Read the book: «Правила для послушных девочек»
Вступление. Бумага с печатью
Я не сразу поняла, что человек в строгом доме сначала подчиняется не людям, а бумаге. Бумага лежит на столе, висит у двери, выглядывает из кармана надзирателя, пахнет пылью, чернилами и чужой властью. На ней пишут твое имя, не спрашивая, нравится ли оно тебе в этой комнате. На ней ставят крестик напротив проступка. Опоздание. Дерзость. Небрежность. Разговор после сигнала. Невыполненная работа. И рядом всегда остается пустая строка, будто дом заранее знает: человек изобретателен в своей глупости и для него не хватит готового списка.
В Ломоносовском институте эту бумагу называли направлением. Звучало почти прилично. Направление можно получить к врачу, в архив, в канцелярию. Но все знали, что если направление сложено пополам и скреплено серой ниткой, дорога у него одна: зал Б-17, бывший гимнастический корпус, где после четырех часов принимал Совет порядка.
Я пишу это не затем, чтобы оправдаться. Оправдания быстро портятся. Сначала они кажутся свежими и убедительными, а потом в них проступает кислый запах страха. Да, я опоздала в первый день. Да, я спорила, когда надо было молчать. Да, я хотела доказать, что со мной обошлись несправедливо. В девятнадцать лет это желание кажется почти благородным. Позднее узнаешь: оно часто бывает просто гордостью, переодетой в чистую рубашку.
Институт стоял на окраине старого города, где ветер с реки умел проходить сквозь две стены и одну шинель. Красное кирпичное здание казалось не построенным, а поставленным на караул. Окна высокие, лестницы узкие, коридоры такие длинные, что в них терялся не только звук шагов, но и уверенность. Над главным входом висела табличка с девизом: "Порядок бережет ум". Я тогда фыркнула. Мне показалось, что это сочинил человек, который никогда не видел живого ума. Живой ум, думала я, беспорядочен, горяч, непослушен, любит поздно ложиться и спорить за ужином.
Я приехала туда не по своей воле. Впрочем, кто в молодости вообще приезжает по своей воле туда, где его будут учить вставать по звонку? Моя тетка, женщина сухая, набожная и богатая ровно настолько, чтобы считать бедность недостатком характера, решила, что мне нужна твердая рука. Мать к тому времени умерла. Отец жил письмами, обещаниями и редкими переводами денег, которые приходили всегда позже, чем долг. Я хотела учиться словесности, читать старые хроники, переводить французские романы, писать заметки в газету под чужим именем. Тетка сказала, что словесность не кормит женщину, а газета портит ее нрав. Институт, по ее словам, выпускал управительниц, наставниц, секретарей, людей полезных и собранных. "Там из тебя выбьют эту бесполезную дерзость", - сказала она на вокзале. Я тогда ответила, что дерзость не коврик, чтобы ее выбивать. Это была не лучшая моя фраза, но тетка ее запомнила.
Я тоже многое запомнила. Запомнила, как паровозный дым смешался с мокрым снегом. Как носильщик бросил мой сундук у стены, будто привез не вещи, а наказание. Как старшая воспитанница в темном платье осмотрела мои перчатки и сказала, что в институте не любят ярких пуговиц. Пуговицы были темно-вишневые. Не алые, не золотые, не с павлиньим пером. Просто вишневые. В тот день я впервые поняла, что строгость любит начинать с мелочи. Сначала пуговицы, потом походка, потом интонация, потом мысль.
Порядок в институте был старше тех, кто его исполнял. Он висел в воздухе, как холод. Ему не нужно было кричать. В шесть подъем. В шесть десять умывание. В шесть тридцать молитва. В семь чай и каша. В семь двадцать проверка комнат. В восемь занятия. После обеда работы, чтение, переписка, гимнастика, молчаливый час, вечерняя проверка. За каждую минуту отвечал кто-то один, но виноваты могли оказаться все. Так удобнее воспитывать осторожность.
Совет порядка считался не наказанием, а средством исправления. Это слово - исправление - произносили особенно спокойно. Как будто человек похож на криво прибитую полку. Подойти, вынуть гвоздь, поставить ровнее. Никого не интересовало, что полка может скрипнуть, расколоться или упасть вместе с посудой. В бумагах института было написано, что телесные меры отменены много лет назад. В реальности их заменили другими способами: стоять неподвижно, переписывать устав, держать тяжелый том на вытянутых руках, сидеть лицом к стене, молчать весь день, просить разрешения на каждую мелочь, являться на дополнительные проверки. Иногда это унижало сильнее удара. Удар заканчивается. Ожидание тянется, заглядывает под кожу, заставляет слышать собственное дыхание.
В Совете было трое наставников. Их имена я узнала раньше, чем расписание лекций. Сергей, которого считали мягким. Петр, которого называли правильным до занудства. И Григорий, о котором говорили тише. Не потому, что он кричал. Как раз наоборот. Страшнее всего о нем рассказывали те, кого он ни разу не тронул пальцем. Он умел заставить человека самому увидеть свой проступок, а это, как я скоро убедилась, куда неприятнее чужого обвинения.
Позднее я узнала, что воспитанники сами выбирали, чего бояться. Одни боялись боли в мышцах после долгого стояния. Другие - смешков за спиной. Третьи - письма домой. Я боялась, что меня заставят признать правоту правил. Мне казалось, если я однажды скажу: "Да, я виновата", - то потеряю что-то важное, последнее свое. Теперь смешно. Ничего своего не теряешь, когда называешь вещь ее именем. Теряешь, когда слишком долго защищаешь ложь и уже не помнишь, зачем начал.
Но это я понимаю сейчас. Тогда я вошла в институт с поднятым подбородком, с тремя книгами в чемодане, с теткиным письмом в кармане и с полной уверенностью, что строгие дома существуют для слабых людей. Я ошибалась почти во всем.
Эта книга началась с первого направления. Маленького листка, на котором мое имя было написано чужим почерком. Вера Андреевна Селиванова. Проступок: опоздание на занятие. Срок явки: три дня. Место: зал Б-17. Подпись: преподаватель истории делопроизводства Николай Павлович.
Тогда я решила, что это пустяк. Одна минута, один листок, одно недоразумение. Умный человек все объяснит, и дело закончится. Я еще не знала, что в строгом доме объяснение ценится дешевле молчания, если оно произнесено до того, как тебя спросили.
Одна минута
В первый учебный день я проснулась до звонка. Это важно сказать сразу, потому что потом меня часто представляли ленивой, рассеянной, привыкшей опаздывать. Ничего подобного. Я лежала в узкой кровати, смотрела на серый потолок и считала трещины в штукатурке. Их было семь. Одна напоминала ветку, другая карту несуществующей губернии. За окном еще темнело. В комнате спали шесть девушек, и каждая спала по-своему: Нина тихо свистела носом, Марфа стягивала одеяло к подбородку, Катя спала с открытым ртом и выглядела младше своих двадцати лет. Я не спала вовсе.
Новый дом ночью всегда говорит честнее, чем днем. Днем он показывает фасад, расписание, правила, чистые лестницы. Ночью скрипит, кашляет трубами, шепчет мышами под полом, роняет где-то каплю воды в железную раковину. Я слушала и думала, что не выдержу здесь года. Не из-за строгости даже. Строгость можно перетерпеть, если она понятна. Меня пугало другое: здесь все уже было решено до меня. Где я буду сидеть. Когда есть. Когда писать тетке. Когда читать. Когда говорить. В каком ящике держать чулки. Даже как складывать ночную рубашку.
Когда прозвенел подъем, я уже была одета наполовину. Старшая по комнате, Евдокия, которую все звали Дуняшей только за глаза, прошла между кроватями и одним движением распахнула шторы. Свет был синий, жесткий, как вода в проруби. Она посмотрела на мои вишневые пуговицы и ничего не сказала. Это молчание было хуже замечания. Я сняла жакет и надела темный, выданный вчера в кладовой. Он пах чужим мылом и сундуком.
Завтрак прошел в таком молчании, что ложки казались неприлично громкими. Я хотела спросить, всегда ли каша здесь похожа на мокрую бумагу, но Нина толкнула меня локтем. У нее были большие серые глаза и вид человека, который давно понял: смешное лучше замечать про себя. После завтрака нас повели по корпусам. Мне показали аудиторию письма, зал счетов, библиотеку, комнату для переписки, часовню, прачечную, медицинский кабинет и тот самый гимнастический корпус, мимо которого все прошли чуть быстрее.
- Б-17, - сказала Дуняша, не поворачивая головы. - Туда лучше не попадать.
- Почему? - спросила я.
Она взглянула на меня так, будто я спросила, зачем зимой печь.
- Потому что туда не ходят за похвалой.
На первом занятии преподаватель словесности задержал меня после звонка. Он был добродушный, круглый, с рыжей бородкой и привычкой поправлять очки средним пальцем. Звали его Александр Михайлович. Он спросил, что я читала, откуда у меня французский, почему в анкете написано, что я хочу заниматься архивными переводами. Я ответила. Он оживился. Достал из папки лист со старым текстом, предложил разобрать одну фразу. Я разобрала. Он похвалил, потом стал рассказывать о рукописях, о сокращениях, о том, что у женского ума есть особая терпеливость к мелкой работе. Тут я чуть не возразила, что терпеливость не имеет пола, но вовремя прикусила язык.
Когда я вышла, коридор был пуст. Тишина в учебном корпусе во время занятий особая: она не отдыхает, она сторожит. Я ускорила шаг. Потом почти побежала. Каблук зацепился за край дорожки, тетрадь выскользнула из-под руки, листы разлетелись веером. Пока я собирала их, в дальнем конце коридора прозвенел второй короткий звонок. Я еще не знала, что он означает начало занятия с точностью до последнего удара.
В аудиторию истории делопроизводства я вошла, когда стрелка на настенных часах только сдвинулась с восьмерки. На одну минуту. Может быть, меньше. Николай Павлович стоял у кафедры и держал мел так, как хирург держит инструмент. Высокий, сухой, с узкими губами. Он не спросил, почему я опоздала. Даже не посмотрел удивленно. Просто взял со стола маленький бланк, поставил крестик в нужной строке и протянул мне.
- Место, Селиванова.
Класс зашевелился. Кто-то хмыкнул. У меня нагрелись уши.
- Николай Павлович, меня задержал Александр Михайлович, я...
Он поднял глаза. Не злые. Пустые.
- Место.
Я взяла бумагу. Она была плотная, с серой печатью в углу. На ней уже стояло мое имя, написанное ровным мелким почерком. Я села за свободную парту у окна. За стеклом дворник скреб лопатой мокрый снег, и этот звук показался мне насмешкой. Весь урок я почти не слышала. Николай Павлович говорил о реестрах, входящих бумагах, сроках ответа и ответственности за задержку документа. Каждое слово падало рядом с моим направлением.
После занятия я развернула лист. Там была таблица проступков. Опоздание. Нарушение формы. Разговор. Самовольный уход. Непочтительный ответ. Невыполненная работа. Порча имущества. Ниже пустая строка. Напротив опоздания стоял крестик. Внизу мелко: явиться в зал Б-17 в течение трех дней с шестнадцати до семнадцати часов. По окончании получить отметку о прохождении взыскания и передать преподавателю не позднее следующего учебного дня.
Я прочитала это три раза и каждый раз сильнее злилась.
Одна минута. Из-за разговора с преподавателем. И уже взыскание, отметка, срок. Я представила, как вечером напишу тетке: "В первый же день меня отправили на Совет порядка". Она, конечно, ответит, что институт не ошибается. Тетка вообще верила учреждениям больше, чем людям. Люди для нее были непостоянны, а учреждения имели печати.
В столовой я села рядом с Ниной. Она посмотрела на сложенный лист у моей тарелки.
- Уже?
- Что значит уже?
- Направление.
- Это недоразумение.
Нина осторожно разломила хлеб.
- Здесь недоразумения тоже проходят через Совет.
- Я объясню.
Она подняла на меня глаза. В них не было ни насмешки, ни жалости. Только усталое знание.
- Лучше не начинай с объяснений.
- А с чего начать? С благодарности?
- С молчания.
Я фыркнула. Нина вздохнула и придвинула ко мне кружку с чаем, хотя я свою еще не выпила. Этот жест был неожиданно добрым.
- Ты новенькая, - сказала она. - Поэтому тебе кажется, что если правда на твоей стороне, надо говорить громче. Здесь это не помогает. Здесь сначала смотрят, умеешь ли ты держаться. Потом уже слушают, и то не всегда.
- Кто они?
- Совет. Сергей, Петр и Григорий.
Имена прозвучали как три ступени вниз. Я спросила, кто из них хуже. Нина задумалась.
- Смотря чего ты боишься. Сергей мягкий, но от этого иногда еще стыднее. Он разговаривает так, будто ты его огорчила лично. Петр любит правила. Если в уставе написано стоять сорок минут, он поставит на сорок, не на тридцать девять и не на сорок одну. Григорий...
Она замолчала.
- Что Григорий?
- Он редко ошибается в человеке.
- Это недостаток?
- Когда человек хочет спрятаться, да.
Мне стало неприятно. Я еще ничего не знала об этом Григории, но уже рассердилась на него. На всякий случай. Бывают люди, которые получают нашу неприязнь авансом, потому что мы чувствуем: рядом с ними не удастся сыграть привычную роль.
После обеда я собиралась пойти в канцелярию и выяснить, можно ли отменить направление. Нина сказала, что нельзя. Я все равно пошла. В канцелярии пахло сургучом и мокрой шерстью. За столом сидела женщина с гладко зачесанными волосами и лицом, на котором любое прошение заранее считалось лишним.
- Я получила направление за опоздание, но оно произошло по уважительной причине.
- Фамилия?
- Селиванова.
Она нашла мое имя в журнале быстрее, чем мне хотелось.
- Явиться в Б-17 в течение трех дней.
- Но Александр Михайлович задержал меня после занятия.
- Значит, попросите Александра Михайловича впредь отпускать вас раньше.
- И все?
- Нет. Еще явитесь в Б-17.
Так закончилась моя первая попытка защитить справедливость.
Вечером в комнате я показала направление Дуняше. Она сидела у стола и штопала чулок так ровно, будто штопала карту военных действий.
- Когда идти? - спросила я.
- Завтра.
- Срок три дня.
- Поэтому завтра.
- Почему не на третий день?
Она отложила чулок.
- Потому что первые сутки ты боишься того, чего не знаешь. Вторые - того, что успела вообразить. Третьи - уже сама себя доводишь до глупости. Завтра сходишь и будешь спать.
- А если я не пойду?
- Пойдешь.
- А если нет?
Дуняша посмотрела на меня с почти материнской скукой.
- Тогда получишь второе направление. Потом третье. Потом письмо попечительнице. Потом разговор с директором. Потом, если совсем упрешься, тебя отправят домой с отметкой о неспособности к порядку. У тебя есть дом, куда хочется вернуться?
Она попала точно. Я отвернулась к окну. За стеклом двор был черен, только снег у фонаря казался желтым. Дом, куда хотелось вернуться, у меня был когда-то, при матери. После ее смерти комнаты остались, мебель осталась, даже чашки остались, а дома не стало. Теткина квартира была местом, где меня терпели с условием исправления.
- Что там делают? - спросила я.
- Разное.
- Дуняша.
Она снова взяла чулок.
- Тебе назначат меру. Может быть, предупреждение. Может быть, стояние. Может быть, переписка устава. Новеньким редко дают тяжелое, если они не устраивают представления.
- Я не устраиваю представлений.
Нина, лежавшая на кровати с книгой, тихо кашлянула. Кажется, это был смех.
- Что?
- Ничего, - сказала она. - Просто завтра начни с молчания.
Я легла рано, но сна не было. Направление лежало под подушкой. Глупость, конечно. Бумага не зверь, не убежит. Но мне казалось, если оставить ее на столе, кто-нибудь ночью поставит там еще один крестик. Я ворочалась, слушала дыхание соседок и думала о зале Б-17.
Воображение, как плохой чиновник, любит размножать бумаги. Оно выдало мне десятки картин. В одной меня заставляли стоять на коленях перед всем институтом. В другой читали теткино письмо вслух. В третьей Григорий, которого я еще не видела, смотрел на меня и сразу понимал все, что я прячу даже от себя. Последняя картина была самой неприятной.
Утром я проснулась разбитой. Дуняша сказала, что у меня вид человека, который всю ночь спорил с печкой и проиграл. Я хотела огрызнуться, но вспомнила Нинино "начни с молчания" и промолчала. Это было первое маленькое усилие, сделанное мной в институте не из страха, а из расчета. Разница небольшая, но с нее часто начинается перемена.
День тянулся медленно. На арифметике цифры расползались. На французском я дважды неправильно прочла одну и ту же строку. На обеде не почувствовала вкуса супа. В три сорок пять Нина коснулась моей руки.
- Иди сейчас. Пока не передумала.
- Ты пойдешь со мной?
- До двери.
Мы шли по коридору молча. В институте после занятий менялся звук. Утром шаги были спешные, учебные. После четырех в них появлялась личная тревога. Кто-то шел в библиотеку, кто-то в прачечную, кто-то на дополнительный счет, а кто-то, как я, в Б-17.
У дверей гимнастического корпуса Нина остановилась.
- Помни: отвечай, когда спрашивают. Не оправдывайся сразу. Смотри прямо. Если скажут стоять - стой. Если дадут писать - пиши. Не торгуйся.
- Ты говоришь так, будто меня ведут на казнь.
- Нет. На казни от тебя уже ничего не зависит.
Она ушла, а я осталась перед дверью. На медной табличке было выбито: Б-17. Под ней кто-то иглой нацарапал маленькое слово "терпи". Я провела по нему пальцем. Буквы были неровные, злые. Потом взялась за ручку и вошла.
Зал оказался большим, прохладным, с высокими окнами. Гимнастические снаряды стояли вдоль стен: козел, брусья, длинная скамья, кольца, шведская стенка. Но сейчас это был не зал для упражнений. У входа за столиком сидел воспитанник старшего курса и вел журнал. Он протянул руку за моим направлением, переписал данные, вернул лист и кивнул на скамью.
На скамье уже сидели четверо. Двое юношей и две девушки. Одна девушка держала руки так крепко, что костяшки побелели. Юноша у края шептал что-то себе под нос. Я села последней и положила направление на колени. Хотелось выглядеть спокойной. Думаю, я выглядела высокомерной. У страха мало хороших масок.
В центре зала Петр стоял перед худым парнем и читал ему выдержку из устава. Парень держал тяжелый том на вытянутых руках. Руки дрожали, книга медленно опускалась. Петр не повышал голоса. Просто говорил: "Выше". И парень поднимал.
Сергей сидел за маленьким столом с девушкой, которая плакала над тетрадью. Он не утешал ее, но и не торопил. Перед ней лежал лист с одной фразой, которую она переписывала снова и снова: "Я отвечаю за слово, данное мной". Почерк к концу строки расплывался от слез.
Третьего наставника я увидела не сразу. Он стоял у окна, спиной к залу, и разговаривал с высоким темноволосым воспитанником. Не ругал, не жестикулировал. Просто говорил тихо. Юноша слушал с таким напряжением, будто каждое слово приходилось удерживать руками. Потом наставник повернулся.
Это был Григорий.
Он оказался моложе, чем я думала. Не старик с сухими пальцами, не громогласный надзиратель, а мужчина лет двадцати пяти или двадцати шести. Темные волосы, спокойное лицо, прямая спина. В нем не было показной суровости. Именно это и сбивало. Суровость, которая хочет, чтобы ее заметили, почти всегда глуповата. Эта была занята делом.
Он проводил воспитанника до стола у выхода, дождался, пока тому выдадут отметку, и только потом посмотрел на скамью. Его взгляд прошел по всем и остановился на мне. Я тут же пожалела, что не послушала Дуняшу и не пришла вчера. За одну ночь я успела вырастить в себе слишком много гордости, а она теперь мешала даже дышать.
Григорий подошел не сразу. Он взял у стола журнал, что-то уточнил у старшего, потом направился к нам. Юноша у края скамьи вскочил. Григорий поднял ладонь, и тот сел обратно.
- Селиванова Вера Андреевна.
Я встала.
- Да.
Он молчал.
Я поняла только через секунду.
- Да, господин наставник.
- Направление.
Я протянула лист. Он развернул его, прочитал, хотя читать там было нечего, и сложил обратно.
- Первый день?
- Да, господин наставник.
- Первое направление?
- Да.
- Причина опоздания?
Вот оно. Наконец-то.
- Меня задержал Александр Михайлович после предыдущего занятия. Он хотел поговорить о моих знаниях французского и дал мне разобрать отрывок. Я вышла сразу, как только смогла, но...
Григорий смотрел спокойно. Я сама услышала, как мой голос торопится, оправдывается, поднимается выше. И замолчала.
- Вы закончили?
- Да, господин наставник.
- Сколько минут вы опоздали?
- Одну.
- Если документ задержан на один день, он задержан или почти вовремя?
Я не сразу поняла вопрос.
- Задержан.
- Если поезд ушел минуту назад, он ушел или почти стоит?
- Ушел.
- Если человек дал слово прийти к восьми и пришел в восемь одну, он сдержал слово?
Я почувствовала, как внутри поднимается злость. Слишком ловко. Слишком гладко. Можно любым примером прижать человека к стене, если заранее выбрать стену.
- Он мог иметь причину.
- Конечно. Причины есть почти всегда. Мы не бедные люди, у нас у всех хватает причин.
На скамье кто-то тихо выдохнул. Григорий не обернулся.
- Ваша причина будет учтена. Ваш поступок тоже. Встаньте у линии.
На полу, в двух шагах от стены, была проведена темная черта. Я подошла.
- Пятки вместе. Носки врозь. Руки за спину. Ладонь на ладонь. Голова прямо.
Я выполнила. Сначала это показалось смешным. Ну что за театр? Взрослая девица стоит, как провинившаяся школьница, и смотрит в стену. Но через минуту смешное ушло. Через две стала ныть спина. Через три захотелось переступить с ноги на ногу. Через пять я поняла, что неподвижность не пустяк. В ней человек встречается с собой без всякой защиты. Нельзя занять руки. Нельзя поправить воротник. Нельзя спрятать лицо в книге. Стоишь и чувствуешь, как каждая мысль становится громче.
Григорий встал сбоку.
- Вы сейчас думаете, что наказаны за чужую задержку.
Я молчала.
- Хорошо, что молчите. Но я задал не вопрос.
Он прошел передо мной.
- Когда Александр Михайлович задержал вас, вы знали, где следующее занятие?
- Да, господин наставник.
- Знали, что вы новенькая и можете не рассчитать дорогу?
- Да.
- Попросили отпустить вас за минуту до звонка?
- Нет.
- Почему?
Я хотела сказать: потому что он преподаватель, потому что невежливо перебивать, потому что я не знала вашей помешанности на минутах. Но все эти ответы вдруг показались слабыми.
- Мне было интересно, - сказала я наконец.
- Вот это уже похоже на правду.
Мне почему-то стало обиднее, чем если бы он меня отругал.
- Интерес не освобождает от обязанности. Запомните эту неприятную вещь, Селиванова. Очень часто человек губит порядок не из лени, а потому что ему интересно что-то другое.
Я стояла и злилась. На него, на Александра Михайловича, на тетку, на эту линию, на собственные ноги, которые уже просили пощады. Но вместе со злостью появилось другое чувство, совсем нежелательное. Он был прав. Не полностью, не во всем, не так, как ему, вероятно, хотелось. Но в главном - прав. Я не попросила отпустить меня. Я решила, что интересная беседа важнее расписания. А когда расписание ответило мне направлением, назвала это несправедливостью.
Григорий отошел к столу. Я слышала, как он разговаривает с Петром, как Сергей тихо диктует девушке новую строку, как кто-то скрипит подошвой по полу. Моя спина ныла сильнее. В какой-то момент я опустила глаза. Просто на секунду. Посмотреть, не съехала ли линия у меня из-под ног. Конечно, линия никуда не делась.
- Первая ошибка, - сказал Григорий от стола.
Я резко подняла голову.
Он даже не смотрел в мою сторону. Или смотрел до этого. Не знаю.
Через несколько минут я шевельнула пальцами за спиной. Он сказал:
- Вторая.
Теперь я поняла, почему его боялись. Не за строгость. За внимание. Грубого надзирателя можно обмануть, если он устал или отвернулся. Внимательного не обманешь, потому что он видит не только движение, но и намерение перед ним.
- Господин наставник, - сказала я.
Он подошел.
- Я разрешал говорить?
- Нет.
- Третья ошибка. Теперь говорите, раз начали.
Щеки у меня горели.
- Сколько я должна так стоять?
- Изначально десять минут. Теперь тринадцать.
- За одну минуту опоздания?
- Нет. За одну минуту опоздания и три ошибки здесь.
- Но я не знала правил.
Он чуть наклонил голову.
- Вы умеете читать?
- Конечно.
- Устав вам выдали вчера?
- Да.
- Вы его прочли?
Молчание вышло длинным.
- Не весь.
- Какую часть?
- Первые страницы.
- Сколько их там?
- Две.
- Из сорока шести.
Я чуть не сказала, что сорок шесть страниц устава в первый вечер читают только люди без воображения. Но удержалась. Кажется, на моем лице все равно что-то мелькнуло, потому что Григорий едва заметно улыбнулся.
- Четвертая ошибка могла бы быть за выражение лица. Но вы новенькая, и я сегодня щедр.
На скамье кто-то снова хмыкнул. Я возненавидела всех сидящих там сразу.
- Благодарю, господин наставник, - сказала я сухо.
- Не за что. Продолжайте стоять.
Тринадцать минут оказались длиннее некоторых недель. Ноги налились тяжестью. Между лопатками поселилась тупая боль. Я стала считать вдохи, потом доски в полу, потом удары сердца. На девятой минуте, если считать от начала, мне захотелось плакать. Не от боли. От унижения, от бессилия, от злости на себя. Я вдруг ясно увидела, как смешно выгляжу: вчера еще рассуждала о свободе ума, сегодня стою у стены из-за одной минуты и стараюсь не пошевелить пальцем.
Но была в этом и польза, хотя я тогда не хотела бы признать ее даже под присягой. Когда тело занято простым трудом терпения, мысль перестает бегать кругами. Она садится напротив и говорит: ну что, Вера, кто виноват? Не вообще, не в истории человечества, не в жестокости учреждений, а здесь, в этой минуте? И ответ уже не спрячешь за красивую фразу.
Когда Григорий сказал "достаточно", я сначала не поверила. Потом опустила руки. Они казались чужими. Он указал на стол. Там лежал раскрытый устав и чистый лист.
- Перепишете раздел о сроках явки. Один раз. Разборчиво. Ошибка в слове - переписываете страницу заново.
Я села. Пальцы дрожали, и первая буква вышла уродливой. Я зачеркнула ее.
- Не зачеркивать. Новый лист.
Я посмотрела на него.
- Это же одна буква.
- Уже пятая ошибка.
Мне захотелось рассмеяться. Или бросить перо. Или сказать ему что-нибудь такое, чтобы меня выгнали к тетке немедленно, и пусть она радуется своей победе. Но вместо этого я взяла новый лист.
Писать после стояния было труднее, чем я думала. Спина все еще ныла, рука не слушалась. Текст устава был сух, как сухарь недельной давности: "Лицо, получившее направление, обязано явиться в назначенное место в пределах указанного срока. По завершении взыскания лицо получает отметку..." Я переписывала и ненавидела каждое "лицо". В институте нас редко называли людьми. В бумагах мы были лицами, единицами, воспитанницами, нарушителями, явившимися и не явившимися.
На середине страницы я ошиблась в слове "завершении". Написала лишнюю букву. Сердце ухнуло. Я замерла.
- Новый лист, - сказал Григорий.
- Вы даже отсюда видите?
- Шестая.
Я закрыла глаза. Это было глупо, потому что за закрытые глаза тоже могла найтись статья. Но он промолчал.
- Почему вы считаете каждую мелочь? - спросила я уже тише.
- Потому что из мелочей вы строите себе лазейку.
- Я не строю лазейку. Я устала.
- Это честный ответ. Но усталость не делает букву правильной.
- Вы всегда такой?
- Седьмая ошибка. Личный вопрос без разрешения.
Я открыла глаза и вдруг увидела, что он не злится. Ни капли. Он не наслаждается моей растерянностью, не старается добить. Он делает свое дело с той же точностью, с какой Николай Павлович ставил крестик. Разница была в том, что Николая Павловича я как человек не интересовала. Григория, кажется, интересовала. И это было неудобнее.
Я начала заново. На этот раз писала медленно, почти рисовала буквы. За окном темнело. В зале становилось меньше людей. Девушка у Сергея ушла с красными глазами, но спокойным лицом. Парень у Петра наконец опустил книгу и долго растирал плечи. На скамье сменились ожидающие. А я писала раздел о сроках явки и думала о том, что одна минута может разрастись до целого вечера, если прийти к ней с высоко поднятой головой.
Когда страница была готова, Григорий взял ее и прочитал. Медленно. Я смотрела на его пальцы. На полях моей страницы не было клякс. Это почему-то стало важным.
- Годится.
Одно слово. Я почувствовала облегчение, будто сдала экзамен.
- Теперь скажите, за что вы получили взыскание.
- За опоздание на занятие.
- Полнее.
Я сглотнула.
- За то, что не рассчитала время после разговора с преподавателем, не попросила отпустить меня раньше и пришла на занятие после звонка.
- Хорошо. Что сделаете иначе?
- Буду смотреть расписание заранее. И предупреждать преподавателя, если следующее занятие далеко.
- Еще.
Я подумала.
- Прочту устав.
- Весь?
- Весь, господин наставник.
- Когда?
Вот ведь человек.
- Сегодня до отбоя.
- Нет. Сегодня вы прочтете разделы о сроках, форме и порядке обращения. Весь устав до воскресенья. В понедельник я могу спросить вас по любой статье.
- Можете?
- Могу.
Я почти сказала: "А если не спросите?" Но вовремя остановилась. Он заметил и улыбнулся открытее.
- Иногда вы успеваете подумать до ошибки. Это хороший знак.
Я не хотела, чтобы эта похвала согрела меня. Она согрела.
Он подписал отметку и передал лист.
- Отдадите Николаю Павловичу завтра до первого занятия.
- У меня завтра нет у него занятия.
- Значит, найдете его до первого занятия.
Я вспомнила мелкую строку внизу направления. Передать преподавателю не позднее следующего учебного дня. Не на следующем занятии. Не когда удобно. До конца следующего учебного дня. Если бы я не спросила, то получила бы второе направление. Или, вернее, если бы он не сказал, потому что спросила я не совсем по уму.
- Благодарю, господин наставник.
Он посмотрел внимательно.
- За что?
Вопрос был простой, но ответить на него оказалось труднее, чем переписать устав без ошибки. За то, что не стал хуже? За то, что заметил мою причину, но не позволил спрятаться за нее? За то, что предупредил о Николае Павловиче? Я не знала, как сказать это и не выглядеть смешной.
- За разъяснение.
- Принимается. Идите.
У выхода старший воспитанник поставил печать на отметке. Печать стукнула по бумаге коротко и окончательно. Я вышла в коридор. Нина ждала у окна, хотя прошло больше часа.
- Ну? - спросила она.
- Стояла. Писала. Ошибалась.
- Плакала?
- Нет.
Это была почти правда. Слезы стояли где-то близко, но не вышли.
Нина кивнула, будто это имело значение.
