Read the book: «Цена жалости»

Пролог

Знаешь ли ты, где проходит граница между «рано» и «поздно»? Между двумя положениями маятника, названия которым даёт не факт, а отношение к нему. Между «недостаточно» и «чрезмерно», где цена складывается из песчинок, которые превращаются в картины Верещагина? Между «ни за что» и «кто, если не я», когда ты сам только ищешь, кто ты? Есть ли она? Можно ли на ней удержаться, и не окажется ли, что у каждого она своя, и споры о ней могут сами развести маятник в крайние положения?

И кто будет иметь право провести её для других? Отделить одно от другого. Сделать несуществующее — бывшим.

Магов на планете стало много. Не так, чтобы набралось на государство, да и что вообще они смогут построить. Но не принимать во внимание последствия уже стало невозможно.

Принятые на службу, загнанные в подполье, стремящиеся… А к чему стремящиеся?

Развитие, реализация низменных позывов, метания меж двумя полюсами, люди как скот и люди как объект служения.

Санкционированная охота и тайная помощь, государевы убийцы и беззаконные защитники. Никаких однозначных ответов. Никаких категорий, избавляющих от необходимости смотреть на человека.

Недолго.

Нашивки, повязки, татуировки, звания — Система всегда сильнее одиночек. И всегда находит для них место. Как и способы противодействия. И не только для них.

Люди в белом, встречающие рассвет в городах Малой Азии, перейдя границу новой «истинной веры», столкнулись с тишиной. Единство дало плоды, и Заливные Монархии вздохнули чуть спокойней.

Тринадцать человек в белых одеждах, босых, подпоясавшихся тонкой верёвкой, вышли на главную площадь Нью-Дели. И, хотя полиция их арестовала уже через пятнадцать минут, — стрелять никто не решился — буквально через день воды в Инде на пакистанской территории стало на десять процентов больше. А те, кто совсем недавно хитро подкручивал усы на переговорах, начали поглядывать на вторую сторону с опаской и без превосходства.

Корея шёпотом, через союзников, но так, что услышал весь мир, заявила, что создала прототип детектора магов. И демонстративно опробовала его, расстреляв одного из выявленных, которому не помог щит и очень сильный огненный потенциал. Собранный по требованию США Совбез ООН резолюцию провалил практически единогласно. Применение права вето не потребовалось.

Но торчащие уши заметили все.

Мир искал способы, решения, выходы. Хватался за одно, отбрасывал второе. Кто-то хотел быть на острие, кому-то было удобнее в кильватере, но объективная реальность заставляла на всех планах дописать огнём, водой, электричеством: «Плюс X».

Страх перед Британией, её пси-операторами чуть отступил, показав, что можно противостоять, и не только падая из объятий одного хищника ко второму, но события в Кремле ясно свидетельствовали, что борьба не закончена, и было бы опрометчиво на ходу менять стороны.

Проще затаиться.

А избиратели, электорат, податное население? Да кому они нужны, когда США демонстративно вывозит «тайно хранившиеся» на базе Лейкенхит оставшиеся ядерные бомбы, которые ещё в 2008 году должны были вернуться домой. И всем умным людям очевидно, что кого-то будут бить.

Каждый считал шансы, надеясь успеть впрыгнуть в последний вагон. Успеть доказать победителю: «Я свой! Я нужный!» Но никто не понимал, что, когда рвутся такие нити — своих не бывает. Есть только ресурс.

В лучшем случае — инструмент.

Сосчитанный, аккуратно уложенный в ячейки, отсортированный, с выбитыми характеристиками. Удобный — или нет.

Никого не волнует, хочет ли ключ крутить гайку. Это его задача. Он для этого создан.

Если он возьмётся делать это самостоятельно, не требуя руки мастера — хорошо. Будет сам определять, какие гайки нуждаются в подкрутке? Великолепно. Возьмётся за работу там, куда мастеру и заглядывать не хочется? Прекрасно.

А вот голос подавать инструмент не должен.

Не нужно ему это. Иначе начнёт замечать и те гайки, что крутить не должно. И объясняя ему, почему так, ты из инструмента сделаешь человека. Не страшно?

Твои планы держатся на том, что ты — Игрок. Фигуры не должны обсуждать с тобой, чья очередь уходить в отбой. Их дело фигурье. Снимут, поставят, покрутят доску, стой себе, жди приказа.

Но что, если Слон начнёт прыгать по полю? А если ещё и за пальцы укусит? И не ударишь его, нужен Слон. Да и жалко его — сам же строгал, шлифовал, красил. Лак сдувал, чтобы не застыл потёками.

Опасное это дело, к фигурам привязываться.

Может, проще быть фигурой? Инструментом каким?

Может, и проще. Пока тебя не заставят принимать решения. Пока бог, которого ты выдавливаешь, не спросит: «А зачем?»

И ты, не найдя ответа, не желая метаться, застынешь мухой в янтаре. Действительно, зачем? Кто оценит твои мучения по избавлению от себя, если ты-Бог силён, эффектен, эффективен. Если тебя боятся, уважают, возносят.

Инструментов — только свистни. Боги — штучный товар.

И ты становишься Им. Тебе поют псалом. Ты — волен вязать и разрешать. Ты решаешь, что будет меньшим злом. Ты — Закон.

Не только тому, что рядом, но и себе.

Ты можешь убить и простить. Ты можешь покарать и пожалеть. Застыв в одном из положений маятника, ты можешь выбрать спасать, жалеть, миловать. Но не окажется ли твоя жалость хуже, чем кара? Дороже.

Кто взвесит, сосчитает, измерит? Кто назначит цену?

Цену жалости.

Глава 1. Январь 2018. Нижегородская область.

— Ты можешь хотя бы сейчас не быть напряжённым как струна? Нет, не струна, как интерн перед первой самостоятельной операцией. — Голос Мари-Хелен только на мгновение дрогнул, но её пальцы не заметили этой полусекундной заминки.

Мы лежали на кровати в моей комнате, куда улеглись около десяти часов. Она — у стены, полусидя, подложив все подушки под спину. Я — чуть наискось, почти уткнувшись головой в её бок. Зверь — в её ногах.

Я попытался пошутить про One dog night, но девушка обсмеяла меня, заявив, что мы слишком вольно относимся к теплу. И что она представить себе не могла, что можно зимой открывать окна настежь, чтобы не было так жарко.

Её рука перебирала мои волосы, а коротко постриженные ногти иногда покалывали кожу головы, отчего я расплывался в идиотской улыбке.

— Нет. Не могу. Я даже сплю — зарываюсь в подушку так, как будто где-то там есть бункер.

Пальцы на миг дрогнули, чуть сильнее вонзившись в голову. Я блаженно застонал и скорее почувствовал по дрожи матраса, чем услышал беззлобный смешок Мари-Хелен.

После слов Якова мы не говорили о Москве и Саратове. Возражать было бессмысленно, что-то говорить сверх сказанного — смешно. Он не был прав в абсолютном исчислении, но предлагал новый взгляд, который до того не был мной замечен.

Мы продолжили общаться, сначала осторожно, чтобы не наступить на больные места, потом свободнее, раскрываясь и оттаивая.

Толик принёс несколько своих работ. Парень здорово продвинулся в работе с кристаллами. Подозреваю, что Яше пришлось бы слишком долго «убеждать» сапфир принять форму двух парней, удерживающих цветок взрыва на вытянутых руках.

Мари-Хелен приняла работу бережно. Как ребёнка. Она заворожённо смотрела на лица, на детали одежды, даже на ногти на пальцах.

— Это. Я не знаю, сколько это вообще может стоить. Ты не думал заняться скульптурой и работать в большом мире.

— Не-а. Это так — парням подарок на Новый год. В общем зале потом поставим. — Анатолий отмахнулся, налегая на салат. — Мне интересно работать с серьёзными вещами, на стыке с физикой и сопротивлением материалов.

— Да, — подтвердил Яков. — Если бы не ты, я бы с каждой заготовкой возился втрое, а то и вчетверо дольше. Почему-то выращивание идёт много легче, чем заставлять под личные мерки форму принимать.

— Это потому, что ты всё время о Жениных формах думаешь, — подпустил шпильку я, за что тут же получил салфеткой по шее от Мари-Хелен. — Здоровый смех обеих женщин и слегка покрасневшее лицо моего друга говорили, что укол попал в цель.

— Так вот. Твой племянник буквально влёт строгает по одному атомному слою и получает готовый элемент брони из «отливки». А главное, точнее, чем получалось у меня на первых костюмах.

Я поднялся и протянул руку. Парень, смущаясь, пожал её.

Мари-Хелен уже думала о чем-то своём.

— То есть фактически, ты можешь так вот поатомно убрать, например, крепёж в ногах Алекса, стимулируя костную ткань постепенно прорастать в освободившееся место? — она почувствовала азарт. — А наплывы и прочие ошибки роста тоже растворить, чтобы, — девушка крутила пальцем в воздухе, пытаясь донести мысль до неспециалистов. — Неважно, главное, убрать лишнее без вмешательства.

Толик быстро посмотрел на меня, отвернул голову, что-то начал считать на пальцах, загибая их на левой руке. Затем чуть потемнел лицом и ответил:

— Не знаю. В теории — да. Но вы же понимаете, что кости могут и не нарасти? И, если честно, я живую ткань не пробовал.

— Ну не принижай достижения. А кто пару нулей в пыль по стенкам размазал? У тебя счёт побольше, чем у некоторых, кто постарше тебя! — Я попытался подбодрить племянника.

Но он почему-то уткнулся головой в стол и застыл.

— Лёш, я не знаю, насколько ты в курсе, но Анатолий категорически против использования его дара для военных целей. — Яков говорил спокойно, как будто о погоде. При этом даже не смотрел на парня.

— Достойная позиция.

— Спасибо, дядь Лёш. Я не специально. Просто как-то думал об этом, и так плохо стало.

— Не переживай. Я обязательно донесу до командования, чтобы и попыток не было.

— А другие? Они же будут считать меня…

— Не будут. Якова ведь никто не считает. И кто сказал, что подвиги только на поле боя бывают?

Он посмотрел на седину и морщины, получил пару кивков от наставника и с явным облегчением вздохнул, потянувшись за куском ветчины.

— А вы, Лёш? Вы с Мари-Хелен, — рука девушки, лежащая на моём плече, резко сжалась, заставляя ключицу заныть, — уже планировали что-то? — Женя была настолько вовремя, насколько вообще может быть оппонент на защите, тычущий пальцем в работу.

Я молчал. Не потому, что хотел предоставить слово, а просто не знал, что сказать. Буквально.

— Я бы очень хотела продолжить практику. Иметь возможность видеть родителей и бабушку. Не бояться каждый день за это самое ваше будущее. — Можно было принять голос Мари-Хелен за сарказм, но в нём была боль.

Оборванные корни не заживают мгновенно. Как и открытые раны.

— Ну а если предположить, что?.. — Женя не сдавалась, в ответ на суровый взгляд жениха, шлёпнув его по коленке.

Я улыбнулся.

— Знаешь. Не мне планировать будущее. Да и что я умею? — Вздох ударился о стены мастерской и затих. — Но если фантазировать, то мне тоже хотелось бы, чтобы Мари-Хелен нашла себя в хорошем врачебном коллективе. Очень надеюсь, что это будет у нас, а не где-то ещё.

— Ты боишься, что за рубежом её арестуют? — Толик смотрел на девушку, которая замерла от волнения.

— Боюсь. Но даже если бы и нет. Я не хочу отпускать.

— Почему? Ты влюбился?

Я не знал, куда себя деть. Три взрослых серьёзных взгляда буравили меня не хуже проходческих щитов. Одно дело было признаться в тишине, с глазу на глаз. Другое — на людях. Это уже не отмотаешь назад, не сделаешь небывшим.

— Да. — Сердце рухнуло куда-то к копчику. Отскочило, встав под горлом. Я сглотнул, глядя в глаза Мари-Хелен.

Она обвела нас взглядом, развихрила волосы на моей голове. Набралась смелости и ответила.

— И я склонна ему поверить.

Яков с Женей как-то быстро переглянулись между собой, как игроки, чьи ставки неожиданно сыграли, и улыбнулись.

— Я ему тоже верю, — геммолог заявил это не хуже министра иностранных дел, как будто фиксировал признание.

— Вы что-то знали? — Мари-Хелен с подозрением посмотрела на нас. Вопрос был непраздный.

— Нет. — Твёрдо ответила Женя. — Но я вижу, с какими глазами он на тебя смотрит.

Моя соседка показала ей под столом сжатый кулак. Я сделал вид, что не заметил. Яков налил ещё пива.

— А почему вы шампанское не взяли? Новый год же положено с ним?

— Какой новый год, такое и шампанское, — рассмеялся я, чтобы увести разговор подальше от опасной темы.

К счастью, дальше разговор перешёл на самих Якова и Женю. Я спросил о его руке на её животе. Не планируют ли они ребёнка? Меня обругали за то, что я настолько их не уважаю, чтобы решить, что она может в таком состоянии пить пиво. Хотя, очевидно, мысль у ребят в голове уже сидела.

Мари-Хелен, слегка захмелев, рассказывала истории из студенческого прошлого. Мы поддакивали, хотя три четверти профессионального жаргона совершенно не понимали. Потом был Яков. Затем Женя.

У меня тоже были истории, но как ни крутил их в голове, всё равно на добрый финал выйти не получалось, поэтому слушал, поддакивал, помогал, подсказывая подходящие слова для перевода.

А потом на коммуникатор прилетело сообщение от Сергея.

«С наступающим Новым годом!»

И настроение ушло, будто его и не было.

Отстучав дежурное «И вас также», я предложил собираться.

Пока девушки и мой племянник возились с остатками еды, Яков махнул головой в сторону двери. Мы накинули куртки и вышли на улицу.

— Ты вообще серьёзно, Лёш?

— Угу. — Буркнул я.

— Ты давай, филина не изображай. Я тебя как человека спрашиваю.

Наши тени, его — от окна, моя — от фонаря, не пересекались, а сходились головами на снегу, упираясь лбами, будто мы бодались, чья возьмёт.

— Яш. Мы знакомы — неделю. Я её использовал. Спас. Притащил сюда, выдернув из её мира.

— И?

— И да. Я её люблю. Это не комплекс спасателя, не Стокгольмский синдром…

Он перебил меня.

— Синдром же это от жертвы к преступнику?

— Да, я знаю. Я к слову. Просто чувствую, что…

— Не можешь без неё?

Я молчал. Прислушивался к себе. Понимал, что ничего нового не услышу.

— И это тоже. Но хочу, чтобы ей было хорошо.

— И обязываешь её своим признанием. — Он был удивительно точен, проворачивая нож в открытой ране.

— Не сказать я тоже не мог. — Я переопёрся на трость. — Ты же сам с Женей…

— Поэтому и спрашиваю. Но ты не бойся. Лучше сказать не вовремя, чем не сказать вообще. — Он хлопнул меня по плечу и повернулся ко входу. — Только не торопи её. Слышишь?

— Угу.

— Пойдём, филин.

Прощались мы недолго. Хотя переобнимались, перецеловались раза, наверное, по три. Проводили Толика к вернувшейся большой компании — его отсутствие было воспринято благожелательно и даже где-то с завистью: имеет родню, ужинает со взрослым наставником, занимает место в иерархии, сам принимает решения.

Я вспомнил, как он аккуратно паковал сапфировую статуэтку и думал, что сегодня вечером он произведёт фурор.

Мы с Мари-Хелен остановились посередине между двумя корпусами.

Задать вопрос или предложить что-то ни у кого язык не поворачивался. Я — боялся, что она решит, что во мне говорит алкоголь. Она… не знаю.

Но девушка сделала шаг в сторону моей конуры, и я не посмел возразить. А когда открыл было рот, она покачала головой, мудро заставляя помолчать. Хотя бы пока не придём.

Стул, чтобы переобуться, я благоразумно подтащил к двери ещё на выходе, поэтому мы смогли раздеться, не помогая друг другу и не ставя в неловкое положение. Пусть даже Мари-Хелен и бросила на меня короткий взгляд, думая, что я не вижу.

Мы посидели, выпили чаю. Тот, что успели заварить, пришлось, конечно, выплеснуть. На этот раз ухаживал я. Больше молчали. Какие-то слова казались неважными и даже лишними. Мне было тепло и уютно, потрясений и новостей не хотелось.

На ум пришли слова из песни Сукачёва:

Я умею по кухне бесцельно шататься в трусах

Или гладить кота, или просто уйти в гастроном

Я умею молчать и совсем ничего не сказать…

Мари-Хелен, скорее, почувствовала, чем услышала, как я напеваю песню под нос и заставила спеть хотя бы этот припев. Мне на ушах оттоптался медведь, но не исполнить просьбу я не смог. Она сидела как загипнотизированная, а потом попросила перевести.

Получилось совсем не в рифму и даже без ритма, но ей, похоже, это и не было нужно.

— Ты пропустишь меня в душ?

— Разумеется.

Я убрал и сполоснул чашки, отодвинул чайник, забытый на краю. Собрал крошки от печенья и бросил в мусорное ведро. За тонкой стеной шумела вода. Не заметил, как задремал на стуле.

Стук в дверь заставил вынырнуть из полусна.

— Да-да?

— Ты можешь отвернуться?

— Уже, проходи.

За спиной под шлёпание босых ног почувствовал порыв воздуха от бегущего человека, а затем услышал, как она шуршит под одеялом.

— Всё нормально. — Я повернулся и увидел одну только голову на подушке, которую накрыли разметавшиеся волосы. — Твоя очередь. — Мари-Хелен искренне добродушно улыбалась.

Выходя из душа, я ожидал, что она заснула. Всё же я провозился довольно долго, в том числе сбривая щетину, успевшую осточертеть. Накинув поверх трусов банный халат, я аккуратно открыл дверь.

Девушка меня ждала, построив себе под спиной небольшую пирамидку. Мне подушки не нашлось, поэтому я устроился на одеяле и подполз поближе. Зверь проявился не сразу.

Руку к моей голове протянула она сама. Я старался не напугать её.

— Расскажи о самых длинных отношениях?

— Ты смеёшься?

— Нет, мне интересно. — Её пальцы пробежали по моим бровям, почёсывая их и снимая напряжение.

— Я был глупым и не понимал, что хочу. Она — слишком хорошо знала, чего хочет. Мы были как волна и волнолом. А потом всё кончилось.

— Это… связано с твоей травмой? — Пятерня застыла в неоконченном движении.

— Нет, это было до. Наверное, это и послужило тому, что я полез тогда, очертя голову. С одной стороны — Тюрин с ловлей на живца, — я хмыкнул, когда почувствовал, как она вздрогнула, — с другой — враги, ищущие, как я вышел на крота, а с третьей — молодой идиот, считающий весь мир дерьмом. Совпало — всё.

— Тебе было очень… больно? — наверное, Мари-Хелен хотела спросить, успел ли я отключиться. Хотелось соврать и успокоить. Но незримый бич щелкал над ухом.

— Да. Они были специалистами и хорошо чувствовали, где у меня порог. Ни разу не перешли. — Я почувствовал, как она убрала руку. Затем, похоже, поразмыслила и вернула обратно, поглаживая волосы.

— Давай не будем пока?

— Давай. Расскажи о своих отношениях?

— Ну, ты уже знаешь через мою бабушку, что они были. Да. Знаешь, что, по её мнению, он был недостоин меня. — Я усмехнулся. По мнению бабушки, он был из тех людей, которые не включают поворотники при перестроении. — И, наверное, понимаешь, что я любила его так, как нормальных людей не любят?

Мне было сложно понять, просит ли Мари-Хелен подтверждения или же наоборот, хочет, чтобы я возразил, уверив, что всё нормально. Спасло разведение приподнятых рук. Мол, как я тебя понимаю.

— Всё осложнялось тем моими искренними мыслями, что его нужно спасти. Мне тыкали носом, объясняли, мол, психопату не нужна любовь, что я дура, играющая в спасительницу. — Её голос немного изменился, но я не смел подняться. — В какой-то момент я получила искомое. Об меня публично вытерли ноги. И тогда я решила: никаких больше игр в Мать Терезу.

— Это правильно, — поддакнул я, но девушка меня почти не слышала.

Она чуть всхлипывала, но продолжала говорить, почти не меняя тона.

— Были ещё попытки, но я быстро понимала, что это игра в одни ворота. Я быстро нашла причину: мне хотелось принимать любое внимание за искренние чувства. А потом появился ты. Нет. Не ты — Алекс.

Пальцы вонзились в макушку, и, возможно, в другое время доставили бы удовольствие, но сейчас кожа была безумно напряжена, и стало просто больно. К счастью, она отпустила их так же быстро, как и сжала, и я понял, что Мари-Хелен просто не контролирует себя.

— Он был мужчиной из фильма про Бонда. Стильный, умный, раскованный, сильный. Он понравился Магде, и мало того, смог её победить на её же поле. Он был у меня. И со мной. — Она говорила, как будто исповедовалась, я хотел её обнять и не решился.

— А ещё он был где-то далеко. Но не витал в облаках, а копал глубоко под землёй. И убивал людей. Это было бы всё просто. Но он и спасал людей. Я видела большого волка рядом с ним, когда он отпустил меня в Форин-офис. А потом этот волк остановил машину. Я не знала, что делать — перед глазами три трупа. А за окном — толпа, которая не представляет, что могло случиться.

Её ладонь переползла на моё лицо, по сантиметру исследуя его, обходя по кругу и поперёк.

— А потом он пришёл за мной. Когда эти… это залезло в душу. Я не хотела. Не верила. И желала. А это наслаждалось моей беспомощностью. И он не убил это, а дал ему покой. А потом. Потом он оказался тобой. Ты понимаешь вообще, что… что ты наделал? Ты выдернул меня оттуда. Из дома. С работы. Из ада, в который сам поместил.

Она не убирала руку, хотя движения становились резче и жёстче.

— А потом ты привёз в Москву. И раскрыл мне её душу и сердце, положив рядом свои. Так нельзя, Алексей. Ты понимаешь? Это сводит с ума. Твой облик, когда ты стоял в кабине. Ты — не человек. А я? Я не боюсь тебя. Представляешь? Я знаю, что ты не сделаешь мне больно. Ты скорее сам себе душу вынешь. Или уже.

Мари-Хелен убрала руку.

— Скажи мне. Не так, как там, в мастерской. А мне. Только мне. Ты… ты смог бы сделать это ещё раз?

— Да. Мы слышали… чувствовали то отчаяние, которое клубилось в кристаллах. Его не должно быть. Ни в какой форме.

— А если бы я сказала «нет»?

— Ты бы не сказала. Прости. Но даже если... Я бы сделал снова.

Она повернулась на бок, опёрлась на руку.

— Честно?

— Честно. Alles.

— Спасибо.

Я набрался духу.

— А ты?

— Что?

— Кто я для тебя? Алекс? Алексей?

— А сколько в тебе-Алексее Алекса? И наоборот?

— Умеешь ты задать вопрос.

— Ты сам захотел.

— Знаешь, я не притворялся. Если отбросить легенду-бизнес, то я не делал ничего, что не сделал бы я. — Мне стало невыносимо смешно от этого раздвоения себя. — Я — это я. И другого — нет.

— А он? — Мари-Хелен дёрнула головой, указывая на Зверя, и волосы взметнулись из стороны в сторону.

Зверь поднялся, подошёл ко мне и исчез. Просто перестал быть виден. Даже глаз не осталось. И улыбки.

— Он — тоже я.

— Выключишь свет?

Когда я вернулся, Мари-Хелен меня ждала. И… под одеялом ничего не было.

Только мы.