Read the book: «Жажда. Книга 1»

Книга первая

Глава 1

Не знаю, зачем я это делаю. Может быть, потому что за последние три недели я не сказала вслух ни одной настоящей фразы — только «да, я подпишу», «нет, вопросов нет», «спасибо, что предупредили» — и мне физически необходимо было хоть где-то произнести то, что происходит на самом деле. Бумага не перебьёт, не отведёт взгляд, не сменит тему. Значит, буду говорить с ней.

Итак: меня зовут Нора Эштон, мне девятнадцать лет, и три часа назад я въехала в город, о существовании которого не подозревала ещё месяц назад.

Папа не хотел, чтобы я ехала. Если быть точной — папа не хотел, чтобы этот дом вообще существовал в его жизни, а я оказалась той несчастливой случайностью, которой пришлось напомнить ему, что прошлое нельзя просто запереть на ключ. Я до сих пор помню его лицо в тот вечер, когда пришло письмо от нотариуса: как он молча читал его за кухонным столом, как его пальцы судорожно сжали стакан с водой, так что побелели костяшки. Рука застыла на середине движения. Потом он побледнел — по-настоящему, став серым, как пепел, — и сказал голосом, от которого у меня внутри всё заледенело:

— Разбирайся сама, Нора. Я туда не вернусь. Никогда.

Я спросила почему. Спросила, что не так с домом бабушки Элеанор, которую я никогда не видела, о которой он за девятнадцать лет моей жизни обмолвился едва ли десятком слов. Он не ответил. Просто вышел из кухни, хлопнув дверью так, что задрожали старые чашки в буфете. А на следующее утро молча положил на стол связку тяжелых, потемневших от времени ключей и помятый лист с адресом.

Я не самая смелая девушка на свете. Но я упрямая — это папино собственное определение, которое он бросал мне в лицо каждый раз, когда я отказывалась уступать. И вот эта упрямость, замешанная на обиде и глухом любопытстве, усадила меня за руль его старого, пропахшего бензином и кофе седана в понедельник утром и повезла через три штата к городу с названием, которое звучало так, будто сошло со страницы готического романа: Рэйвенсхолм.

Городок появился из-за поворота внезапно, будто кто-то резко отдёрнул тяжелый бархатный занавес. Черепичные крыши, выкрашенные в пастельные тона — кремовый, небесно-голубой, нежно-розовый. Флюгера в форме воронов — на каждой второй крыше, серьёзно, — медленно поворачивающиеся на ветру с тихим, почти музыкальным скрипом. Аккуратные палисадники, где даже сорняки и дикий плющ будто были подстрижены специальными садовниками для создания идеальной картинки. Солнце било прямо в лобовое стекло — ослепительно, без единого облака на ярко-синем небе. Я невольно подумала, насколько странно и даже пугающе то, что место с таким мрачным «птичьим» названием оказалось самым солнечным городом, какой я видела за последние годы. От этой безупречности веяло чем-то искусственным.

Заправка на въезде оказалась, кажется, единственной на весь город. Мужчина за колонкой — плотный, в потертой кепке — расплылся в широкой улыбке, стоило мне только опустить стекло и впустить внутрь салона приторный запах местной цветущей липы.

— Первый раз у нас, мисс? — спросил он так тепло, будто мы были знакомы вечность, а я просто уезжала на выходные.

— Да. Приехала по наследству, — ответила я, сжимая влажными ладонями руль.

Он не спросил, чьему. Не удивился. Просто понимающе кивнул, вытер узловатые руки о масляную тряпку, заткнутую за брезентовый пояс, и произнес:

— Добро пожаловать домой, мисс. У нас тут все свои. Вы быстро привыкнете.

Городская площадь встретила меня оглушительным запахом карамели из кондитерской на углу и ароматом свежескошенной травы. Все вокруг казалось декорацией к старому доброму фильму. Женщина в цветастом переднике, торговавшая прохладительными напитками, вынесла мне запотевший стакан лимонада просто так, «в честь приезда», и наотрез отказалась брать мятые долларовые купюры. Я села на теплую деревянную скамейку у фонтана, пила ледяной лимонад с острой кислинкой лимона и мятным листом, тающим на языке, и чувствовала, как тяжелый комок внутри меня, сжатый в кулак ещё в тот вечер, когда папа побледнел над письмом, начинает наконец медленно, осторожно разжиматься.

Городок был совершенен. Настолько совершенен, что я поймала себя на абсурдной, неуместной мысли: будто я не в реальное географическое место приехала, а шагнула внутрь чьей-то очень тщательно продуманной, очень приторной и доброй лжи. Будто этот фасад из цветов и улыбок построили специально для того, чтобы скрыть что-то уродливое.

Тогда я ещё не знала, насколько близко эта глупая мысль была к правде.

Я нашла дорогу к дому по старой карте, которую нотариус приложил к официальному письму, — карте, нарисованной, судя по плотности бумаги и выцветшим фиолетовым чернилам, ещё в прошлом веке. Улица Ворона, дом двенадцать. Табличку с названием я заметила не сразу — старая кованая стрелка вросла в дикий плющ настолько плотно, что цифры на ней читались с трудом, проступая сквозь зелень как старые шрамы.

Дом стоял на самом отшибе, у подножия густого, темного леса, за невысокой чугунной оградой, полностью потемневшей от времени и покрытой ржавчиной. Первое, что я почувствовала, выйдя из машины и хлопнув дверцей, было не удивление и не страх. Это был холод. Пронизывающий, резкий, ледяной воздух, абсолютно невозможный и неуместный в этот июльский полдень. Я сделала вдох, и легкие обожгло, будто на дворе был глухой ноябрь, а из рта вырвалось слабое облачко пара. Я посмотрела на свои руки — кожа мгновенно покрылась крупными мурашками.

Особняк был красив тем особым, тревожным и величественным образом, каким бывают красивы вещи, простоявшие нетронутыми слишком долго. Три этажа тёмного, почти чёрного тесаного камня. Резные оконные рамы, заметно потрескавшиеся от времени, но абсолютно целые, без единой трещины в стеклах. Плющ оплёл половину фасада так плотно, что казалось, будто дом сам постепенно зарастает собой, прячется от мира за глухой зеленой завесой. Ставни на первом этаже были закрыты — все до единой, наглухо, — хотя стёкла на втором и третьем этажах блестели чисто, отражая ясное небо, будто их протирали буквально на прошлой неделе.

«Сто лет пустовал», — сказал мне нотариус, пряча глаза. Сто лет — и ни единого следа настоящего разрушения или диких птичьих гнезд снаружи, если не считать этого вездесущего плюща.

Я подошла к тяжелой дубовой двери. Сердце колотилось в самые ребра, отдаваясь глухим стуком в ушах. Старинный ключ провернулся в замочной скважине неожиданно легко — без скрипа, без малейшего сопротивления, словно петли только что смазали маслом. И эта идеальная, плавная лёгкость почему-то напугала меня сильнее, чем любой ржавый скрежет.

Дверь отворилась внутрь, в абсолютную, вязкую темноту, и мне в лицо пахнуло — нет, не вековой пылью или плесенью заброшенного жилья, как я ожидала. Это был другой запах. Горький, резкий, травяной, почти лекарственный аромат, от которого запершило в горле. Я узнала его не сразу, напрягая память: полынь.

Я подняла голову. Целая связка сухих серебристо-зелёных стеблей висела прямо над притолокой, перевязанная яркой, выцветшей лишь по краям красной нитью. Трава была сухой, но, судя по сочному, сохранившемуся оттенку листьев и сильному аромату, она висела здесь не сто лет. Ей было от силы недели две.

Первая мысль, отчётливая, острая, будто произнесённая кем-то чужим прямо мне в ухо, заставила меня замереть на пороге: кто-то приходил сюда совсем недавно. Кто-то заходил в мой дом.

Глава 2

Внутри было чисто. Абсолютно, стерильно, пугающе чисто — ни единой пылинки на тёмном паркете, отражавшем свет из открытых дверей, ни одной паутины в углах высокого сводчатого потолка. Мои шаги отдавались гулким эхом — слишком громким для дома, в котором должна была царить мертвая тишина столетнего запустения. Вместо этого тишина здесь была плотной, вязкой, тяжелой, будто сам воздух вокруг меня затаил дыхание и наблюдал за каждым моим движением.

Я щёлкнула круглым выключателем у двери — не всерьёз, скорее по глупой привычке городского жителя, — и вздрогнула, едва не выронив сумку, когда под потолком с тихим треском действительно зажглась хрустальная люстра. Ровный, желтоватый свет залил холл.

Рабочее электричество. В доме, который официально пустовал целый век. Какого черта здесь происходит?

Я почувствовала, как колени начинают подкашиваться от подступающей паники. Опустившись на нижнюю, обтянутую потемневшим бархатом ступеньку широкой парадной лестницы, я дрожащими пальцами достала телефон, чтобы написать отцу. Экран послушно загорелся. «Нет сети». Ни единой полоски. Полная изоляция.

Вдруг где-то в глубине дома — далеко, на верхних этажах — тихо, протяжно скрипнула половица.

Я замерла, почти перестав дышать, вслушиваясь в пространство так напряжённо, что услышала бешеный пульс в собственных висках. Ничего. Только странное, едва уловимое гудение — далёкое, ровное, будто на кухне работал современный холодильник, хотя саму кухню я ещё даже не видела.

«Просто дом оседает, Нора, — приказала я себе, зажмурившись. — Старые доски, разница температур. Обычная физика».

Но, для честности перед этой страницей дневника: я не поверила себе ни на одну секунду.

Второе утро в доме я решила посвятить тому, чего так трусливо избегала накануне из чистого, животного изнеможения, — полноценному обходу особняка. При дневном свете, когда чудовища ночи кажутся нелепыми, я вооружилась тяжелым фонариком и решимостью.

Библиотека на первом этаже поразила меня больше всего — высокие, до самого потолка стеллажи тёмного дерева, плотно заставленные книгами в старинных кожаных переплётах. Некоторые тома выглядели так, будто их страницы рассыплются в прах от одного прикосновения. Среди привычных классических романов я обнаружила целый закрытый раздел, посвящённый ботанике. Потрёпанные травники восемнадцатого века были испещрены пометками на полях — убористым, острым, как бритва, почерком.

Я наугад пролистала один из них и застыла. Страница была посвящена полыни. Рядом с латинским названием Artemisia absinthium кто-то размашисто приписал чернилами: «Действенна против них. Развешивать свежую, не реже раза в две недели. О. никогда не забывать».

«О.». Я не знала, кто скрывался за этим инициалом, но это имя — или его часть — выжглось в моей памяти.

Столовая оказалась завешана тяжёлыми гобеленами с изображениями сцен охоты, на удивление не выцветшими, а музыкальная комната на втором этаже хранила старинный рояль. Я робко коснулась одной клавиши. Звук вышел чистым, глубоким и идеально настроенным. Будто настройщик ушел отсюда пять минут назад.

Я поднялась на третий этаж лишь к полудню, когда солнце светило особенно ярко сквозь окна лестничных пролетов. Там тянулся мрачный ряд спален для прислуги, занавешенных белыми чехлами. В самом конце коридора я уперлась в одну-единственную запертую дверь. Тяжелая, из черного дерева, без замочной скважины — только массивная латунная ручка.

Стоило мне сделать к ней шаг, как по коже снова пробежал тот самый леденящий холод. Кожа на затылке заколола. Мой инстинкт, еще не до конца осознанный, буквально закричал: «Назад!».

Я отступила. Что-то подсказывало мне, что время этой двери еще не пришло.

Спускаясь обратно, я задержалась у окна лестничной площадки, разглядывая одичавший сад позади дома. И в этот момент солнце, до того щедро заливавшее коридор теплом, вдруг на мгновение потускнело. Свет стал багрово-серым, будто набежало грозовое облако. Я резко вскинула голову, посмотрела сквозь стекло вверх — небо оставалось абсолютно, безупречно чистым, без единого облачка.

Весь остаток дня меня не покидало липкое ощущение: этот дом, впустивший меня с такой пугающей лёгкостью, теперь исподволь, шаг за шагом, показывает мне ровно столько, сколько сам считает нужным. И за его стенами кто-то пристально следит за каждым моим вздохом.

Глава 3

Утро пришло слишком быстро. Солнце лилось в окно спальни таким беспощадно весёлым, ярким потоком, будто ночи со скрипящими ступенями и леденящими вздохами старого дерева попросту никогда не существовало. Дом притворялся самым обычным старым особняком.

Я поняла, что сойду с ума в этих стенах, если не увижу людей. Мне нужны были живые, обычные, говорящие люди. И город с готовностью подарил мне их.

Кафе на площади называлось «Ворон и клевер». Внутри потрясающе пахло свежей выпечкой, горьковатой корицей и хорошим, дорогим кофе. Хозяйка — невысокая женщина лет пятидесяти с невероятно добрыми, теплыми морщинками у глаз по имени Мэйбл — всплеснула руками, стоило мне только робко назвать свое имя.

— Так ты внучка Элеанор! — воскликнула она, и её голос дрогнул от какого-то странного коктейля из радости и затаенного испуга. — Боже мой, детка, да ты на неё похожа, вот прямо в глазах этот огонек! Заходи, что ж ты на пороге стоишь.

Она усадила меня за лучший столик у окна, принесла огромную чашку капучино с идеальной молочной пенкой и кусок домашнего яблочного пирога. Я впервые за эти дни почувствовала, как мои напряженные плечи расслабляются.

— Вы знали мою бабушку? — спросила я, грея вечно холодные ладони о теплую чашку.

Что-то неуловимо изменилось в лице Мэйбл. На мгновение её взгляд метнулся куда-то в сторону площади, мимолетная серая тень пробежала по губам, но она тут же натянула привычную, слишком приторную улыбку.

— Немного, — сказала она чересчур быстро, увиливая от ответа. — Она держалась особняком. Но добрая была женщина. А ты… ты надолго к нам?

— Пока не знаю. Нужно решить, что делать с домом на Улице Ворона.

— Ну так решай не спеша, — Мэйбл накрыла мою ладонь своей теплой, сухой рукой. — Дом никуда не убежит — стоял сто лет, постоит ещё. У нас тут, знаешь ли, все свои. Мы поможем.

Я улыбнулась, хотя внутри снова что-то болезненно сжалось. Эта фраза про «всех своих» начинала звучать все менее уютно. Слишком сладко. Слишком настойчиво.

Я не успела сделать очередной глоток кофе — над входной дверью резко, оглушительно звякнул медный колокольчик. Я обернулась вместе с половиной посетителей кафе, привлеченная внезапной, мертвой тишиной, которая мгновенно рухнула на помещение. Секунду назад люди смеялись и звенели ложками, а теперь — замолчали все до единого.

Он не просто вошел — он возник в дверном проёме, словно соткался из самого воздуха и уличных теней.

Высокий, в тяжелом тёмном пальто, которое выглядело абсолютно безумным и неуместным в этой июльской душной жаре. Волосы цвета вороного крыла были слегка растрепаны, падая на лоб. Но его лицо… Лицо было настолько правильным, симметричным и точеным, что на секунду мне показалось, будто я смотрю на старинную мраморную статую, ожившую по чьей-то злой воле. Кожа была неестественно, пугающе бледной — полупрозрачной, словно он никогда в жизни не видел солнечного света. Острые скулы, жесткая линия губ. От него веяло тонким, едва уловимым запахом приближающейся грозы, озона и старой, дорогой бумаги.

Он не смотрел ни на кого в кафе. Четверть секунды — и его глаза сфокусировались. Прямо на мне.

Это были не просто темные глаза. В них полностью отсутствовало дно — два колодца абсолютной, всепоглощающей тьмы. В ту же секунду по моей спине сверху вниз ударил такой сильный, пронизывающий холод, что я физически задохнулась, а пальцы судорожно вцепились в теплую чашку кофе, ища в ней защиту. Окружающий мир перестал существовать. Был только этот ледяной, гипнотический взгляд, который, казалось, прошивал меня насквозь, выворачивая душу. Мое сердце сделало дикий удар и замерло где-то в горле. Время остановилось.

Он смотрел на меня так, словно знал обо мне всё — каждый мой секрет, каждый страх, каждую каплю крови в моих венах. Это был взгляд хищника, нашедшего свою самую ценную, долгожданную добычу.

Он ушёл так же внезапно, как появился. Просто резко развернулся и шагнул обратно на улицу, растворившись в солнечном свете площади, не сказав ни единого слова.

Воздух в кафе будто снова стал пригодным для дыхания. Мэйбл за моей спиной издала тяжелый, судорожный звук — тихий, придушенный вздох огромного облегчения. Её руки, забиравшие мою тарелку, заметно дрожали. Пирог я доела едва наполовину.

— Кто это был? — спросила я, чувствуя, как мелко дрожат мои собственные колени под столом, а кожа на предплечьях горит от мурашек.

— Никто, детка, — ответила Мэйбл слишком быстро, слишком бодро, преувеличенно громко гремя посудой. Она упорно избегала моего взгляда, суетливо вытирая идеально чистый стол. — Просто местный. Держится особняком, как и твоя покойная бабушка. Не обращай внимания. У него… дурная слава. Его зовут Кейн. Но лучше забудь это имя, Нора. Держись от него как можно дальше, если тебе дорога жизнь.

Она ушла на кухню, а я осталась сидеть, глядя на залитую солнцем площадь сквозь стекло. Его имя вибрировало у меня в голове, как натянутая струна. *Кейн.*

Весь остаток дня город улыбался мне так же приторно и тепло, как утром. Но я больше не могла отделаться от липкого, царапающего страха: за этой солнечной, приветливой поверхностью идеальный Рэйвенсхолм прячет чудовищную правду. И Кейн — её центр.

Глава 4

Рэйвенсхолмский колледж оказался маленьким, но на удивление живым и пугающе атмосферным местом. Три массивных старинных корпуса из темно-красного кирпича были буквально задушены вездесущим плющом — казалось, в этом городе зелень росла вообще на всём, что стояло неподвижно дольше пары дней. За главным зданием раскинулось идеально подстриженное футбольное поле, а справа высилась библиотека с огромными стрельчатыми окнами в готическом стиле. Я влюбилась в них ещё до того, как переступила порог, хотя от их темных стекол веяло странным уединением.

Я подала документы на перевод спонтанно, на следующий же день после той лихорадочной встречи с Кейном в кафе. Отчасти потому, что учиться где-то было нужно в любом случае, но если быть до конца честной с этой страницей дневника — мысль остаться в пустом особняке один на один с гудящим в гробовой тишине холодильником, полынью над дверью и собственными мыслями пугала меня куда больше, чем необходимость снова сесть за парту в незнакомом месте. Мне отчаянно нужен был шум нормальной жизни.

Меня зачислили за два дня. Секретарь в приемной комиссии, благодушно улыбаясь, подмигнула мне: «У нас тут маленький конкурс, детка, не переживай. Мы всегда рады новой крови». От этой фразы у меня потеплели ладони, но внутренний голос испуганно затих. И вот, в понедельник утром я уже стояла посреди главного коридора первого корпуса, растерянно сжимая в руках лист с расписанием. Я чувствовала себя абсолютно потерянной.

— Ты явно новенькая, — раздался за моей спиной голос, тёплый, громкий и до неприличия уверенный. — У новеньких в нашем колледже всегда такое выражение лица, будто расписание лекций написано на древнегреческом, а за углом их ждет минотавр.

Я резко обернулась. Передо мной стояла девушка примерно моего возраста. Целая копна огненно-рыжих кудрей была собрана в неряшливый, но стильный узел на макушке, а на её лице сияла настолько широкая и заразительная улыбка, что я невольно улыбнулась в ответ, хотя пять секунд назад была уверена, что радоваться сегодня больше не способна.

— Хейли, — представилась она, бесцеремонно протягивая мне руку, перепачканную в следах от черного маркера. — Второй курс, специальность «как профессионально избегать написания курсовой до самой последней ночи». А ты у нас кто?

— Нора, — ответила я, пожимая её теплую ладонь. — Литература. Кажется.

— Кажется? — Хейли заливисто расхохоталась, отчего её рыжие кудри забавно качнулись. — Мне уже определенно нравится твой подход к жизни, Нора! Пойдём, я покажу тебе, где тут что находится, пока ты не начала плакать прямо посреди этого унылого коридора — поверь, я видела такие лица, это зрелище не для слабонервных.

Так началась моя первая настоящая дружба в Рэйвенсхолме — стремительная, лёгкая, яркая, ничем не обусловленная, кроме случайного совпадения наших маршрутов и общего чувства юмора. За обедом в шумном студенческом кафетерии, где пахло пиццей и дешевым пластиком, Хейли без умолку болтала и параллельно познакомила меня ещё с двумя людьми из своей компании. Оливией — тихой, бледной девушкой с художественного факультета, которая вечно носила за ухом карандаш и была слегка испачкана синей краской, и Джейсом.

Джейс был высоким, широкоплечим парнем с мягкой, обезоруживающей улыбкой. От него веяло тем сортом природного мужского обаяния, которое не требует абсолютно никаких усилий, потому что органично приросло к человеку с самого рождения. Стоило ему посмотреть на меня своими теплыми янтарными глазами, как внутри меня впервые за долгое время разлилось приятное, безопасное тепло.

— Так ты, значит, та самая загадочная девушка, которая поселилась в особняке на Вороньей улице? — спросил Джейс, когда разговор за столом случайно свернул на тему моего внезапного наследства. Он чуть наклонился вперед, с любопытством разглядывая меня.

Я мгновенно напряглась — эта защитная привычка выработалась у меня буквально за неделю жизни в этом странном городе. В памяти сразу всплыли ледяной взгляд Кейна и связки сухой травы.

— В том самом, — тихо ответила я, опустив глаза в тарелку.

Джейс негромко присвистнул, но в его взгляде не было испуга, скорее здоровый мальчишеский интерес, каким обычно парни реагируют на городские страшилки.

— Мой старший брат клялся, что видел там странный свет по ночам года три назад, — с улыбкой сказал он, крутя в руках банку с газировкой. — Хотя мой отец говорит, что дом просто электрифицировали давным-давно, а когда хозяйка умерла, никто из муниципалитета так и не удосужился отключить проводку. Скукота, если честно. Обычная бюрократия, обернутая в мистику.

— Да, скукота, — эхом повторила я, заставив себя выдать легкий смешок.

Но в этот момент я думала о свежем запахе полыни над дверью, о работающем без перебоев холодильнике в пустом столетнем доме и о мужчине в тёмном пальто. И, конечно же, я ничего не сказала своим новым друзьям.