Read the book: «Циклоны»
Глава 1 Звонок (Часть1)
Телефон зазвонил в три часа. Степан открыл глаза, не сразу осознавая реальность. За панорамными окнами пентхауса мерцала ночная Москва – холодная, равнодушная, его Москва. Он никогда не выключал телефон. В его мире миллионные сделки могли сорваться из-за пятиминутной неготовности к разговору.
– Григорий Павлович? – хрипло спросил он, увидев имя своего помощника на экране.
– Степан Андреевич... – голос Григория дрожал. – Простите. Мне только что позвонили из Видного, из офиса Михаила Андреевича. Охранник обходил этажи около полуночи, увидел свет в кабинете... Ваш брат... Михаил... Его больше нет.
Время остановилось. В ушах зашумело, словно он нырнул глубоко под воду. Откуда-то из глубин памяти всплыло: солнечный день, пыльная дорога, велосипед с облезлой краской. Мишка, шестилетний карапуз, учится кататься, а он, двенадцатилетний, бежит рядом, придерживая руль.
«Не бойся, я держу тебя! Держу!»
– Степан Андреевич? Вы слышите меня?
Он моргнул. Ночная Москва все так же безразлично мерцала за окном.
– Как это произошло? – собственный голос показался чужим.
– Таблетки. Он остался в кабинете один, отпустил водителя в восемь вечера. Врачи констатировали ещё до того, как решились кому-то звонить. Простите, что не сразу, – охранник звонил начальнику смены, тот директору филиала, а до меня дошло только в половине третьего. Я не мог заставить себя набрать ваш номер.
Степан сжал телефон так, что побелели костяшки пальцев. Перед глазами встала их последняя встреча – три недели назад. Миша, бледный, осунувшийся, почти кричал.
…
– Ты хоть представляешь, что стало с Карповым? – Миша стоял посреди роскошного кабинета брата, сжимая в руках папку с документами. – Четвёртый год в инвалидной коляске, Стёпа. Позвоночник. Его жена возит его в поликлинику на такси, потому что машину продали на второй месяц.
– Не драматизируй. Карпов сам виноват – нужно было соглашаться на мои условия, – Степан даже не поднял глаз от ноутбука.
– Условия? – Миша швырнул папку на стол. – Ты называешь это условиями? Подделанные протоколы, купленный судья, налоговая по звонку. А когда он всё равно не подписал, ты сказал: «Объясните ему». Человек одиннадцать лет строил своё дело...
– И прогорел. Так бывает.
– Нет, Стёпа. Не бывает. Это мы его уничтожили. Методично, хладнокровно.
Степан наконец поднял взгляд.
– Мы?
– Мы. – Миша не отвёл глаз. – Кто это писал? – Он положил ладонь на верхнюю папку. – Я. Схему по Карпову – я. Уступку требований – я. Нижний – тоже я, от первой строчки до последней. Здесь моя подпись на каждом третьем листе. Я не пришёл рассказывать тебе, какой ты. Я пришёл сказать, что больше не могу быть тем, кем ты меня сделал.
– Не мог? Ты семь лет не мог.
– Не мог, – согласился Миша тихо. – Я говорил себе, что если уйду, ты возьмёшь кого-нибудь, кто не будет тормозить. Что я тебя сдерживаю. – Он усмехнулся так, что Степану стало неуютно. – Знаешь, сколько людей я разорил, пока тебя сдерживал?
Степан молчал. Его лицо было каменное, но правый уголок губы приподнялся, выражая абсолютное пренебрежение к словам брата. В этом лице читалась едва уловимая гордость – тем, как эффективно он научился справляться с «тараканами», которые называют себя бизнесменами.
– Карпов – это не худшее, – Михаил достал ещё одну папку. – Краснов. Помнишь Краснова?
– Пекарня на Мастеров. Помню. Я его не трогал.
– Ты его не трогал, – кивнул Миша. – Ты просто забрал у него дело, которое он строил одиннадцать лет, и оставил кредит за печи на нём. Через два месяца у него не выдержало сердце. Тридцать девять лет, Стёпа. Дочери было девять. Всё чисто, по документам ты вообще ни при чём – потому что документы делал я.
– Я тебя юристом взял, а не следователем, – процедил Степан.
– Именно! Я твой чёртов юрист! Я своими руками писал бумаги, после которых людей выносили из их же кабинетов. Крови на них нет, только подписи. От этого не легче. – Миша схватился за голову. – Волгоградский завод, Пермь, Ростов... . Десятки сломанных судеб.
– Это называется зачистка рынка, – Степан небрежно смахнул папку со стола. – Ты юрист, ты должен понимать: когда на кону такие деньги...
– Деньги? – Миша нехорошо рассмеялся. – Ты это скажешь дочери Краснова? Или Карпову, когда его будут пересаживать с коляски на кровать?
– А ты думал, империи строятся на благотворительности? – Степан подошёл к бару, налил виски. – Каждый в этом бизнесе знает правила игры. Не хочешь играть – не входи.
– Правила? – Миша подошёл к брату. – Помнишь, что с тобой было, когда доложили про Карпова? Ты неделю не спал, ходил по кабинету, дважды переспрашивал, точно ли он выживет. А теперь? Теперь ты подписываешь такие бумаги, не читая.
– Я научился принимать необходимые решения.
– Необходимые? – Миша достал последнюю папку. – Посмотри. Знаешь, что это? Список. Все, кто остался ни с чем из-за наших «необходимых решений». Сорок одна фамилия. Я считал сам, по своим же делам.
– Убери это, – в голосе Степана появились опасные нотки.
– Не уберу! Ты должен увидеть. Вот – Андрей Савельев, сорок три, двое детей, сейчас работает в такси. Виктор Зимикин, пятьдесят, любил рыбалку, продал дом в Кратове. Сергей Краснов, тридцать девять, две смены у печей, свой сорт хлеба...
– Я сказал – убери!
– За каждой строчкой человек, Стёпа! Живой человек, а не строчка в отчёте! У них были семьи, мечты, планы...
Степан резко повернулся к брату.
– Хватит! Ты думаешь, я всё это, – он обвёл рукой кабинет, – получил, играя по правилам? Строя из себя святошу? Это война, братишка. И я в ней побеждаю.
– Побеждаешь? А помнишь, как мы мечтали в детстве? Хотели помогать людям, строить что-то важное...
– Детские фантазии. Я построил империю! Я диктую правила! Моё имя знает вся Москва!
– Имя? – Миша подошёл вплотную. – Твоё имя шепчут с ужасом. За спиной тебя называют чудовищем. А меня – его рукой. И знаешь, что самое поганое? Это правда.
Он положил папку на стол, ровно, аккуратно, как всегда клал документы на подпись.
– Я не прошу тебя каяться, Стёпа. Я прошу вернуть, пока можно. Нижний ещё можно, документы не уничтожены, я проверил. Мне нужно успеть хоть что-то вернуть, понимаешь? Мне с этим жить.
– Заткнись! – Степан с силой толкнул брата к стене. – Ты ничего не понимаешь! Я создал всё это! Я! Своими руками! Нет такой цены, которую я не готов заплатить за успех!
Миша помолчал, глядя на брата так, будто видел его впервые.
– Это не всё, Стёпа. – Голос его стал тише, но каждое слово падало, как камень. – Я узнал про Всеволожск.
Степан застыл с бокалом в руке.
– О чём ты?
– О Мартынове. – Миша не отвёл взгляда. – Директор комбината, который отказался продавать долю. У меня есть человек в службе безопасности Всеволожского филиала, которому я доверяю много лет. Он рассказал, как всё было организовано. Заказ, Стёпа. Не банкротство, не суд, не «зачистка рынка» – человека убили, потому что он сказал тебе «нет».
– Ты не понимаешь, о чём говоришь, – голос Степана стал ледяным.
– Я всё понял, когда сопоставил даты. Мартынов погиб через одиннадцать дней после того, как отказал тебе. «Несчастный случай» на трассе. – Миша сделал шаг вперёд, но не ближе, чем позволяло уважение к брату. – Карпов, Краснов – это то, с чем я мог жить, обманывая себя. Но это... Это уже не разорённые судьбы. Это смерть, Стёпа. ТЫ УБИЛ ЧЕЛОВЕКА!
– Заткнись, – проговорил Степан очень тихо.
– Я не пришёл судить тебя за это и не пойду никуда, – сказал Миша, и в голосе не было ни капли угрозы, только усталость и мольба. – Я пришёл, потому что ты мой брат. Я прошу тебя – останови это сам, пока не поздно. Пока это не стало необратимым для нас обоих. Я знаю, ты можешь. Ты всегда мог больше, чем позволял себе.
– Ты ничего не знаешь, – повторил Степан, и стакан в его руке хрустнул.
– Знаю достаточно, чтобы бояться за тебя, – тихо ответил Миша. – Не за себя. За тебя.
Что-то в лице Степана сломалось. Не дрогнуло – именно сломалось, как трещина по стеклу.
Первый удар был почти инстинктивным. Второй – осознанным. Миша не сопротивлялся, только закрывал лицо руками.
– Я больше не тот наивный мальчишка! – кричал Степан, нанося удар за ударом. – Я научился побеждать! Я стал тем, кем хотел!
– Нет, Стёпа, – прошептал Миша разбитыми губами. – Ты стал тем, кого всегда презирал. И я вместе с тобой.
…
– Распорядитесь насчёт перевозки тела в Москву, – произнёс он механически. – И подготовьте документы по всем нашим... проектам с его участием. Все.
– Да, конечно... Мне очень жаль...
Степан нажал отбой. Подошёл к окну. Тридцать второй этаж. Весь город как на ладони. Его город, его правила, его победы.
Только почему-то впервые за много лет защемило в груди, и перед глазами снова возник пыльный проселок, велосипед с облезлой краской и детский счастливый смех: «Стёпка, смотри, я сам еду! Сам!»
Он прислонился лбом к холодному стеклу. В отражении увидел своё лицо – чужое, застывшее, с пустыми глазами.
За окном по подоконнику ударили первые крупные капли – тёплые, майские, тяжёлые.
Из включенного телевизора донёсся приглушённый голос ведущей ночных новостей:
«Циклон уже над столицей. Синоптики фиксируют резкое падение атмосферного давления. Ожидаются сильные ливни, гроза и шквалистый ветер до двадцати пяти метров в секунду. МЧС просит жителей города воздержаться от...»
Степан медленно повернулся к экрану. Метеокарта окрасилась тревожными красными пятнами. Где-то совсем близко глухо прогремел гром, словно небо вторило его внутренней пустоте.
«...основной удар придётся на ближайшие часы, – продолжала ведущая. – По предварительным данным, это сильнейший майский циклон за последние двадцать лет...»
Он выключил телевизор. В наступившей тишине было слышно только нарастающее шуршание дождя по стеклу да гулкие удары собственного сердца. Буря приближалась – и не только за окном.
Глава 2 Буря
Стакан был наполнен до самых краёв. Янтарная жидкость поймала блик настольной лампы и на мгновение засветилась тёплым золотом — единственное яркое пятно в сумраке комнаты. Степан смотрел на виски невидящим взглядом. Внутри была только пустота — холодная и бескрайняя, как зимнее небо.
Он залпом опрокинул стакан. Крепкий алкоголь обжёг горло, но Степан не почувствовал ни вкуса, ни аромата, ни даже привычного жжения. Налил ещё. И ещё раз. Виски не приносил ни облегчения, ни забвения — просто механическое действие, чтобы занять руки, чтобы не думать.
За окном било по стеклу. Циклон, обещанный ведущей полтора часа назад, уже перевалил через город: ливень шёл стеной, тёплый, майский, обильный, и в свете фонарей было видно, как ветер несёт по воздуху сорванные молодые листья — целыми пригоршнями, будто кто-то рвал деревья руками.
Степан резко встал, пошатнувшись. Ноги были ватными, но разум оставался мучительно ясным. Схватил куртку с вешалки у двери и натянул её на ночную пижаму. Нужно было выйти. Куда угодно. Прочь из этих стен.
В прихожей его встретил настороженный взгляд Игоря, начальника личной охраны.
— Степан Андреевич, вам нехорошо? Может, врача? — Игорь шагнул вперёд, заметив неестественную бледность шефа.
— Я выйду. Один, — голос Степана звучал хрипло.
— При всём уважении, в вашем состоянии... Я обязан...
— Ты обязан делать то, что я говорю, — Степан резко развернулся к охраннику. — Никакого сопровождения. Никакой слежки. Если узнаю, что хоть один из твоих людей пошёл за мной — уволю всех к чёртовой матери. И это будет лучший для вас вариант. Ясно?
— Но...
— Я спросил — ясно? — в глазах Степана мелькнуло что-то такое, от чего Игорь, повидавший всякое за время службы, невольно отступил.
— Да, Степан Андреевич.
Лифт шёл с тридцать второго вниз почти минуту, и всё это время Степан смотрел на своё отражение в зеркальной стенке: мокрые глаза, расстёгнутый воротник куртки, под ней — пижамная полоска. В холле за стойкой поднялся консьерж, немолодой, в форменной жилетке.
— Степан Андреевич, машину вызвать? На улице такое творится...
— Нет.
— Может, зонт хотя бы?
Степан не ответил. Стеклянные двери разъехались, и ливень принял его как своего.
Порыв ветра ударил в лицо, швырнул в глаза тугие тёплые капли. В этот момент неоновые вывески ближайших баров и круглосуточных магазинов погасли — все сразу, словно кто-то щёлкнул выключателем. Где-то на подстанции сработала защита, и квартал провалился в темноту. Только вспышки молний теперь освещали улицу, придавая происходящему почти апокалиптический вид.
Степан поднял воротник и замер на мгновение, вдруг осознав непривычную пустоту вокруг. Ни телохранителей по бокам, ни водителя у машины, ни вечно спешащих помощников с папками документов. Впервые за много лет он стоял один посреди ночной улицы, и это одиночество отдавало странной смесью свободы и беззащитности.
Ветер усиливался, выворачивая наизнанку молодую листву, залепляя ею решётки ливнёвок. Вода не успевала уходить, и улица превращалась в один сплошной поток. Гром грохотал уже без задержки, прямо над головой, и вспышки на секунды озаряли безлюдный город призрачным светом.
Он брёл наугад, засунув руки глубоко в карманы куртки, сгорбившись под порывами шквалистого ветра. Вода заливала лицо, промочила пижаму насквозь, затекала за воротник — он даже не подумал взять зонт. Город, который он привык видеть через тонированные стёкла представительского автомобиля, теперь предстал совсем другим — неприветливым, чужим, враждебным.
Мимо изредка проносились такси, разбрызгивая воду из луж. Их габаритные огни расплывались в водяной взвеси, создавая причудливые ореолы в темноте. Часы на фасаде банка показывали половину пятого — время, когда даже Москва почти замирает, оставляя улицы во власти дождя и ветра.
В кармане завибрировал телефон. Игорь, конечно. Ему было приказано не искать — и он, конечно, искал.
Степан достал смартфон и, не глядя, швырнул в урну у входа в подземный переход. Ему казалось, что он обрывает последнюю нить, связывающую его с той жизнью. Он ошибался. Метки в подкладку всей верхней одежды в прихожей Игорь вшил ещё два года назад, после первой серьёзной угрозы, и никогда об этом не докладывал.
Сейчас ему нужно было только одно — идти вперёд, пока физическая усталость не притупит ту страшную пустоту, что разверзлась внутри.
Ветер забирался под мокрую ткань, но Степан почти не чувствовал холода. В голове, затуманенной виски и горем, начали всплывать непрошеные мысли.
«Ты же понимаешь, что это твоя вина», — прошептал внутренний голос, похожий на голос отца. — «Ты довёл его. Своей жестокостью, своим безразличием к людям...»
«Чушь!» — отрезал другой голос, циничный и холодный. Странно, но этот второй голос звучал не как его собственный: в нём слышалась пожилая женщина — спокойная, уверенная, чуть насмешливая. — «Миша сам выбрал свой путь. Слабак. Не выдержал правил большой игры».
Степан тряхнул головой, пытаясь избавиться от назойливого диалога, но голоса только усилились. На языке вдруг проступил слабый металлический привкус, будто он прикусил щёку.
«Вспомни, каким ты был раньше. Вспомни, о чём вы мечтали с братом...»
«О чём? О детских фантазиях? Думаешь, честностью и добротой построишь империю?»
Он остановился, прислонившись к мокрой стене здания. Молния осветила пустую улицу, и на мгновение Степану показалось, что он видит своё отражение в луже — но не нынешнее, а того мальчишки из провинции, с горящими глазами и верой в справедливость.
«Посмотри, во что ты превратился», — продолжал первый голос. — «Ты никого не убивал, Стёпа. Ты просто говорил "решите вопрос" и не спрашивал, как. Карпов четвёртый год в коляске. Краснов в земле. Формально ты чист. Ты сам-то в это веришь?»
«Это бизнес, детка», — усмехнулся второй. — «Выживает сильнейший. А Миша... ну что Миша? Не вписался в поворот. С кем не бывает?»
— Заткнись! — Степан не заметил, как крикнул это вслух. Его голос эхом отразился от стен домов.
«Правда глаза режет?» — не унимался холодный голос. — «Ты построил всё это на чужих обломках. И брат твой — просто ещё одна ступенька к успеху».
— Нет... — прошептал Степан. — Нет, только не Миша...
«Да брось», — усмехнулся голос. — «Ты же всегда знал, что он слабое звено. Слишком честный. Он ведь сам всё и подписывал, а потом не выдержал собственной подписи. Такие долго не живут».
«Он верил в тебя», — тихо произнёс первый голос. — «До последнего верил, что ты одумаешься. Он ведь и пришёл-то не судить — он пришёл просить, чтобы ты позволил ему вернуть хоть что-то. А ты его избил».
Порыв ветра швырнул в лицо горсть капель. Степан сполз по стене, не обращая внимания на воду под ногами.
«Посмотри на себя», — первый голос стал настойчивее. — «Тебе сорок три года. Ты один. Совсем один. Где твоя семья? Где дети, которые могли бы называть тебя отцом? Где любящая женщина рядом?»
«У него есть империя», — язвительно отозвался второй голос. — «Кому нужна эта сентиментальщина?»
«Миша был твоим последним родным человеком», — продолжал первый. — «Мама умерла пять лет назад, так и не дождавшись внуков. Отец ушёл, не простив тебе выбранный путь. А теперь и брат...»
«Зато у него есть деньги! Власть! Влияние!»
«Деньги?» — в первом голосе зазвучала горечь. — «И кому ты их оставишь? Кто придёт к тебе в больницу, если случится беда? Кто просто посидит рядом, выслушает, поддержит? Твои "деловые партнёры"? Запуганные подчинённые? Охрана, которой ты платишь за то, чтобы она стояла у двери и не входила?»
Степан судорожно вздохнул. Перед глазами всплыло лицо матери — усталое, с затаённой болью во взгляде.
«У тебя нет друзей», — безжалостно продолжал первый голос. — «Есть должники, конкуренты, подхалимы. Но ни одного человека, которому ты мог бы позвонить среди ночи просто потому, что тяжело на душе. Ни одного, кто любил бы тебя просто так, а не за деньги и власть».
«Друзья — это слабость!» — огрызнулся второй голос. — «Привязанности делают уязвимым!»
«Миша любил тебя», — тихо произнёс первый голос. — «Несмотря ни на что. Верил в тебя до последнего вздоха. И что ты сделал с этой любовью?»
Что-то надломилось внутри. Степан рухнул на колени прямо в лужу, и первый всхлип вырвался из груди — дикий, почти звериный. За ним второй, третий... Он плакал, содрогаясь всем телом, и плотина, стоявшая тридцать три года, наконец прорвалась.
Он не плакал с того далёкого дня, когда десятилетним мальчишкой, избитый и униженный дворовой шпаной, поклялся себе никогда больше не показывать слёз. «Девчонка! Плакса!» — их издевательские крики звенели в ушах. Тогда он встал, утёр кровь с разбитого носа и дал себе слово: больше никто и никогда не увидит его слабым.
Он сдержал это слово. Не проронил ни слезинки на похоронах тёти Нины, которая любила его как родного сына, баловала домашними пирогами и штопала разорванные в драках рубашки. Стоял с каменным лицом у гроба отца. Не позволил себе заплакать, когда хоронил мать, хотя что-то внутри кричало и билось в агонии.
Но сейчас все барьеры рухнули. Боль, копившаяся годами, прорвалась наружу вместе с рыданиями. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, ветер выл в подворотнях, заглушая его крик, а он — всесильный бизнесмен, человек, чьё имя наводило ужас на конкурентов, — стоял на коленях посреди пустынной улицы и плакал, как тот маленький мальчик тридцать три года назад.
Только теперь некому было утешить его, некому положить руку на плечо и сказать, что всё будет хорошо. Миша был последним, кто мог это сделать. И Миши больше нет.
Сознание начало мутиться. То ли от выпитого виски, то ли от эмоционального истощения, то ли от того, что за два часа под ливнем вода из тёплой стала стылой, — мир вокруг расплылся. Где-то на периферии слуха возник нарастающий вой сирены. Степан с трудом поднял голову — в огромной луже перед ним, как в кривом зеркале, отражались пульсирующие красно-синие всполохи.
Последнее, что он различил сквозь пелену дождя, — приближающиеся шаги за спиной и чей-то весёлый голос:Стакан был наполнен до самых краёв. Янтарная жидкость поймала блик настольной лампы и на мгновение засветилась тёплым золотом — единственное яркое пятно в сумраке комнаты. Степан смотрел на виски невидящим взглядом. Внутри была только пустота — холодная и бескрайняя, как зимнее небо.
Он залпом опрокинул стакан. Крепкий алкоголь обжёг горло, но Степан не почувствовал ни вкуса, ни аромата, ни даже привычного жжения. Налил ещё. И ещё раз. Виски не приносил ни облегчения, ни забвения — просто механическое действие, чтобы занять руки, чтобы не думать.
