Read the book: «Тишина после тебя»

Пролог

В четверг, без особого повода, Лена выключает в квартире весь свет и садится у окна с чаем, который остывает быстрее, чем она успевает его выпить. Привычка появилась не сразу — года два назад, кажется. Тогда она ещё сама себе удивлялась: зачем сидеть в темноте, если можно включить лампу и посмотреть сериал, как нормальный человек. Теперь не удивляется. Просто садится и смотрит, как в доме напротив одно за другим гаснут окна: сначала у Веры Павловны на пятом, у которой муж рано ложится, потом у молодой пары на третьем — эти вообще спать не ложатся раньше двух, значит, у них опять не работает роутер.

Она давно не проверяет, спит ли кто-то ещё в её собственной голове. Днём — да, справляется прекрасно: улыбается коллегам, отвечает на звонки бодрым голосом, даже шутит, причём не через силу, шутки правда смешные. А вот вечером, когда за дверью никого, можно позволить себе не улыбаться.

Она любила дважды. Один раз — так, как любят в семнадцать, когда кажется, что если тебя выбрали, то навсегда. Второй раз — иначе, уже зная цену, уже с оглядкой, но всё равно по-настоящему. Оба раза теряла. И до сих пор не до конца понимает, что из этого хуже: терять того, кто выбирает не тебя, или того, кто выбирает тебя, но не может остаться.

Про себя она думает, что это просто такая история. Не самая страшная, не самая красивая. Обыкновенная история одной обыкновенной женщины, которой пришлось учиться заново — сперва любить, а потом жить дальше без гарантий, что это того стоило.

Глава 1. Девочка, которая верила в чудеса

Лена выросла в городе, где к марту все уже забывали, что бывает солнце после четырёх часов дня, а весна начиналась резко, будто кто-то щёлкал выключателем: вчера ещё снег, сегодня — лужи и запах прелой листвы из-под сугробов. Отец работал на заводе слесарем, приходил домой уставшим и первым делом мыл руки так долго, что мать шутила: скоро кожу сотрёшь. Мать преподавала музыку в третьей школе, и дома вечно кто-то бренчал на пианино — то сама Лена, то ученики, которых мать иногда брала на дополнительные занятия прямо на дому, чтобы подзаработать.

Лена была громкой девчонкой. Не в смысле хулиганкой — просто смеялась так, что соседка снизу однажды поднялась с шваброй и постучала в потолок, а мать потом полчаса извинялась через дверь. В классе её любили без особой причины: не за оценки, у неё были средние, не за красоту, хотя это выяснилось позже. Просто рядом с ней было спокойнее — она умела слушать чужие проблемы так, что человек уходил с ощущением, будто его наконец услышали.

Была, впрочем, и другая Лена — та, что вела дневник в клеёнчатой обложке с замочком, ключ от которого потеряла в первый же месяц и потом просто выдирала страницы, когда хотела что-то стереть. В дневнике она писала не про мальчиков, как одноклассницы, а про страх — что не оправдает чьих-то ожиданий, что окажется недостаточно интересной, недостаточно нужной.

— Тебе бы поменьше книжек читать, — говорила бабушка, всегда с одной и той же интонацией, будто фраза давно выучена наизусть. — В жизни не бывает как в книжках.

— А вдруг у меня по-другому будет, — отвечала Лена, и бабушка только качала головой, но не спорила — знала, что бесполезно.

В семнадцать она уехала поступать в областной центр. Комнату сняли пополам с однокурсницей Олей — крошечную, с окном во двор-колодец, зато свою. В первый месяц Лена звонила матери каждый день, потом через день, потом раз в неделю — не потому, что забыла про дом, просто появилось столько нового, что времени на телефонные разговоры не хватало катастрофически.

Глава 2. «Я сейчас приеду»

Познакомились они самым обычным способом — на дне рождения одногруппницы, в тесной квартире, где на кухне всё время кто-то жарил картошку, а в комнате магнитофон играл слишком громко для разговора. Артём стоял у окна с незажжённой сигаретой — вертел её в пальцах, но так и не закурил — и спорил с приятелем, кажется, про футбол, хотя Лена в футболе не разбиралась и половину слов не поняла.

Она заметила его не сразу, где-то через час, когда все уже успели порядком захмелеть. Заметила, как он слушает — по-настоящему, не дожидаясь своей очереди говорить. Такое редко встречается в двадцать лет.

Поговорили они минут пять, не больше. Про оливье — Лена сказала, что его пересаливают всегда и везде, Артём начал доказывать обратное с таким жаром, будто на кону стояла его научная степень. Когда вечеринка закончилась, у неё в телефоне уже был его номер, записанный на салфетке крупным, скачущим почерком — видно, писал не глядя.

Списались через три дня. Она сама не понимала, почему не сразу — то ли забыла, то ли специально ждала, кто первым напишет.

Он: Привет

Она: привет

Он: как дела

Она: не очень если честно

Он: что случилось

Она: приболела, лежу дома

Он: адрес скинь, я сейчас приеду

Она перечитала это раза три, не веря — они и знакомы-то были час, если считать честно. Через сорок минут в дверь постучали. На пороге стоял Артём с пакетом, из которого торчали чай в пакетиках с малиной, пачка сока и — почему-то — её любимый горький шоколад, о котором она вообще никому не говорила.

— Ты откуда про шоколад узнал? — спросила она, ещё не отойдя от удивления, голос сел от простуды.

— Не узнал, — он пожал плечами, стягивая куртку прямо в коридоре, не разуваясь толком. — Наугад взял. У меня чуйка.

Просидел два часа. Заваривал чай неправильно — заливал кипятком прямо в кружку, забыв, что нужна вода погорячее, но Лена не стала поправлять. Рассказывал про своего кота, который считает себя собакой и приносит тапки. Ни разу не подошёл ближе, чем позволяли приличия, хотя пару раз она ловила его взгляд и понимала — хочется.

Уходя, он бросил через плечо, будто это ничего не значило:

— Выздоравливай давай. А то с кем мне про оливье спорить.

Дверь закрылась, а Лена ещё минут пять стояла в коридоре с дурацкой улыбкой, забыв, что вообще-то больна.