Read the book: «Все мои неправильные жизни»

Все мои неправильные жизни

ВСЕ МОИ

НЕПРАВИЛЬНЫЕ ЖИЗНИ

Алексей Корнелюк

Глава 1. Удалить паузу

Мужчина на экране забыл, что хотел сказать, и умер через три года. Илья знал только вторую часть. Первую он видел уже шестой раз подряд: белая рубашка плохо сходится на животе, гранёная рюмка в руке, жена в синем платье ждёт тоста, родственники заранее улыбаются. Кто-то подсказывает: «Ну, за Людочку». Мужчина кивает, словно ему вернули пароль от собственной жизни, поднимает рюмку и всё равно молчит.

Одиннадцать секунд — это много. За одиннадцать секунд человек успевает понять, что любит не так красиво, как собирался, заметить, что родня уже смотрит с жалостью, и пожалеть, что вообще встал. Потом мужчина ставит рюмку на стол, подходит к жене и обнимает её. Никакого тоста. Людмила смеётся и плачет одновременно. Камера дёргается, снимает потолок с люстрой, где три лампочки разного цвета, и возвращается к столу.

— Вот это уберите, — сказала Людмила.

— Объятие?

— До него. Где он стоит.

— Там одиннадцать секунд.

— Я знаю.

— Можно оставить три. Будет естественнее.

— Уберите совсем.

Илья поставил курсор в начало паузы. На мониторе покойный замер с рюмкой. У него было красное лицо, мокрый лоб и выражение человека, которого загнали в угол собственные чувства.

— Почему?

— Потому что он там выглядит глупо.

— Он там выглядит живым.

— Он на всех кассетах живой. Для этого я их и принесла.

Она принесла двадцать три кассеты: свадьба, первый день рождения дочери, Крым, Новый год, шашлыки, юбилей, какая-то дача, которую давно продали. На коробках годы были написаны разными ручками. Людмила хотела фильм к годовщине смерти мужа. Чтобы дети посмотрели, чтобы внуки знали, чтобы всё было не зря. Люди часто говорили «чтобы всё было не зря», когда приносили Илье прошлое. Будто цветокоррекция и музыка могли оформить акт выполненных работ на человеческую жизнь.

Илья выделил одиннадцать секунд и нажал Delete. Мужчина перестал забывать слова. Теперь поднял рюмку, моргнул и сразу обнял жену. Получилось красиво: не растерянный муж, а человек, который сознательно отказался от тоста, потому что объятие важнее слов.

— Вот, — сказала Людмила. — Теперь хорошо.

— Хорошо.

Илья занимался оцифровкой двенадцать лет и давно научился угадывать клиента по тому, какую кассету тот кладёт сверху. Если сверху свадьба — человек обычно хотел вернуть время, когда все были моложе и ещё разговаривали. Если детский утренник — чаще приходили после смерти родителей: на заднем плане обязательно сидела бабушка, которую никто тогда не снимал специально. Если похороны — кассеты приносили в случайном порядке, потому что у горя плохая архивная дисциплина.

Больше всего Илья любил момент до первого просмотра. Коробка ещё ничего не объясняла. В ней мог быть любой человек: хороший, мерзкий, пьяный, нежный. После монтажа вариантов становилось меньше. Клиент выбирал, что оставить, Илья делал переходы, музыка закрывала шероховатости, и жизнь постепенно приобретала сюжет. Он считал это услугой, пока не начал замечать, как часто люди благодарят не за качество изображения, а за то, что неприятный родственник теперь выглядит терпимее.

Студия называлась «Второй кадр». Название придумала Анна пятнадцать лет назад, когда они ещё были женаты и думали, что в хороших названиях есть надежда. Илья сказал, что надежда плохо ищется в интернете. Они спорили весь вечер, потом занимались любовью на полу будущей студии, потому что мебели ещё не было. Через восемь лет развелись. Название осталось.

Полуподвальное помещение находилось под магазином ортопедических стелек, суши и займами до зарплаты. Окно выходило в бетонный колодец, где сотрудники соседних контор курили, голуби мокли, а велосипед без переднего колеса медленно превращался в недвижимость. Внутри стояли три видеомагнитофона, старый телевизор Sony, два компьютера, стойка с дисками и кофеварка, которая звучала так, будто каждый стакан давался ей против медицинских рекомендаций.

Людмила нашла в телефоне песню для финала. Пока она ругалась на рекламу и искала нужный куплет, Илья посмотрел на часы. 16:37. В 17:30 начинался школьный показ Матвея. В 16:45 надо было выйти. В 16:50 ещё можно. В 17:00 — такси и молитва дорожной обстановке.

До сообщения Матвея Людмила успела рассказать ещё две истории о муже. О том, как он однажды поехал за хлебом и вернулся через три часа с телевизором, потому что магазин бытовой техники был «по пути». О том, как на двадцатилетие свадьбы забыл ресторан, зато всю ночь искал старую фотографию, где они оба худые и злые. В каждом рассказе покойный получался хуже и живее того человека, которого Илья собирал на таймлайне. Из фильма постепенно исчезали опоздания, пьяные паузы и нелепость. Оставался надёжный муж, хороший отец, смешной дед. Илья прекрасно знал эту технологию: люди платили ему не только за сохранение памяти, но и за посмертную редактуру характера.

— Он хороший был, — сказала Людмила, когда на экране муж уронил тарелку с шашлыком.

— Я вижу.

— Не по фильмам. Вообще.

— Понял.

— А вы всё хотите сделать его приличным.

Илья посмотрел на неё. Это была несправедливая претензия: именно она просила убрать паузу. Но спорить не стал. В монтажной работе люди часто одновременно просят вырезать человека и сохранить его настоящим. Противоречие оплачивается отдельно только в очень хороших студиях.

Телефон завибрировал. Матвей прислал фотографию сцены и кривого плаката: «ШКОЛЬНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ КОРОТКОГО МЕТРА». Под фотографией стояло: «Ты будешь?» Илья прочитал и не ответил. Он собирался через минуту, когда определится. Когда Людмила найдёт песню. Когда экспортируется кусок. Когда в мире образуется маленький чистый коридор, по которому можно пройти и никого не подвести. Такие коридоры появлялись редко. В основном на похоронах и в отредактированных фильмах. В 16:49 вошла Кира с двумя кофе и пакетом проводов. Она работала у Ильи третий год и считала, что стучат только люди, которым нечем заняться.

— Один без сахара, второй тоже без сахара, но я написала «с сахаром», чтобы ты почувствовал заботу.

— Спасибо.

— Ты не собирался куда-то?

— Собирался.

— Матвей?

Илья кивнул. Кира посмотрела на Людмилу, на коробки, на таймлайн.

— Тогда почему сидишь?

— Сейчас закончу фрагмент.

— Ты его ночью закончишь.

— Я обещал сегодня показать черновик.

Людмила сразу сказала, что они договаривались на сегодня. Кира предложила оставить проект ей. Людмила посмотрела на неё с той вежливой осторожностью, с какой люди относятся к молодым специалистам, когда доверяют им мёртвых родственников. Илья почувствовал знакомое давление: с одной стороны сын, с другой клиент, и оба имеют основания считать, что он обещал именно им.

Матвей написал: «Начало перенесли на 17:20». Илья ответил: «Вижу. Постараюсь». Слово «постараюсь» было удобным. В нём помещались обещание, оправдание и будущая обида человека, которого несправедливо судят за обстоятельства. Матвей не ответил.

Анна позвонила в 17:03. Илья сбросил и написал: «Работаю. Что-то срочное?» Ответ пришёл сразу: «Ты едешь?» Он набрал «Да», но не отправил. Потом написал: «Пытаюсь выехать». «Не пытайся. Либо выезжай, либо скажи, что тебя не будет». Он заблокировал телефон. В 17:11 Кира без спроса посмотрела на экран такси.

— Машина восемь минут. Заказать?

— Я сам.

— Ты не заказал.

— Сейчас.

— Ты уже сейчас.

— Кира, не надо.

Она отступила. Илья заказал. Белая Kia, водитель Артур, рейтинг 4,78. Через семь минут. Людмила попросила досмотреть Крым: «Там минут двадцать». Илья мог встать, надеть куртку, оставить клиентку Кире и уйти. Мир не рухнул бы. Именно это всегда было сложнее всего понять до того, как он не уходил.

— Давайте быстро, — сказал он.

На экране муж Людмилы спорил с ней из-за ключей. Потом обезьяна мочилась ему на рубашку. Людмила смеялась и попросила обезьяну оставить. Водитель написал «ожидаю». Илья видел уведомление. Не вставал. Через несколько минут поездка отменилась. В 17:24 позвонила Анна.

— Фильм Матвея закончился.

— Я еду.

— Нет.

— Что нет?

— Ты не едешь. Ты всё ещё на работе.

— Сейчас вызову машину.

— Он ушёл с Павлом за пиццей.

Имя Павла вошло тонко, почти без боли. Потом стало неприятнее.

— Передай, что я позвоню вечером.

— Сам передай.

Анна отключилась. Людмила спросила, не из-за неё ли всё это. Илья сказал: «Нет, всё нормально». Эта фраза не описывала состояние дел. Ею накрывали сверху, чтобы не пахло. Людмила закрыла сумку.

— Давайте завтра. И паузы всё-таки уберите. Все, где он молчит и не знает, что сказать.

После её ухода Кира молча работала. Илья смотрел на замершего мужчину с рюмкой и злился на всех: на Анну, на Павла, на Артура с рейтингом 4,78, на клиентку, на Киру, которая была права и имела наглость этим не пользоваться. Хуже всего было то, что он ничего особенного не сделал. Не ударил ребёнка, не исчез на десять лет, не сказал «мне плевать». Просто немного задержался. Немного не ответил. Немного не вышел. Несколько маленьких «немного» собрались и сделали из него человека, которого не было в зале. Кира ушла около девяти. Перед дверью сказала:

— Попроси у Матвея фильм.

— Сам разберусь.

— Конечно.

Илья набрал сына. Тот не ответил. Он написал «Прости. Не успел», стёр, написал про клиентку и отменившееся такси, тоже стёр. В итоге отправил: «Как прошёл показ?» Сообщение прочиталось. Ответа не было.

Он открыл проект Людмилы и вернулся к юбилею. Мужчина снова поднял рюмку. Одиннадцать секунд. На четвёртой сглотнул, на шестой отвёл глаза, на восьмой Людмила перестала улыбаться, на десятой он поставил рюмку. На одиннадцатой обнял жену.

Илья отмотал и посмотрел ещё раз. Потом ещё. На третий раз ему показалось, что мужчина, возможно, ничего не забыл. Может, понял, что все слова звучат дёшево. Может, испугался. Это Илья понимал. Он оставил паузу до завтра.

К этому времени студия давно опустела, но чужие семьи продолжали смотреть на Илью с полок. На одной коробке было написано «Не стирать — папа живой», хотя папа, судя по заказу, умер девять лет назад. На другой — «Ваня, 2 года», а Ване сейчас было сорок. Илья иногда думал, что носители стареют честнее людей: пластик желтеет, наклейки отслаиваются, лента растягивается. Человеческая память умеет выглядеть новой и при этом хранить уже отредактированную версию.

Он открыл школьную фотографию ещё раз и увеличил Матвея. Сын стоял с дипломом, смотрел не в объектив, а чуть в сторону. Илья попытался вспомнить, куда именно: на Анну? На Павла? На Вику? Нельзя было узнать. Отсутствие ответа раздражало. Он привык к видео именно потому, что оно даёт несколько секунд до и после фотографии. Контекст. Теперь контекст собственной жизни отсутствовал, потому что его самого не было в зале.

Илья вдруг понял, что хочет не просто узнать, как прошёл вечер. Хочет материал, в котором можно найти точку, где ещё было возможно успеть. В 16:49? В 17:03? В момент отмены такси? Если найти точку, вина становится технической ошибкой. Можно сказать: вот здесь надо было выйти. Это легче, чем признать, что он много раз выбирал остаться. Видеомагнитофон под столом щёлкнул сам.

Илья вздрогнул. В аппарате стояла старая техническая кассета с белой наклейкой «ТЕСТ». Её использовали для проверки головок: цветные полосы, кусок ток-шоу, несколько минут пустоты. Зелёный треугольник воспроизведения загорелся без его руки.

Телевизор зашипел. По экрану пробежала белая полоса. Потом появился школьный зал. Илья замер.

Камера стояла сбоку, чуть выше последнего ряда. Видны были сцена, головы зрителей, край занавеса. На сцене шёл фильм Матвея. В последнем ряду сидел мужчина в тёмной куртке и серой рубашке. Илья посмотрел на свою куртку у двери. Потом снова на экран. Мужчина повернул голову. Это был он. Не похожий. Не приблизительно. Он. На записи Илья сидел в школьном зале и смотрел фильм сына. Тот Илья всё-таки приехал. Когда свет включился, Матвей спустился со сцены, увидел его и подошёл.

— Ты давно здесь?

— Достаточно.

Изображение зашипело. Илья приблизился к телевизору, почти касаясь стекла лбом. В настоящем дне этого разговора не было.

Глава 2. Последний ряд

Утро после первой записи не наступило по-настоящему. Илья вышел из студии под утро, доехал домой, лёг и почти сразу встал. Спать мешало не чудо, а практический вопрос: если на кассете он был в школе, где в это время находился настоящий он? Ответ казался очевидным — в студии рядом с Людмилой. Но мозг упрямо искал другой: вдруг запись не про альтернативу, а про то, чего он не помнит? Вдруг всё-таки приехал и забыл? Через пять минут Илья сам рассмеялся. Можно забыть звонок, разговор, даже кусок вечера. Нельзя забыть поездку в школу, когда бывшая жена полдня пишет, что тебя там нет.

Он проверил банковское приложение: никаких оплат такси после отменённого Артура. Камеры у входа в студию: не выходил. Геолокацию телефона: подвал. Рациональность выстроила алиби настоящему Илье настолько крепко, что альтернативный стал ещё реальнее. Запись не могла быть воспоминанием. Она была чем-то другим.

Илья смотрел на себя в школьном зале и ждал, когда изображение развалится. Оно не разваливалось. Матвей стоял перед человеком на экране, засунув руки в карманы, и ещё не решил, разрешено ли ему обрадоваться. В тринадцать дети уже знают: если слишком быстро обрадоваться взрослому, взрослый может решить, что всё прощено.

— Ты давно здесь?

— Достаточно.

— Понравилось?

— Не всё понял.

— Там всё понятно.

— Значит, я тупой.

— Я этого не говорил.

— Но подумал.

Матвей едва улыбнулся. Илья заметил. Он семь лет изучал редкие признаки того, что сын ещё не окончательно оформил его в архив.

На записи они пошли к выходу. Камера плавно двинулась следом. Это было ещё одной невозможностью: в школьном зале никто не снимал их с рельсов и крана. Родительская камера всегда выбирает одного ребёнка и превращает остальных в декорации. Здесь же неизвестный оператор держал в кадре мужчину из последнего ряда. У двери Матвей сказал:

— Мы с Павлом за пиццей.

— Я знаю.

— Мама сказала?

— Мама много чего говорит.

— Она не врёт.

— Я тоже иногда.

— Сейчас врёшь?

— Сейчас пытаюсь не начать.

Ещё один хороший ответ. Именно такие обычно приходили Илье через три часа после разговора, когда все уже ушли. Матвей спросил:

— Можешь с нами.

Илья придвинулся к телевизору. В первый раз он не расслышал эту фразу. Второй Илья посмотрел на выход, где Павел держал куртку Матвея, и ответил:

— Не сегодня. У меня работа.

Матвей перестал улыбаться.

— Конечно.

Илья откинулся. Вот ты и попался. Двойник не был идеальным. Он просто успел на фильм и всё равно ушёл раньше пиццы. Чуть менее отсутствующий отец, не святой.

Камера приблизилась к лицу второго Ильи. Он смотрел вслед сыну, потом повернулся к объективу. Илья замер. Взгляд остановился точно на нём — не на операторе, не случайно. Двойник смотрел по эту сторону стекла так, как Илья каждый день смотрел на чужие семейные записи: что оставить, что вырезать.

Илья нажал паузу. Изображение не остановилось. Нажал Stop на аппарате. Лента продолжила идти. Он выдернул вилку телевизора. Экран погас.

В комнате стало тихо. Компьютер шумел вентиляторами, в трубе над потолком текла вода, кто-то этажом выше принимал душ и не подозревал, что в подвале мужчина выключил другую версию собственной жизни.

Через минуту Илья включил телевизор обратно. На экране были цветные полосы. Потом старая передача: женщина в блестящей кофте обвиняла мужа в том, что он двадцать лет говорил, будто работает дальнобойщиком, хотя на самом деле был сторожем.

— Ты говорил, что в рейсе!

— Я был на объекте!

— На каком?

— На стратегическом!

Школьной записи не было. Перед тем как менять аппарат, Илья проверил школьный сайт. Там уже появились фотографии с фестиваля. Матвей стоял на сцене с дипломом, рядом Вика, в нижнем углу кадра Павел держал куртку сына. Фигура была размыта, и Илья увеличил фотографию. Чем больше увеличивал, тем хуже становилось качество, но Павел всё равно оставался там. Илья поймал себя на желании обрезать снимок. Просто убрать угол. Не человека — композицию.

Закрыл фотографию. Через минуту открыл снова. Павел не стал хуже от увеличения и не исчез после закрытия вкладки. Илья вдруг понял, насколько монтаж приучил его к ощущению, что любой лишний элемент можно устранить, если он мешает главному кадру. Проблема была в том, что в жизни Павел не считал себя лишним элементом. Анна, судя по всему, тоже.

Он вытащил кассету, вставил во второй аппарат. Полосы. Ток-шоу. Пустота. Вернул в первый — школа возникла снова. Подключил захват к компьютеру и попытался оцифровать. На телевизоре Илья сидел в последнем ряду, в файле женщина продолжала ругаться со сторожем. В 00:26 Илья позвонил Кире.

— Если горит, вызывай пожарных.

— Не горит.

— Тогда утро.

— Один аппарат показывает одно, компьютер пишет другое.

— Источник?

— Кассета.

— Какая?

— Тестовая.

— Там полосы и ток-шоу.

— Я знаю.

— Что показывает аппарат?

Илья помолчал.

— Семейную запись.

— Чью?

— Не знаю.

— Тогда откуда она у тебя?

— В аппарате была.

Кира тяжело выдохнула.

— Ты хочешь, чтобы я приехала?

— Нет.

— Хорошо. Потому что я не приеду. Проверь коммутацию, буфер, драйвер и факт того, что ты не спал.

— А если на другом видеомагнитофоне записи нет?

— Значит, дело в первом.

— Какое?

— Сломанное.

Он отключился и снова поставил кассету на начало. Запись начиналась раньше: улица перед школой, мокрый асфальт, белая Kia. Второй Илья вышел из машины и почти побежал к входу. Та же серая рубашка, та же куртка. На правом плече мокрое пятно. В настоящем дне пятна не было, потому что Илья так и не вышел на улицу. В школе Анна встретила двойника у дверей зала.

— Ты всё-таки приехал.

— Где Матвей?

— За сценой. Следующий фильм.

— Успел.

— Пока да.

Она посмотрела на мокрую куртку.

— На улице вода, — сказал второй Илья.

— Обычно ты называешь её причиной не приезжать.

— Сегодня она проиграла.

Анна едва улыбнулась. Илья поставил паузу. На этот раз сработало.

— Пошёл ты, — сказал он своему двойнику.

Тот замер с почти тёплой улыбкой. Через секунду Илья продолжил. Павел сидел в четвёртом ряду. Когда увидел Илью, встал. Они пожали руки. Павел оказался обычным мужчиной: редкие волосы на макушке, мятый воротник, небольшой живот. Не враг. Это было неудобно.

Илья сел в последний ряд. Не из скромности — не хотел находиться рядом с Анной и Павлом. Даже лучшая версия выбрала место, откуда проще уйти.

Начался фильм Матвея. Назывался «Двенадцать окон». Камера медленно снимала фасад девятиэтажки. В окнах люди делали маленькие вещи: женщина поливала цветы, мальчик танцевал, старик сидел у телевизора, мужчина складывал вещи в сумку. За кадром разные голоса отвечали на вопрос: «Что вы обычно не успеваете?»

— Спать.

— Домашку до мамы.

— Позвонить брату. Мы сорок лет не разговариваем, поэтому времени пока хватает.

Кто-то смеялся. В пустом окне мигал свет. Голос Матвея спросил:

— А если не успел один раз, это уже считается?

На кассете никто не ответил. Илья смотрел и чувствовал, как внутри что-то медленно становится на место. Сын снял фильм о людях, которые не успевают. Отец пропустил показ, потому что помогал женщине вырезать одиннадцать секунд чужого молчания. Нормальный человек назвал бы это символом. Илья назвал издевательством.

Позже он нашёл фильм в соцсетях школы. Там после вопроса Матвея был ответ. Голос Анны говорил: «Смотря что именно». На кассете — тишина. Даже фильм сына существовал в двух версиях.

Домой Илья приехал ближе к трём. Тестовую кассету положил на кухонный стол, перевернул наклейкой вниз и лёг на диван. Перед сном думал, чего боится сильнее: что запись снова появится или что не появится никогда. Второй вариант оказался хуже.

Около шести утра он услышал короткий пластиковый щелчок. Так кассета вставала на место в видеомагнитофоне. Илья открыл глаза. На кухне никого. Кассета лежала на столе, но наклейкой вверх, хотя он точно переворачивал. Рядом со словом «ТЕСТ» появилась маленькая чёрная цифра: 2.