Read the book: «Цикл»

Глава 1

Артём всё чаще замечал, что еда в столовой с каждым годом становится всё более безвкусной. Пюрешка теряла свою сливочную составляющую, котлеты становились всё более резиновыми, а чай по вкусу напоминал заваренные носки, которые не снимали с ноги добрую неделю. Он шёл по коридору первого этажа, возвращаясь в класс с большой перемены, отведённой в школе на обед. Повсюду, словно потревоженные летучие мыши, носились стаи младшеклассников, так и норовя врезаться в тебя на полной скорости. Заправившись калориями в столовой, обезумевшая толпа детей визжала, исторгая режущую слух какофонию, а их ноги, казалось, существовали своей жизнью, пребывая в постоянном движении. Порой это приводило к печальным последствиям, и по школе разносились слухи об очередном шалопае, врезавшемся в дверь и сломавшем руку, или же о сорванце, не успевшем затормозить и протаранившем головой батарею. Очевидно, что бегать в доме знаний было запрещено, и любой, кто рискнул посягнуть на это правило, приравнивался к террористу, но будем честны: ты же не будешь просто стоять и смотреть, как твои одноклассники весело проводят время. К тому же, если кто-то и попадётся на глаза учителя, то накажут всех причастных. Стадный инстинкт во всей своей красе…

В следующий миг царившая в холле атмосфера детства и беззаботности резко изменилась.

За доли секунды все беснующиеся дети синхронно замолкли. На холл обрушилась небывалая для такого места тишина. Это было похоже на секунды перед падением гигантского метеорита, на доли мгновений перед крушением башен-близнецов, на тот миг, когда реальность застыла за мгновение до точки, когда мир поменяется навсегда. Артём и ещё несколько ребят постарше остановились, не зная точно, но понимая, что дальше будет что-то страшное.

Тотчас кто-то из детей закричал, и из-за прохода в соседнее крыло вынырнули они — чёрные, безликие, в шлемах, с короткими автоматами, прижатыми к плечу. Их было пять или шесть. У объятого шоком Артёма так и не получилось сосчитать растекающиеся по коридору чёрные силуэты.

— Все на пол! Прижмитесь к стенам! — крикнул омоновец из-под затонированного забрала чёрного шлема. Голос его был металлическим, ровным. Таким, каким он бывает, когда слова становятся инструментом, а не речью. Такие возгласы Артём слышал только через экран. Они существовали там, за стеклом, в новостях, в чужих историях. Здесь, между расписанием на стенде и облезлым гербом над входом, этот голос был лишним. Реальность не знала, куда его деть, — и просто оставила висеть в воздухе, между потолком и линолеумом, между вторником и тем, чем вторник перестал быть секунду назад.

Все дети послушно попадали на пол. Кто-то прижался к стене, а кто-то в приступе неописуемой паники побежал прочь в противоположную сторону.

— На пол! — повторил тот же спецназовец, уже обращаясь напрямую к Артёму. — Руки! Покажи руки!

Артём не двигался. Голос требовал от него действия, но между командой и телом было что-то — не страх, не ступор, а что-то без названия, вязкое, как янтарь, который ещё не застыл. Он стоял в нём и чувствовал, как оно густеет с каждой секундой.

Позже он будет думать: вот в чём фокус ужаса. Не в том, что он большой. А в том, что он не отменяет всего остального. Голова продолжала думать свои мысли — мелкие, бытовые, совершенно неуместные. Надо поздравить маму с днём рождения. Завтра сдавать реферат. В куртке дырка на кармане. Ужас не выключает фон. Он просто становится частью его — и фон от этого делается каким-то диким, неправильным, как музыка, которую поставили не к той сцене.

— Парень! — дуло силовика качнулось. — К стене!

И тут что-то щёлкнуло. Не в голове — глубже, на том уровне, где живут инстинкты и здравый смысл. Артём наконец понял — с опозданием на несколько секунд, как всегда понимают очевидное, когда голова занята другим, — что стоит прямо между силовиками и причиной, по которой они здесь.

Он начал отступать к стене. Медленно, осторожно, как двигаются в воде — тёмной, незнакомой, когда не знаешь, что попадёт под ногу при следующем шаге. Руки сами поднялись вверх — не потому что ему сказали, просто тело наконец включилось и начало делать всё возможное, чтобы пребывающий в оцепенении хозяйский мозг не оказался простреленным.

Внезапно направленные на Артёма автоматы качнулись в сторону, сместив прицел.

— ВОТ ОН! — заорал металлический голос. — СТОЯТЬ! НА КОЛЕНИ! РУКИ ЗА ГОЛОВУ, НЕМЕДЛЕННО!

Артём не успел ничего — ни додумать, ни отреагировать, ни даже увидеть лицо. Чужие пальцы вцепились в воротник рубашки сзади, притянули напуганного школьника к себе, и Артём вдруг почувствовал, как в его висок впечатался холодный металл. Парень не мог этого видеть, но он сразу понял, что к его голове приставили несущее смерть дуло пистолета. Всё это действо, за которое он из неудобного препятствия превратился в живой щит, заняло меньше секунды. Янтарь, в котором он до этого пребывал, тотчас растаял — и реальность незамедлительно навалилась на него всей своей пугающей мощью.

— Не стреляйте! — воскликнул голос у самого уха.

Громко, отрывисто, без страха — так кричит человек, который не боится, а ставит точку. Человек, который прожил такое, после чего ему уже нечего терять.

Казалось бы — узнать в такой суматохе голос человека, с которым общался за десять лет от силы пару раз, невозможно. Но у Артёма это получилось.

Имя доходило с задержкой — услышанный голос несколько секунд тянул из омута памяти редко доставаемый оттуда образ. Пацан из параллельного. Он не знал его имени, но помнил кличку — Крот. Человек-фон, человек-силуэт, один из тех, о ком вспоминаешь только когда он попадается тебе на глаза. Артём понятия не имел, за что тому досталась такая кличка. Такие прозвища имеют обыкновение рождаться из глупых поступков или из-за особенностей внешности — и остаются навсегда, как нестираемое пятно на последней парте.

— Стоять! — крик резанул по коридору. — Отпусти заложника!

— Заткнись нахер или я убью его! — обозначил свою позицию Крот, а затем прошептал на ухо Артёму: — Давай шевелись. Только смотри не дури. Можешь мне поверить, я грохну тебя и глазом не моргну.

И вот тогда осознание происходящего дошло до конца — не постепенно, а разом, как вода прорывает плотину.

Пистолет.

Откуда у него пистолет? У Крота. У школьника, который должен каждый день приходить домой, делать уроки, играть в компьютер, есть макарошки с котлеткой, а потом ложиться спать. И откуда у него столько духу так грубо общаться с силовиками, держащими его на прицеле? А затем в голове проскочила мысль, от которой внутри всё обвалилось куда-то вниз: а что если это оно. То самое. То, что показывают в новостях из-за океана, то, о чём говорят шёпотом после очередного заголовка, то, что всегда случается где-то там, с кем-то другим, в чужой стране, в чужой школе. Парень с оружием. Тихий, незаметный, из тех, кого не помнят по имени. Из тех, о ком потом скажут — он всегда держался особняком, мы и подумать не могли.

Вот оно. Прямо здесь. В его школе, в обычный вторник, и он — Артём — оказался в самом центре, живым щитом в руках того, кто, быть может, планировал это не один год.

Ткань воротника натянулась — вооружённый одноклассник потянул его вслед за собой. Повинуясь чему-то древнему, что живёт в каждом человеке и знает, что слетевшего с катушек маргинала, угрожающего тебе пистолетом, лучше не злить, тело Артёма безвольной куклой потащилось вслед за Кротом.

— Брось заложника, парень, тебе это не нужно! — силовики продолжали увещевать парня с пистолетом, шагнув вслед за ними, но сосед по параллели даже не обратил на них внимания. Вместо этого Артём вновь услышал затекающие в его ухо слова:

— Просто иди. И я тебя не трону. Другого способа я не придумал.

И они продолжили пятиться. Крот вёл его, как ведут заложника в фильмах, прикрываясь им, и Артём послушно переставлял ноги, чувствуя, как по спине течёт пот. В таком темпе они дошли до поворота — и как только угол скрыл их от силовиков, Крот резко толкнул его вперёд.

— Скажи мне одно слово, и я тебя отпущу прямо сейчас, — бегло заговорил он. — Ты не скажешь им, куда я сейчас побегу?

Вооружённый одноклассник смотрел на Артёма не так, как должен шестнадцатилетний школьник. Нет, это были глаза человека, знающего гораздо больше своих лет.

— Вот именно, — сказал Крот после секундного промедления, не получив удовлетворившего бы его ответа. — Я могу тебя убить, и в моей реальности ничего не поменяется, а ты будешь лежать и кормить червей в этой. Хочешь выжить? Кабанчиком беги к той двери! Видишь?

Артём обернулся туда, куда показывал дулом пистолета одноклассник. Жёлтая обшарпанная дверь. Кажется, до ремонта там была каморка уборщицы.

За поворотом послышались вкрадчивые шаги, голос в рацию: «Восточное крыло, тупик, он там, взял заложника».

— Быстрее! — взревел Крот, для убедительности вновь направив ствол на заложника.

И Артём побежал. Ноги несли его сами — голова никак не хотела адаптироваться к новым обстоятельствам. Где-то на периферии сознания мелькало: нужно кричать, необходимо потянуть время, надо что-нибудь сделать. А поверх этой мешанины вырисовывалось другое — три слова, которые Крот бросил на ходу и которые с каждой секундой всё сильнее проступали на подкорке мозга: в моей реальности. Не в нашей. Не просто в реальности. В своей — отдельной, личной, как будто у него была другая, параллельная, и он в ней жил, пока все остальные жили в этой.

Может, он обкуренный? — осенило парня, пока он бежал до двери, слушая топот Крота, несущегося за ним следом. Это многое бы объяснило.

Восточное крыло закрыли на ремонт ещё осенью. Артём был здесь, наверное, последний раз в седьмом классе. Забитые фанерой окна без стеклопакетов, пропускающие через щели крупицы света, разлиновывающие коридор на косые полосы. Воздух был холодный и стоячий, пах извёсткой, а ещё чем-то мокрым и старым, как пахнет обычно в затопленных подвалах или же в древних склепах. Добежав до деревянной створки, испещрённой лепестками облупившейся краски, Артём услышал сзади, как Крот сквозь перехваченное быстрым бегом дыхание бросил:

— Открывай!

Артём дёрнул дверь на себя. Та, раздражённая незваными гостями и отсутствием должного ухода за петлями, недовольно заскрежетала. И сразу — резкий толчок в спину. Крот явно торопился что-то сделать, будто здесь его ждала волшебная электричка, способная увезти далеко-далеко от государственной машины правосудия.

Каморка уборщицы. Тесная, метра три на четыре, с одним заколоченным окном под потолком, через которое не шло почти ничего — только грязный серый отсвет, едва обозначающий контуры. Вёдра, сваленные у стены. Облезлые швабры — пять, может, шесть, прислонённые к косяку без всякого порядка. Старый деревянный стеллаж вдоль правой стены, на полках — бутылки с засохшими этикетками, какие-то тряпки, ржавая жестянка из-под кофе. Пахло сыростью, хлоркой и тем особым запахом запустения, который появляется в местах, где давно никого не было.

Когда Крот захлопывал за собой дверь, силовики, увидевшие, что заложника нет на линии огня, принялись стрелять на поражение — несколько пуль попало в створку, высвободив в воздух рой деревянных щепок.

Артём упал инстинктивно — даже не упал, его тело само сложилось вниз, к полу, прикрывая голову руками. Гулкий, плотный звук автоматных очередей ударил по ушам так, что парень не слышал ничего, кроме противного белого шума.

Крот, напротив, не стал прижиматься к полу. Встал у двери, прижавшись к бетонной стене сбоку — там, где пули не могли его достать, — и мельком окинул взглядом каморку.

— Туда, — Крот ткнул пистолетом в дальний угол. — Живо!

Артём посмотрел и не понял. Дальний угол ничем не отличался от любого другого: стена, пол, потолок — обычное пересечение трёх плоскостей, геометрия на уровне пятого класса. Разве что метра полтора над полом темнело пятно сырости, расползшееся по штукатурке бесформенным контуром. От глаз не укрылась и разметка непонятного назначения. Кто-то обвёл участок стены мелом — неровный овал, охвативший пятно сырости и уходящий чуть дальше, словно очерчивая невидимую границу. Меловая линия была едва заметна, но всё же угадывалась — тонкий, потускневший росчерк на сером, так глубоко въевшийся в штукатурку за годы, что казалось, его не отскоблить и не отмыть.

— Что? — залепетал Артём. — Зачем?

— Заткнись и делай что говорят!

Артём подбежал. Постоял секунду, не понимая, что от него хотят.

— Шагай, — сказал Крот сзади.

— Куда — тут стена!

— И без тебя вижу! Просто шагни!

Обуянный страхом и замешательством парень обернулся. Крот стоял в трёх шагах за ним, и в глазах у него было то же самое, что Артём заметил мельком в коридоре и что не успел тогда понять: не угроза, не безумие. Усталое, абсолютно спокойное знание чего-то. Так мог смотреть внезапно обрётший разум искусственный интеллект на глупую, запертую в клетке собственной тупости обезьяну.

Снаружи в дверь ударили. Раз, два — деревянная створка хрустнула, по ней прошла трещина от верха до низа.

— Ты псих, нет, ты наркоман, — не сдержался Артём.

В этот момент в его бок впечаталась подошва кроссовка. Крот бесцеремонно пихнул его ногой в стену, но, к удивлению Артёма, жёсткого столкновения с бетоном не последовало.

Стена пропустила его — без сопротивления, без звука, без ничего. Парень ощущал разливающийся по телу холод и сильное покалывание, волнами блуждающее от макушки до самых кончиков пальцев. А затем школьник стал терять связь с реальностью. Пространство принялось медленно растягиваться, видоизменяться и расплываться в красочные фракталы. В какой-то момент Артём забыл, кто он такой и с какой целью здесь находится, а в конце зрительная какофония схлопнулась, и он резко открыл глаза.

— Артём! Подъём, опоздаешь!

Тёплый, обволакивающий негой голос матери доносился с кухни, привычный и родной, как само утро. Запах гренок — сливочное масло, чуть подгоревший хлеб — щекотал ноздри, дразня аппетит. И всё же что-то было не так. В воздухе повис немой вопрос — что это всё было? На какую-то долю секунды Артём потерял ориентацию, не понимая, где он: то ли здесь, в тёплой постели, то ли там, в холодном школьном коридоре, где к виску прижималось смертоносное дуло пистолета