнала InStyle. Дыры в их джинсах могли быть данью моде, но в большинстве случаев их проделали осколки самодельной бомбы. Кстати, получив их одежду, мы все еще находили в ней кусочки металла. А длинные вертикальные разрезы на большинстве джинсов свидетельствовали об отчаянных попытках врачей скорой помощи добраться до искалеченных конечностей.

Личные вещи погибших, которые мы собираем и регистрируем, способны существенно помогать людям встать на путь примирения с их утратами. Человеческое сознание естественным образом противится мысли о внезапной и невосполнимой потере. Оно постоянно цепляется за последнюю ниточку, какую‑то неясность, которая позволит хотя бы ненадолго отвлечься от непереносимой боли утраты. В отсутствие тела или явных свидетельств смерти человека такая смутная надежда всегда существует. Я часто встречаюсь с родственниками погибших, и обычно мне приходиться объяснять, почему поисково‑спасательная операция перешла в фазу эвакуации тел, и из‑за этого меня порой обвиняют в том, что я лишаю людей надежды. Я никогда не делаю этого, если в пользу надежды говорят факты или, скорее, их отсутствие. В таких случаях я стараюсь напоминать представителям власти о чилийских шахтерах, в течение нескольких месяцев выживавших глубоко под землей¹⁶. Или о знаменитой авиакатастрофе в Андах в 1972 году, когда разбился уругвайский военно‑транспортный самолет с регбистами на борту: власти тогда объявили всех погибшими, однако через семьдесят два дня после катастрофы с гор спустились двое оставшихся в живых, и в итоге были спасены шестнадцать человек. Это произошло через шестьдесят шесть дней после того, как их объявили погибшими. Но когда налицо факты вроде характера человеческих останков и разрушений или найденных личных вещей, шансы обнаружить выживших несколько недель спустя крайне невелики. Неопровержимым свидетельством утраты является идентификация тела. Это требует времени. К тому же мы не можем установить личности всех, и не потому, что не прикладываем к этому достаточных усилий, – просто это не всегда возможно в силу обстоятельств гибели, ограниченной применимости ДНК-анализа или фрагментации останков.

Так произошло с молодым человеком, который позвонил своей матери, садясь в самолет. Он работал в авиакомпании и сумел получить место на этот рейс. Поговорив с ним, мать отпросилась с работы из‑за головной боли, поехала домой и прилегла на диван. Проснувшись несколько часов спустя, она включила телевизор и узнала, что самолет, на котором летел ее сын, рухнул в Тихий океан и все, кто был на борту, погибли. К поиску и эвакуации тел приступили немедленно, но из‑за характера катастрофы многие останки были фрагментированы – для проведения анализа ДНК могли потребоваться месяцы. И до, и после получения окончательных результатов мы так и не обнаружили останков четырех человек, находившихся на борту, в том числе и сына этой женщины. Она решила, что сын мог остаться в живых. Может быть, добрался до близлежащего острова. Она попросила навести справки в Службе береговой охраны, и все имеющиеся сведения были тщательно изучены. Да, ее сын действительно летел этим рейсом, но, как порой бывает в подобных случаях, нам просто не удалось или не посчастливилось найти тела всех пропавших без вести. И ее сын все же был среди них.

Рыбаки и полицейские собрали личные вещи, которые вынесло на берег. Мы помогали идентифицировать их и возвращать родственникам. В том числе у нас оказалась и часть вещей сына этой женщины – два раскисших от воды паспорта и чемодан, судя по всему принадлежавший ему. Правда, в истории с этим чемоданом было и нечто странное: в нем лежала коробка оранжевых бигудей, вроде тех, которые в 1970‑х использовала моя мама. Я предположил, что поисковики нашли их и просто запихнули в этот чемодан, после чего забыли об этом. Я видел куда более странные вещи.

Я позвонил этой женщине и спросил, что она предпочтет – отправку вещей по почте или курьером. Она хотела, чтобы ей вручили их лично, и сделать это вызвался я.

Подъехав к ее дому, я увидел, что пикап ее сына так и стоит на подъездной дорожке. Его комната выглядела так, как будто он только что из нее вышел. Надо сказать, что это происходило, наверное, спустя год после авиакатастрофы. Да, настолько много времени это занимает.

Я спросил, можем ли мы просто оставить коробки, или она хочет, чтобы мы выложили все вещи и осмотрели вместе с ней и ее супругом. Она предпочла второй вариант. Мы попросили ее выйти из комнаты и вернуться, когда все будет разложено, затем расстелили на обеденном столе белую простыню, разложили на ней вещи ее сына и накрыли другой простыней, чтобы женщину не захлестнули чувства, когда она войдет. Увы, мне и моим коллегам хорошо знакомы подобные печальные ритуалы.

Первым, что оказалось на виду, когда мы снимали верхнюю простыню, были паспорта. Женщина взяла их, уронила голову на руки и стала раскачиваться взад‑вперед. Затем я показал ей бигуди. Заметив, что у ее сына была короткая стрижка, я сказал, что, вероятно, их положили в чемодан спасатели. Но оказалось, что больше всего женщину потрясли именно они – тогда она окончательно осознала, что сын уже не вернется. Оказалось, что они принадлежали ее матери и хранились в чемодане, который сын позаимствовал для своего путешествия. По словам женщины, он знал, насколько они важны для его бабушки, и так и не вынул их из чемодана.

– Значит, Роберт, вы хотите сказать, что мой сын уже не вернется домой? – спросила она.

– Нет, не вернется. Он погиб в авиакатастрофе. Мне очень жаль, – ответил ей я.

Вплоть до начала 1990‑х годов американские авиаперевозчики не уделяли особого внимания деталям и заботливому отношению к близким и личным вещам погибших пассажиров. Так же как и во многих других странах мира, они концентрировались на причине крушения самолета. Существенным для них было это, а не непосредственные участники трагедии или их близкие, о которых, как они полагали, позаботиться должны были страховщики. Вот только людям от этого не становилось легче. Более того, я бы сказал, что американские авиакомпании отличались особенно бездушным отношением к безутешным родственникам. Они не помогали им в поисках останков своих близких или попытках примириться с утратой и поступали ровно наоборот, практически отстраняя от принятия любых решений и какого‑либо участия в процессе. Трудно в это поверить, но авиакомпании и их страховщики считали себя вправе принимать решения за родственников погибших. Однако после целого ряда особенно страшных катастроф, на которые авиакомпании реагировали с потрясающим равнодушием, родственники погибших объединились. Сначала их главной целью было помогать друг другу в обретении утешения и покоя, но затем общность переживаний вылилась в решительный протест против пренебрежительного отношения. И они заставили конгресс действовать.

Кампания за принятие новых нормативных актов началась поле того, как в сентябре 1994 года самолет «Боинг-737» авиакомпании USAir при заходе на посадку рухнул в овраг неподалеку от Питтсбурга, едва не угодив в людный торговый центр. Все 132 человека на его борту погибли. Срочно прибывшие местные спасатели, большинство из которых не имело опыта работы с авиакатастрофами, надеялись обнаружить выживших, но быстро убедились, что им придется лишь собирать части тел. Многие из них испытали сильный шок от увиденного. На месте катастрофы было так много крови, что после первого дня поисковых работ врачи приказали всем участникам операции привиться от гепатита. На помощь поспешил один из врачей местной больницы, который по пути домой с работы узнал о катастрофе из радионовостей. «Это было самое страшное зрелище в моей жизни. У меня нет слов. Эти фрагменты было невозможно идентифицировать. Просто неописуемо», – сказал он репортерам.