Read the book: «ТАКОГО ЛЕПСА! или ПОДУШКИ ТУТ НИ ПРИ ЧЁМ!»
Пролог
На Пипининском архипелаге, в море Тартарском, среди чудесных лесов и гор всё шло своим чередом. Давно прошли времена ссор пип римских и мим аглицких, миновали потопы, утихли вулканы, отступили ледниковые периоды. Жить бы да жить. Но нет!
Очередные свидетели конца света злорадно потирая ладошки навострили ушки и, открыв рты, приготовились вкушать светопредставление.
Началось. Именно здесь, на архипелаге. Странности, которые позже назовут самой необычной психодемией и мутадемией в истории Земли, не просто напугали, а переформатировали часть человечества.
Только в таком колоритном месте — с налётом недогламурного идиотизма и саркастичного пофигизма — могло появиться нечто, сумевшее изменить человечество.
Кому-то могло бы показаться, что никакая зараза не прилипнет ни к Зите и Паразите, ни к тёте Розе Махно, ни даже к Мойше Хрюковичу Тошно́те (тот самый житель Сарая с мозгами куродятла, о чём свидетельствовала даже всемирная книга Конецца)... Вообще к кому бы то ни было на Охотничьем острове. К таким персонам мало что липнет, кроме кэша из закромов родины. Казалось бы.
Но что-то прилипло! И не только в переносном смысле.
Они ведь не верили. И вы не верьте! Вы проверьте!
И как обычно всё началось с апокалипсиса, иными словами, через разоблачение, через срывание покровов.
И кто же мог это сделать?
Кто же ещё кроме Симеона Борзого?
Его масштабная статья в газете «Альтернатива мышиной возни» и в неправительственном журнале «НАША НЕРОДИНА» произвела именно тот эффект, какой обычно производит бомба, но здесь уместнее — петарда, если её уронить в курятник: все закудахтали, взлетели, переполошились, но при этом каждый решил, что понимает происходящее лучше всех.
Статья называлась сдержанно, почти интеллигентно:
«Пипининский апокалипсис: секретные материалы к вопросу о распаде человека и торжестве неведомой хрени».
Подзаголовок был, как и положено Симеону, скромнее некуда: «Свидетельства, документы, показания очевидцев Соснового острова, а также немного того, что власти предпочли бы утопить в сортире».
Читали все.
Даже те, кто обычно газет не читал, а только заворачивал в них сушёную воблу и щелёдку, вдруг обнаружили в себе повышенный интерес к журналистским расследованиям. Тем более что статья была снабжена архивами с потрясающими фактами: фотографии и видеоматериалы мутантов, документы и свидетельские показания о катастрофе. Не всё было снято качественно, так как петличная камера часто тряслась вместе с бегущим, падающим и сидящим в засаде репортёром или его сокомандниками.
В статье фигурировали двое жителей Соснового острова — под вымышленными именами Пипа и Попа. Но вымышлены были только имена. Всё прочее было настолько узнаваемо, что кое-кто, дочитав до середины, нервно налил себе настойки, кое-кто — перекрестился, а кое-кто, как Зита и Паразита, немедленно побежал пересказывать статью в перевранном виде, приписав ей ещё страниц двадцать того, чего там и близко не было, и, плюс ко всему, они ведь были соавторами и главными свидетелями. И надо весть эту разнести по секрету всему свету. Ибо бомба должна греметь!
Симеон писал:
«Видел я того мэра. Жуткое дело, скажу я вам. Не начальник, а гипнотизирующий административный кошмар. Вид у него был такой, будто сама власть решила сойти с ума, обрасти чем-то органическим, дополнительными руками, лапами и словами, получить полномочия и начать питаться избирателями. Во всех смыслах! Пассажиры парома, кстати, имели удовольствие наблюдать, как это существо поглощает людей без всякого уважения к уголовному кодексу, санитарным нормам и даже элементарному приличию».
А дальше следовало ещё лучше:
«Ночные же обитатели острова, которых в официальной документации можно было бы обозначить как “лица с выраженной утратой человеческого формата”, а по-простому — мутанты-упыри не умеют толком говорить, зато танцуют. Причём взаимодействуют они с лепсами (да-да, теми самыми полупевчими полуразумными птицами), которых многие воспринимают лишь как забавную оплошность эволюции. И танцуют вместе лепсы и упыри не ради искусства, а в попытке вернуть некоторым кровососущим особям человеческий облик. Не знаю, удаётся ли им это, но зрелище при луне выходит такое, что после него даже трезвость не помогает».
Намекнул в своей статье Симеон Борзой и на причастие ко всем загадкам Соснового острова троицы неназванных генералов — любителей легкодоступных денег да дамочек. Масштабы коррупции, начавшейся на архипелаге ещё около двадцати лет назад оставляли простор для воображения, но кое-какие материалы уже заставили задуматься о целевом использовании средств. Причём соучастие в освоении немалых сумм принимал участие тот самый мэр, мутировавший до такого состояния, что вместо банальной коррупции он теперь предпочитал коррупцию биологическую, моральную и интеллектуальную…
Борзой обещался назвать всех сопричастных поимённо в следующей статье, когда будут собраны оставшиеся материалы.
«Согласитесь, всегда проще отвечать на вопрос «кто виноват?», чем на вопрос «что делать?»
В этом принципе неопределённости сейчас приоритетным является второй вопрос, так как процесс стал неуправляемым, мутации на пороге, и нам стоит ждать не просто катастрофы. Мутадемия? Всё уже выходит за пределы Соснового острова. Это будет нечто грандиозное и совершенно непредсказуемое.
А ведь мутанты Соснового острова столь неоднозначны, что мы даже не можем себе представить последствий. Просто подумайте, что нам грозит: мы можем перестать быть людьми в нынешнем понимании человечности. Просто задумайтесь!»
Эти строки были перечитаны, заучены, перевраны, осуждены, прокляты, перепощены и растащены по всему миру быстрее, чем обычно расходятся слухи о разводе в неблагородном семействе пошлых и бездарных, зато вполне скандальных исполнителей околомузыкальной индустрии, типа Полипа и Пенепопы Кринжановских.
Многообещающая и весьма интригующая приписка «Продолжение следует и главные разоблачения тайн и секретов, развитие событий ждите впереди» взбудоражила всех. Страх и любопытство — двигатели человеческого внимания. На них и опирался Борзой.
Статья Борзого стала искрой, но пламя зажглось даже не там, где проводил своё расследование журналист-авантюрист, а там, где всё выглядело ещё не катастрофой, а праздником и балаганом. Всё это началось — на Охотничьем, в тот самый что тринадцатый День Пылесоса.
Этот достославный День проходил под влиянием лепсовой лихорадки. Нет, не болезни от лепсов. Это была болезнь от корысти, наподобие мифической допотопной золотой лихорадки.
Не ведая последствий наша вездесущая тётя Роза запустила забой замечательных птиц — лепсов — в промышленных масштабах, и чуть ли не сразу это стало отдельной отраслью экономики архипелага. Медики, химики, фармакологи и антиквары охотились за разными частями лепсовых тушек. Хоу Пи Дзуй, например, продавал органы и кровь лепсов, весьма полезные в деле омоложения организма. Иностранные коммерсанты наладили логистику и сбывали лепсовые товары по всей Земле. На лепсорынке царил дичайший ажиотаж.
— Люди думали, что набивают подушки лепсовым пухом, — сказал как-то доктор Пупельшнауцер, аки большой шар вкатываясь на авансцену и открывая занавес. — А чем на самом деле? Из-за дурацкой привычки превращать всё в товар, чем они набили своё подсознание?! Кто мог знать, что именно это станет триггером невиданных изменений? И кто бы мог подумать, что тётя Роза впоследствии станет первой жертвой странного явления на нашем острове?
Предчувствие общей беды однажды посетило неизменных сплетниц Зиту с Паразитой.
— Не время спать! — орала Зита.
— Долой подушатников! — выла Паразита.
— Смерть подлым лепсолигархам!
— На кол их!
— Подушки и перины опасны для здоровья!
— Выбрось подушку — получишь игрушку!
Вздорные старухи требовали от всех добропорядочных граждан выкинуть все подушки и перины. На их чудной перфоманс даже повелись несколько обывателей и выбросили.
Потом выяснилось, правда, что старух просто-напросто надули: подсунули подушки и перины не с лепсовым пухом, а фальсификат — с куродятловым и даже с кошачьим, собачьим и дзобачьим пухом. Выяснилось это после того, как Зита своим любопытным и острым носом проколола подушку, и оттуда посыпались не пёрышки, а клочья шерсти по цвету похожие на шерсть псов, обитавших возле клуба «Невухо-доносер».
Оказалось, что это тот самый Пи Дзуй решил подзаработать на ажиотаже и придумал столь простую схему. Но добиться от него возврата старухам не удалось, так как он смылся на материк, и уже там продолжил своё обогащение.
Зита и Паразита быстро закончили свою акцию, а выброшенные обывателями перины и подушки неожиданно пропали в неизвестном направлении.
Старые сплетницы таращили глаза и причитали:
— А кто ж это сделал?!
— Это происки Нюрона Печень!
— Тётя Роза всех отымела!
Стрелки перевели, и были таковы. Так сказать, компенсировали свои потери.
Тем не менее этот случай в некоторой степени повлиял на общественное мнение, и некоторые всё-таки встревожились и отказались от товаров из лепсов.
Но повернуть маховик не удалось.
Чиновники заболтали или попросту заигнорили тему лепсов, не признавая никаких рисков. Ведь лепсов развелось так много, что чиновники всех уровней разрешили их совершенно безнаказанный отстрел.
Начало катастрофы оказалось незаметным и каким-то даже потешным. И почти никто не понял, что это катастрофа. Да и вообще никто особенно не задумывался над происходящим, некоторые люди вообще стараются задумываться реже, чем стоило бы.
Впрочем, стоило ли называть это катастрофой? Или правильнее было бы обозначить это как возникновение нового?
Об этом и будет наш рассказ, лепс нас подери!
Часть 1. Наистраннейшее событие
1
То, что всё началось именно в День Пылесоса, впоследствии было воспринято как необычайный и крайне неблагоприятный знак.
— Символичненько! — говаривали вездесудачащие Зита и Паразита. — Следите за тётей Розой и её любовничками! Это они во всём виноваты! С них и станется!
Почему они и в чём конкретно, конечно, старухи умалчивали, но посев тревожных слухов свершился, и сытые старухи бежали дальше сеять панику.
Кто бы знал, что старухи-сплетницы окажутся в каком-то смысле пророками.
В жизни острова День Пылесоса был одним из важнейших праздников. Шёл уже сто тринадцатый год с того времени, как Ветхий Сыч, предок Дырявого Сома, обнаружил на берегу загадочный пылесос, положив тем самым начало новой эре в жизни острова. Заметим также, что Дырявый Сом, несмотря на прямое происхождение от Ветхого Сыча, всё-таки не был популярен в городе — хотя это было бы вполне уместно ввиду его родословной. Эта непопулярность усугублялась тем, что нашёлся, как обычно бывает в таких случаях, человечек, который, не имея способностей совершить что-то значительное, решил поддерживать собственную значимость именем великого предка и вылезти из грязи в стразы.
Это был брат Дырявого Сома — Широкий Бу.
В отличие от своего двоюродного брата и троюродного дяди, Широкий Бу был человеком очень общительным. Главным же его личным достоинством было умение никогда не говорить людям правду в лицо. Сам он, конечно, называл это иначе: талантом делать комплименты.
Похвалы и лесть он расточал всем мало-мальски значимым ничтожествам, которые, разумеется, неизменно присасываются к великим мира сего, что даёт доступ к кормушке власти. Широкий Бу умудрился жениться на дочери мэра, за чем, конечно же, последовало его избрание в число первых людей города — в Городской совет.
В отличие от предыдущих празднований было много лепсовой тематики.
— Помимо украшений в стиле пылесосания важно украсить город лепсолетением! — была дана установка исполнительным властям.
Нарядно одетые горожане большой толпой явились на тот самый берег, где когда-то был найден легендарный пылесос. Тут уже всё было готово к празднованию. Все… нет, почти все, кто должен был участвовать в представлении, уже облачились в карнавальные костюмы. На трибуну взошли все… нет, почти все виднейшие горожане.
Не было видно только троих знатных горожан: тёти Розы Махно, её мужа и По Ивановича.
— Мы же говорили! — громко на всю улицу шептала Зита.
— Эти махновцы испортят праздник! — шипела Паразита.
Центральная трибуна, где разместились гости праздника и репортёрский корпус, была установлена неподалёку от богатого квартала Жориных Пипугеев, где, кстати, проживали и Махно-Забубённые, и По Иванович.
Передвижная трибуна, на которой размещались все самые уважаемые, знаменитые и богатые граждане города, в этом году висела в воздухе. Её нёс дирижабль, конечно же, выполненный в форме огромного пылесоса.
Несмотря на то, что на празднике присутствовал гость из администрации президента: Н.Н.Инкогнитто. Говаривали, что сей чрезвычайно влиятельный персонаж всегда каким-то чудом умудрялся оказываться там, где вот-вот должно было что-то случиться необычное. Ещё говаривали, что тётя Роза имела секретные контакты с Инкогнитто, настолько секретные, что все посвящённые в этот секрет, понимали, что гость будет нервничать, если самая обаятельная и привлекательная леди города не явится на праздник.
Мэр города, естественно, боялся, как бы со стороны Инкогнитто не воспоследовали действия по изменению политической обстановки — и не в пользу самого мэра. Тем более, что этот влиятельнейший человек сказал мэру по приезду:
— Политик всегда думает и решает совсем не тем местом, что простые граждане, и даже не тем местом, что человек разумный. Ведь своих кресел политик добивается не головой — кто же будет сидеть в кресле головой вниз? Политики, вероятно, вообще выродились в особый вид граждан. Когда для человека важнее то, на чём он сидит, тут уж головой рассуждать нет ни возможности, ни надобности. Потому не разочаруйте меня! Покажите себя с иной стороны.
Мэр был прирождённым чиновником, даже имя его было характерно для бюрократа: Суринн-Корр Упсофф. И он, как и все ему подобные, считался технократом и хозяйственником. Действительно, всё он делал весьма технично и по-хозяйски: пришёл, увидел, распределил, присвоил, освоил и т.д. Но так, что никто и не подкопается.
У него была одна особенно значительная черта: чистые руки. Не то, чтобы он взяток не брал — совсем наоборот! Просто руки он постоянно мыл и чистил. Не в том смысле, что он постоянно торчал возле умывальника, а в том, что в некоторых щекотливых ситуациях он чрезвычайно удачно умывал руки. Хотя походный умывальник всегда за ним носили его секретари.
Для нашего мэра, как и для любого бюрократа слова «ответственность» и «брать» отстояли очень далеко друг от друга. Брать он любил, а ответственность, по правилам менеджмента, надо вешать на других. А на крайний случай всегда сгодится какой-нибудь козёл отпущения.
И именно этому прохиндею с чистыми руками предстояло разруливать всю эту катавасию.
Мэр неоднократно посылал за пропавшими, но телефон По Ивановича не отвечал, а муж тёти Розы, Тудор Муфтович Махно-Забубённый, не знал, где его жена, жутко волновался, ругался и приходить на праздник в праздничном настроении отказывался.
Упсофф снарядил двоих полиционеров к дому По Ивановича, потому что в такой ситуации недолго было и до скандала, а во время праздника скандалов, конечно же, желать могли только Зита с Паразитой. Потому к сплетницам приставили дополнительного полиционера в штатском.
Ждать По Ивановича было необходимо ещё и потому, что именно он должен был играть роль Пылесоса. Его костюм главного Пылесоса из поролона одиноко висел в гримуборной. Все прочие костюмы уже были надеты на соответствующих исполнителей, и они, потные и злые, кидали проклятия всеми пупками мира в адрес прогульщика.
Прождав положенные пятнадцать минут, решили отдать важнейшую роль Стасяну. Он, как назло, случился тут под рукой. Кроме того, роль досталась ему ещё и потому, что он происходил из семьи, связанной с пылесосом тотемным родством. Это отдельная легендарная история, заслуживающая отдельного и достаточно утомительного повествования.
Одним словом, нашему герою отвертеться не удалось.
И он оказался добровольно-принудительно впихнут в костюм, провонявший праздниками настолько, что слово «дышать» тут вообще ставилось под сомнение. Эти жуткие запахи не выветрились ещё с тех пор, как три года назад один почётный гражданин, пожелавший остаться неизвестным, до того накачался веселящей настойкой «Пылесосень» из корней дерева вау-вау, что в самый щекотливый момент сходил по-маленькому, не выходя из костюма. Не помогли даже многочисленные стирки, которыми занималось всё женское население города в течение двух лет.
После того как нашли замену, мэр дал отмашку.
Церемония открытия Дня Пылесоса началась.
Как обычно, мэр и Широкий Бу начали с патетических патриотических речей: о том, чем явился в жизни города тот достославный день, какую важнейшую роль сыграл пылесос для будущего не только города, но и всего мира, а также о том, как жители города вносят неоценимый вклад в культурную и научную жизнь не только страны, но и всей цивилизации…
Не станем приводить полностью все слова и речи первых лиц города и вдаваться во все глубинные смыслы этих словесных потоков, орошавших патриотические сердца горожан своим высоким пафосным слогом.
Выдержать это испытание народ смог исключительно потому, что за спинами выступающих происходило цирковое представление: дрессированные жонглёры, собаки-акробаки, котяки-фокусняки и прочие чудеса эквилибристики и эквилибристика чудес.
Затем потомок Ветхого Сыча в костюме дикаря — в холщовой юбке, правда, поверх летнего костюма, — изображал своего предка, возящегося с Пылесосом, роль которого исполнял Стасян. Эта часть церемонии была ключевой.
Вы спросите: что мог почти час делать с пылесосом Широкий Бу?
Ответим: возиться.
Как гласила легенда, Ветхий Сыч пытался применить пылесос самыми различными способами. Проще говоря, занимался ерундой.
В вульгарной версии легенды, запрещённой магистратом, повествовалось о том, что Ветхий Сыч нашёл немало таких способов, которые порядочному цивилизованному человеку, вроде Широкого Бу, было бы просто стыдно показывать.
В конспирологической версии вообще пылесос был на самом деле инопланетным прибором. Но эту версию высмеяли даже Зита с Паразитой, ведь слухи и сплетни тоже должны придерживаться новостного и политического мейнстрима.
Но во всех версиях было главное: Ветхий Сыч был чрезвычайным фантазёром.
Тем не менее, несмотря на бедность собственной фантазии, в этот день Широкий Бу блистал новыми находками в области нестандартного и всё же относительно пристойного использования пылесоса. Никаких матерных пупков.
Стасяну оставалось лишь крутить руль, жать рычаги и кнопки внутри костюма-конструкции и проклинать По Ивановича с его проблемной любовницей, из-за которых ему пришлось переживать всё это представление.
Каждое его новое действие Широкого Бу публика встречала громом оваций и восторженных криков…
И лишь в самом конце возни бока у Пылесоса заискрились — якобы заработал аккумулятор, как в легенде. В этом году обошлись без морзянки. Широкий Бу заговорил в дышло пылесоса. Его голос разнёсся по динамикам по всему берегу:
— Люди всей планеты! Вас приветствует Великий остров! Теперь мы с вами единая цивилизация!..
И ещё полчаса пафоса, символизирующего тот исторический момент, когда пылесос непостижимым образом заговорил на ультракоротких радиоволнах.
После этого, как и было обещано в программке, на сцену выпустили столичных знаменитостей — Полипа и Пенепопу Кринжановских.
Публика заволновалась, зашепталась, надеясь увидеть не артистов, а сразу их измены, развод, алименты и раздел имущества воочию. Слухи о распаде этого неблагородного, но весьма скандального семейства уже не первую неделю не сходили со страниц жёлтой прессы. И потому многие вполне справедливо решили, что Кринжановские прибыли не только за немалым гонораром, но и затем, чтобы посредством совместного пения доказать: семейная лодка их наткнулась не на айсберг, а совершила вполне себе сильный манёвр в область ещё более глубокого кринжа.
Для такого случая они подготовили наикрутейшие каверы наикрутейших допотопных песенок в стиле диско-попс. Всё это, разумеется, подавалось как новое слово в искусстве, хотя на самом деле было скорее старым криком моды, переодетым в перья и усиленным электричеством.
Кринжановские решили выступать в птичьем стиле. Вместо одежды они были полностью облепленные перьями лепсов. Перья переливались, блестели, а встроенные ультрафиолетовые лампочки подсвекчивали наряды до необычайного блеска. Казалось, будто на сцену выпорхнули не эстрадные проходимцы, а два экзотических существа из тех времён, когда у искусства ещё была хоть какая-то эстетика.
Но потом Полип завыл голосом страдающего самовара, Пенепопа затрясла всем, чем природа, пластическая медицина и продюсерская фантазия снабдили её для сцены, и стало ясно, что перед публикой всё те же Кринжановские — пошлые, бездарные, зато вполне профессионально скандальные.
Сначала они испортили (или исполнили — кому как больше нравится) песню про любовь, что оказалось похожим одновременно на гимн разводу, рекламу слабительного и плач по утраченному контракту. Затем была песня про вечность, под которую оба так извивались, будто хотели не столько выразить чувства, сколько вытрясти из зрителей остатки стыда.
И вот тут случилось то, чего, в сущности, следовало ожидать.
Скандальные звёзды не могут не держать марку.
Во время особенно энергичного танцевального припева оба внезапно повернулись к зрителям задом и затряслись с таким бесстыдством, что блюстители административного кодекса уже состряпали материал на десяток статей на тему испанского стыда и пиндосского кринжа. Выяснилось, что они без одежды, что обнаружилось во время самого нагибательного па.
— Пупки наружу?! — вскричали Зита с Паразитой, моментально оказавшись рядом, словно предчувствуя скандал. — Это неприемлемо! Позор! Куда смотрит мэр? Ага, мы видим, куда смотрит мэр! Да в пупок он и смотрит, старый развратник! Пупочные извращенцы!
Особенно опозорился Полип, потому что его срам, до того существовавший в основном как слух, намёк и предмет внесудебных сплетен, вдруг оказался заметен и невозможен к развидению.
Ценители современного искусства потом утверждали, что на одном из концертов в столице с него уже слетали то ли штаны, то ли стыд, то ли срам. Но тогда случившееся не представили как дерзкий перформанс.
Тут же, на берегу, среди народонаселения попроще, даже предводитель аристократов Нюрон Печень выразился предельно ясно: срамота пупочная!
Пенепопа, заметив народное оживление, взяла особенно высокую ноту и одновременно так резко дёрнула тазом, что с неё самой едва не сползли остатки художественной концепции.
Зита и Паразита моментально привели свои стратегические средства массового поражения мозга в боеготовность.
— Я же говорила, что они уже развелись! — заорала Зита так, будто сама только что заверила соответствующие бумаги у нотариуса. — А они не развелись, а РАЗВЕЛИ!
— Да! — взвизгнула Паразита. — Это же раздел имущества в прямом эфире! Причём имущество у Полипа, а раздел у Пенепопы!
И обе старухи, захлёбываясь восторгом от своих многомысленных словоблудий, пошли распространять отснятое с самого выгодного ракурса видеосвидетельство и комментарии к нему с огромной скоростью, будто всё уже заранее репетировали, будто они с продюсером уже были в коллаборации. Спустя две минуты половина берега уже знала, что Кринжановские развелись, сошли с ума, продали одежду, обмазались лепсовыми молОками, обклеились перьями лепсов для омоложения и теперь, вероятно, к чему-то приклеются своими пупами.
Публика подпевала также бурно, но с нотой ржаки и сарказма. Мэр и приближённые пытались сохранить серьёзность и даже делал вид, что всё происходящее — высокое столичное искусство. Но и тут ржака победила.
Сами Кринжановские ничтоже сумняшеся продолжали трясти срамотой. Полип подтягивал перья туда, куда уже нельзя было ничего подтянуть без вмешательства инженеров и хирургов. Пенепопа улыбалась своей знаменитой улыбкой женщины, которая неоднократно хоронила репутацию, но всё ещё считала себя на вершине любых иерархий. Вместе они, как правильные нарциссы, довели номер до конца и даже раскланялись, как будто не опозорились, а совершили акт культурного подвига. Перфоманс же ж!
Но этот скандал, как ни старались Кринжановские, всё же не перебил скандала воспоследовавшего.
Ибо полиповы пупок и причиндалы народонаселение, прямо скажем, видывало.
А вот то, что приключилось с тётей Розой и её любовниками… Рядом с подобным даже столичная срамота выглядела почти невинным недоразумением.
Пока публика проникалась патриотическим энтузиазмом, а потом ржала над Кринжановскими, в городе зрело нечто неописуемое и неудобоваримое.
Мэр всё сильнее нервничал, своей чиновно-клановой пятой точкой чуял неладное и уже что-то шептал своим секретарям и в свой особый телефон.
Рядом с мэром всё сильнее хмурился Инкогнитто.
